Подобно льду, подобно пламени

Мондштадт выглядел умиротворенным. Центральная площадь была окутана рыжими закатными лучами, что бронзой ложились на пинакли собора Барбатоса, отражались игривыми бликами в витражах и терялись в замысловатых каменных плетениях окна-розы, а длинные тени вальяжно ползли по каменному мощению лестничных сходов. Бриз носил по воздуху семена ранних одуванчиков и отголоски нежного благоухания сесилий. Переливы птичьих стай тонули в облаках, возвращались к земле далекими отзвуками и растворялись в будничном шуме переулков. Мондштадт выглядел умиротворенным, но вместо смеха, задорных песен и удивительных историй, лившихся в слегка дурманящем шлейфе вин, теперь всюду были слышны только погасшие в страхе голоса и сплетни о мрачных событиях последних дней. На крыше штаба Ордо Фавониус хрупкой, отстраненной тенью сидела Джинн, обхватив колени руками. С нечитаемым выражением лица она смотрела куда-то сквозь черты родного города и нервно кусала губы: утром Кэйа так ничего и не ответил. Он лишь кивнул как-то отрешенно и обессиленно, тихо поблагодарил и упорхнул в мгновение ока — так выглядят скорбное сомнение. Но Джинн продолжала ждать и надеяться, что сможет узнать сегодня хотя бы малую часть произошедшего. Она поднималась сюда намного чаще, чем стоило бы примерному рыцарю. — Благодарю вас за заботу, госпожа Карпилья, но я вынуждена отказаться от сопровождения, — юная Гуннхильдр склоняется в коротком благодарственном поклоне и мягко улыбается. Сама Карпилья же выглядит обеспокоенной, смущенной и раздосадованной одновременно, и, оглянув девушку с головы до ног, охает, сводя брови к переносице. — Джинн, дорогая, не сочтите за грубость, ‐ нежно говорит она, — но столь юной даме не стоит блуждать по улицам в одиночку в такое время. Забота приятным далеким теплом отзывается в груди, но сейчас она была очень уж некстати: задерживаться здесь совершенно не хотелось. Джинн нервничает, сжимает пальцы, но не меняется в лице, уверенно держит любезную улыбку и ровной, выверенной интонацией успокаивает торговку: — Поверьте, каждый рыцарь Ордо Фавониус способен за себя постоять, и я не являюсь исключением. Переживания ни к чему. — Нисколько не подвергаю это сомнению, — кивает та в ответ, — но все же… По комнате, топя в себе суету и многочисленные голоса, вдруг разносится гулкий низкий звон: часы били одиннадцать. — Ох, простите, вынуждена вас прервать, — пользуется моментом Джинн, — мне действительно нужно спешить: отчеты по плановому патрулированию должны быть готовы к завтрашнему утру. Инспектор Эрох очень принципиален, когда дело касается пунктуальности, вам наверняка известно об этом. Предлоги покинуть нагоняющие тоску званые ужины Джинн всегда находит с такой легкостью, что где-то в глубине сознания бестией брыкается совесть: рыцарю не подобает лгать. Но корсет сжимает ребра, подол длинного платья тянет к земле, надменность едва знакомых людей и пьяные светские беседы бьют нескончаемыми потоками по ушам, и все, чего Гуннхильдр хочется — поскорее оставить шумный зал, выпорхнуть в сумрак и скрыться. — А-а, — понимающе, даже сочувствующе тянет Карпилья и поджимает губы, — как же вы правы, этот инспектор Эрох… Не подумайте, я ни в коем случае не критикую действия представителей Ордена, — она прижимает руку к груди и качает головой, — но инспектор и впрямь бывает той еще мигренью. Во время переоформления документов только и слышала, что нерасторопности мне не занимать… Оно, может, и так, но эту бесконечную волокиту в одиночку прочитать-то трудно, не говоря уже обо всем остальном. В общем, — она щелкает языком и морщит нос, — даже от воспоминаний сразу мурашки по коже бегут. Чего вам совсем не желаю. Джинн, признаться, во многом ее понимает, а потому соглашается искренне (хотя посмеивается все же из вежливости) и спешит откланяться: — Главное, что все разрешилось в вашу пользу. Желаю приятного путешествия и удачной торговли на новых землях, госпожа Карпилья. — Спасибо вам, — Карпилья благодарно сжимает руку Джинн в своих ладонях. — Берегите себя и пожелайте Фредерике скорейшего выздоровления. — Непременно. Да направит вас ветер. Джинн машет женщине на прощание, оставляет шум разговоров и звон бокалов позади, ступает