Подобно льду, подобно пламени

— Джинн… Воздух, вздрогнувший под отчаянным криком Гуннхильдр, теперь был совершенно глух. В мгновение ока умолкли говорливые птицы, рябь Сидрового озера перестала биться о мостовые балки, потому что стих даже свободный мондштадтский ветер, встревоженно осел в листве цуйхуа в ожидании. Кэйа же судорожно сглатывал, сверлил немигающим, пронизанным морозным потрясением взглядом подругу и не находил слов: она тяжело, медленно дышала, старалась унять дрожь нижней губы и сжимала нервно пальцы до следов-полумесяцев на нежных ладонях. В ушах садняще звенело. Джинн выглядела потерянно, загнанно и тускло, будто в глубине души всё же верила, что могла ошибиться: надумать лишнего, беспочвенно оклеветать Дилюка и навлечь на себя его обиду или гнев… лишь бы ожоги и шрамы на деле оказались обыденными отметинами с тренировок или заданий, полученными проворным юношей по неосторожности, глупости или самонадеянности. Всё, чего желала Джинн — быть неправой в своих догадках: она лелеяла крошечную искру надежды, искала в Кэйе добрую усмешку или успокаивающий взгляд, но видела лишь прорывающуюся наружу тоску, дерущее изнутри сожаление и огромную, едва ли не рубящую изнутри боль. И в некогда чистой бирюзе её глаз теперь тенью лежала горечь, а еще — совершенно Джинн не свойственная, но заметная, вязкая, глубоко затаившаяся ярость. Альбериху от всего этого с каждой секундой становилось всё дурнее. — Рагнвиндр… — низко прорычала Джинн, сводя брови к переносице. — Джинн, — осторожно позвал Кэйа, — не надо, это наши с Дилюком проблемы, не вмешивайся. Прошу. Гуннхильдр вдруг замерла и метнула холодный взгляд закипающей злобы в его сторону. — Не вмешивайся? — она сделала шаг навстречу, но остановилась вновь, — ты говоришь мне не вмешиваться? Я промолчу, а в следующий раз начну говорить только на твоих похоронах, когда Рагнвиндр снова сделает что-то такое?! Почти всё в Кэйе болезненно кричало в яром желании прекратить тираду Джинн, но что-то цепью стягивало горло и не позволяло сказать ни слова. Он слушал и видел, как выточенная вежливость и аристократические манеры тонули в её злости, оставляя от себя лишь тень. — Как… Как он посмел, Кэйа? Как он посмел сделать такое с тобой? — Она заметно дрожала от разочарования и не скрывала срывающегося голоса. — У него была на то весомая причина… — Нет, — перебила Джинн, мотнув головой. Она обхватила себя руками и сжала челюсти, на короткое мгновение замолчав. — Даже слушать не хочу. Нет такой причины, что оправдала бы подобное зверство в отношении самого близкого человека, понимаешь? Ты для него семья, ты — всё, что у него осталось, Кэйа! По щеке девушки вдруг скатилась одинокая слеза, и Джинн стёрла её ребром ладони с таким раздражением, будто эта мимолётная слабость лишала её слова всякого веса. Кэйа резко вдохнул и в несколько размашистых шагов оказался рядом, заключил подругу в объятия, не понимая, кто нуждался в них больше. Кэйа держал Джинн, загнанную, раздосадованную и сломленную, и сам тонул в каком-то особом ощущении — в отчаянной нежности, боли и одновременно с тем в благодарности. Девушка, уткнувшись носом ему в плечо, сдавленно всхлипывала, комкала ткань рубашки и с бескрайним сочувствием прижималась ближе. У Кэйи на ресницах поблёскивали обратившиеся в лёд мелкие капли, морозно обжигающие веки. Утренний бриз, казалось, очнулся, и теперь молчаливо обнимал обоих. — Прости, мне не стоило, — тихо начала Гуннхильдр, жмурясь и качая головой, будто отгоняя от себя тяготы мыслей, — правда не стоило так говорить. Кэйа вздохнул, повёл плечом и невесомо коснулся пшеничных волос, успокаивающе поглаживая затылок. — Он бы закончил начатое, попадись я ему на глаза, — мимолётная горькая усмешка тронула губы Альбериха, и он почувствовал, как внутри что-то с ледяным треском ломалось снова и снова, пронзая изнутри. Кэйа терялся в щемящем чувстве, признавая это вслух. — Ты права, Джинн. Ты права. Джинн вообще редко бывала не права. Ожоги уродливыми пятнами огибали пальцы, запястья и ладони. Для Кэйи они успели стать клеймом уличённого изменника и предателя, для Дилюка — знаменем разорванной связи, что строилась годами на беспросветной лжи. Красные и обугленные местами раны стали кривой, но недвусмысленной точкой, финальным аккордом для их окончательно разрушенной семьи. Теперь Альберих едва ли не с маниакальным удовольствием наблюдал, как воспоминаниями о неугасающей ненависти и разочаровании его душил каждый шрам, оставленный Дилюком. И Кэйа его не винил. Зато самого Кэйю съедало гнусное чувство вины перед Джинн: она, светлая и чуткая сердцем, всегда была рядом. Прикрывала их, безрассудных молодых рыцарей, в боях, латала вечерами раны, ворчала, но беззлобно и заботливо, с сестринской нежностью. Их всегда