за порог и вдыхает тихую прохладу ночи. В синей тьме червонным золотом блестит молодой серп луны, звезды сверкают, бросая игривые прозрачные отблески, а ветер мягко обнимает девушку за плечи. Она позволяет себе улыбнуться благосклонной погоде, погружаясь в едва уловимые ароматы, восторженно смотрит на то, как пух облаков оплетает светящаяся кайма, а потом вдруг наспех скидывает тесные туфли, берет их в руку, крепко сжав каблуки, и пускается в бег по узким улочкам. Тяжелая ткань платья с пыльным шорохом скользит по земле, и Джинн на ходу, не останавливаясь и не замедляясь, подбирает её к бедру — по коленям тут же расползается бойкая прохлада. Каменные плиты, успевшие остыть после захода солнца, холодом отзываются в босых ногах, но Гуннхильдр упорно движется вперед, старается дышать ровно, как учили на тренировках — легкие все равно горят, но отчего-то в этом чувствуются азарт и свобода. Резвый ветер треплет волосы, шкодливо крадет ленту, что связывает их в высокий хвост, и пшеничные локоны тут же падают к шее. Джинн щурится, заливисто смеется игривой стихии и выглядит неподдельно счастливой, когда здание, что за последние годы стало ей роднее дома, наконец показывается из-за поворота. Она загнанно здоровается со стражниками (конечно, в письменном виде с личной подписью Фредерики Гуннхильдр оповещенными о прибытии дочери после отбоя), желает им лёгкой смены и, отдышавшись, заходит в штаб. В казармы она поднимается быстро, цепляясь тонкими пальцами за перила и перескакивая ступеньки, но старается не шуметь, чтобы не разбудить сослуживцев. Когда она отворяет тяжелую дверь, тепло просторного помещения приятно ложится на исколотые прохладой щеки. Губы вновь трогает улыбка, растворяясь в тишине. Пылинки вальсируют в лунном свете, заглядывающем в окна и скользящем по умиротворенным лицам молодых рыцарей, и Джинн замирает на мгновение, чувствуя, как в области сердца щемит безграничной нежностью. Она безмерно, всеобъемлюще любит это место, любит этих людей. Она, кажется, счастлива. Наивно и искренне. Джинн мягкой поступью подходит к своей кровати, оставляет под ней обувь, вслепую расстегивает пуговицы платья, развязывает ленты корсета и облегченно выдыхает, когда сбрасывает наконец эти вычурные парадные одежды. С легкой тенью раздражения Гуннхильдр смотрит на тафтовую ткань и потирает следы от рукавов, оставшиеся на коже. На заправленной постели аккуратной стопкой лежит снаряжение для тренировок: свободная льняная рубашка, бриджи, портупея и несколько бинтов на случай, если рукоять снова оставит ссадины на ладонях. Джинн позволяет себе взглянуть на руки: мозоли на нежной коже видны даже в полумраке. Она вздыхает, мотает головой и возвращается к главному: парочкой тонких металлических заколок закрепляет непослушную прядь пушистой челки у самого уха, наспех надевает рубашку, даже не притронувшись к шнуровке на воротнике, натягивает на ноги носки, бриджи и легкие сапоги. Одежда сидит на Джинн как влитая, ощущается так легко и правильно, что девушка едва сдерживает восторженный возглас, по-детски прижав руку к растянутым в довольной улыбке губам. Луч с нежностью касается лица Гуннхильдр, и та поднимает взгляд на ближайшее окно: месяц, далекий и яркий, медленно всходит в зенит и резвится теперь в бирюзе глаз мягким золотистым отблеском. Пора выдвигаться. С осторожностью ступая с носка на пятку и почти не дыша, Джинн идет к выходу из жилой комнаты и тенью выскальзывает в коридор. В штабе плотной дымкой лежит тишина, ночной караул у кабинета магистра уже клюет носом. Кивнув самой себе, она медленно движется к лестницам, ведущим на крышу, но уже у первой ступеньки замечает сверкающий замок на двери и замирает, пропустив вдох. Джинн опускает плечи и чувствует подступающее разочарование, но все равно подходит ближе и, приложив ухо к шершавому дереву, вслушивается. От стен по ту сторону отражается смех, едва слышный, сдавленный (наверное, чтобы стража ненароком не услышала), но узнаваемый: бархатная хрипотца и звонкая прохлада, что смешиваются воедино и звучат консонансом. Джинн выдыхает: ее всегда ждут. Она садится на корточки, спешно вытаскивает из волос невидимки, проталкивает одну из них в замочную скважину, согнув податливый металл