было трое: серьёзный не по годам и иногда чрезмерно ответственный Дилюк, самовольный авантюрист Кэйа, то и дело влипающий в неприятности, и Джинн — мудрая, добрая и всегда поступающая по чести. Она крепко любила их, бесконечно сильно и всей душой, а потому терялась сейчас в своем унынии: за боль, за несправедливость, за то, что слишком многое поменялось и прежним уже не будет никогда. — Что бы ни произошло, — мягким и слегка хриплым шепотом произнесла Гуннхильдр, — я дорожу вами обоими. Всегда. У Кэйи тут же в горле завязался и засел раздосадованный, отчаянный, едва ли не истерический вопль. Альберих замер, затаив дыхание, и с силой сжал челюсти до зубовного скрежета. Он надеялся, что Джинн не отстранится от него сейчас, не увидит потупленного затуманенного взгляда и болезненного излома бровей. Склизкий голос вины зашипел где-то внутри вновь, ядом полз по артериям куда-то к сердцу и терзал его тонкими льдинами, оставляя мелкие кровоточащие царапины. Джинн не должна была быть очередной жертвой его обмана, ведь сама бы она никогда не солгала ни Дилюку, ни самому Кэйе. Она всегда всецело доверяла им обоим, бережно хранила у самого сердца сокровенные тайны, ни разу не нарушила данного слова. Она — оплот честности и надёжности, и будто бы подразумевалось, что это должно быть взаимным. А потому Джинн обязана была узнать всё до последней капли: начиная от того, как Кэйа оказался под крылом Крепуса Рагнвиндра, и заканчивая тем, почему каждый шрам и ожог Альберих принял как справедливое наказание. Джинн бы поняла Дилюка и отбросила бы наконец сочувствие к человеку, который его совершенно не заслужил. Но она не знала. Она не знала, а потому жалела обоих — и Дилюка, потерявшего всю свою семью в один день, и Кэйю, в некоторой степени ставшего тому причиной. Она не знала, а потому злилась на Дилюка, что изувечил человека, стоявшего с ним плечом к плечу с самого детства. Она не знала, а потому обнимала Кэйю в жесте поддержки и нежности, и ему от собственной многолетней лжи становилось тошно. Но Кэйа молчал. Он не столько оберегал Джинн, сколько себя самого — от очередного приступа гнева близкого человека и горького, затягивающего разочарования в его взгляде. И от собственного эгоизма хотелось сдирать кулаки в кровь, биться головой о стены и кричать, пока не сорвется голос. — Снова мы с Люком доставили тебе хлопот, — усмехнулся Кэйа, уняв дрожь, на что Джинн отстранилась, отошла на пару шагов и оценивающе взглянула в его лицо, но, кажется, не заметила неискренности. — Прошу простить, уважаемая Гуннхильдр, больше этого ни в коем случае не повторится! — шутливо откланялся в реверансе Альберих. Губы Джинн тут же тронула лёгкая улыбка, постепенно переходящая в тихий задорный смех. — Что-то никогда не меняется. — Глаза Гуннхильдр переливались в солнечных лучах оттенками чистого майского неба, а на щеках были заметны ямочки. — За это я вас и люблю. Кэйа выдохнул и в очередной раз убедился: да, слёзы совершенно не были Джинн к лицу. Ей бы сиять улыбкой и игривым прищуром, смеяться, не зная забот, и быть обласканной мягкими мондштадтскими ветрами. — Знаю-знаю, — Кэйа качнул головой, ухмыльнулся и ненадолго замолчал. Выверенное внешнее спокойствие норовило дать трещину, расползшись морозным следом по шее, но виду он, конечно, не подавал, хоть и держался из последних сил. — Не волнуйся так, хорошо? У нас всё будет в порядке, а вот лишние седые волосы тебе не нужны уж точно. — Я искренне верю, что всё решаемо, правда, — Джинн кивнула, — но пожалуйста, дай слово, что не пойдешь сейчас на «Рассвет». Хотя бы ради меня, если осторожность не в твоих привычках. — Торжественно клянусь, госпожа Гуннхильдр! — не упустил возможности попоясничать Альберих, но порыв посетить винокурню всё же и впрямь списал со счетов.

***

Они простояли на мосту какое-то время, наблюдая за утками, что качались на едва заметных волнах, разгоняемых ветром. По водам Сидрового озера скользили блики, бросали яркие отблески на камни моста и сливались в замысловатые узоры. Что-то никогда не меняется. Всё было настолько привычным в своей размеренности, что события той злосчастной ночи казались дурным ведением, окутанным дымкой полудрёмы. Под бризами Мондштадта нет места распрям, крови, едким слезам, обугленной коже, ненависти и страху. Здесь в воздухе ощущается легкий запах спокойствия; здесь ветра поют песни, прославляя свободу и непобедимую силу духа; здесь в вине рождается пусть и не истина, но чистая лирика, искренняя поэзия. Мондштадт — город свободы, и Кэйа еще никогда прежде не чувствовал себя в нём настолько чужим. — Кэй, — позвала его Гуннхильдр, заставив вынырнуть из размышлений, как из ледяной воды и вопросительно взглянуть в ответ. — Приходи сегодня на наше место, если захочешь поговорить.