свободного края под прямым углом, а из второй наскоро делает отмычку. Рыцарям не подобает уметь такое. Но тонкие пальцы ловко и на удивление быстро справляются с преградой: замок, жалобно щелкнув, открывается и оказывается в цепкой хватке. Джинн кладет его в карман, встаёт и отворяет дверь. В ночной тишине скрип несмазанных петель звучит почти оглушительно, но он тут же тонет в свежем потоке ветра, заливистых трелях зарянок и двух голосах, сдавленных смехом. Джинн видит их со спины: стоя у южной стены и опираясь на парапет, Кэйа и Дилюк крупно содрогаются от приступов неудержимого веселья, хватаются за плечи друг друга и толкаются локтями. — Люк, ты же понимаешь, — давится в беззвучном хохоте Кэйа, — что если не брать в расчет вариант, где ребята из караула нас снимают и за шкирку тащат прямиком к Варке, то это, — он указывает пальцем на опускающееся крыло стоящей рядом мельницы, а потом роняет руку на широкое плечо Дилюка и утыкается в нее же лбом, задохнувшись очередным смешком, — наш единственный относительно безопасный путь на землю? — Если это по-твоему относительно безопасно, — хрипит в ответ Рагнвиндр, — то мне страшно даже подумать, какие еще варианты успели посетить столь светлую голову. — Никаких, если соврать и не поведать о мимолетной идее оседлать огненного феникса. Дилюк на мгновение будто бы перестает дышать, в неверии смотрит на названного брата и тут же взрывается гоготом в голос; Кэйа подрывается в суетливой попытке зажать ему рот ладонью, а потом и самому себе: невозможно сохранять лицо, когда Дилюк Рагнвиндр отчаянно борется с удушливым порывом смеха и с треском проигрывает. Джинн наблюдает за ними молча, с широкой улыбкой, полной солнечного тепла, и чувствует, что она на своем месте. Гуннхильдр подходит крадучись, слегка согнув колени, хитро щурясь и, подобно выпрыгнувшей из засады кошке, выверенным движением хлопает друзей по плечам: — Попались! Улица эхом возвращает два громких вскрика. Джинн смеется заливисто и ярко, но вспоминает про стражу у входа в штаб и старается вести себя потише. Рыцари, увидев подругу, выдыхают с заметным облегчением. — Плакала наша скрытность, — шипит в притворной обиде Кэйа. Волна веселья тут же накрывает девушку с головой, и, шепнув сдавленное извинение, Джинн захлебывается ею, забавно морща нос. — Ты меня в могилу когда-нибудь сведешь! — О, поверь, лучше тебя самого с этим никто не справится, — Дилюк, двинув бровями, толкает его локтем, — фениксовый всадник. Кэйа, кажется, даже краснеет кончиками ушей. — Ты на чьей стороне вообще?! — смешливо фыркает он, широко улыбается, обнажая ряд белоснежных зубов, и толкает Дилюка в ответ. — Если об этом начнут ходить слухи в кавалерии, я за себя не ручаюсь. Джинн наблюдает за шутливой перепалкой, не скрывая радости: иногда им всем нужно было побыть вдали от обязанностей, ответственности и титулов. По крыше расползаются все новые и новые игривые бессмыслицы, и Гуннхильдр прерывает друзей, когда они снова лезут друг другу в лицо, подобно маленьким детям: — А как же благодарность спасительнице? — она вздергивает аккуратный нос и упирается руками в бока. — Джентльмены в беде могли полагаться только на чудо, мельницу и, если я ничего не перепутала, на пламенную птицу, — Кэйа скрипит зубами и короткое мгновение удерживает на Джинн убийственный взгляд, — а помощь в моем лице подоспела внезапно. И вовремя, раз у вас еще целы кости. Джинн достает из кармана тяжелый замок и протягивает его на ладони, заставив парней отвлечься друг от друга и переключиться на предмет. Металл поблескивает под лунными лучами, сверкает хитро и почти маняще. Рыцари переглянулись. — Ты что… выкрала ключ? — спрашивает Дилюк тихо, и на его лице красуется искреннее недоумение. У Кэйи же где-то в глубине радужки зарождается восторг, расползающийся морщинками-лучиками по коже. — Думай лучше, гений, — хихикает он и забирает механизм с раскрытой ладони самодовольно ухмыляющейся Гуннхильдр, — пропажа ключа обнаружилась бы в два счета, а вот… — он вертит замок в руках, рассматривает корпус и скважину с внимательным прищуром, отгибает дужку, и в искреннем изумлении поднимает брови и присвистывает в своей манере. — Ого, Джинн, да ты меня удивляешь! Дилюк смотрит то на улыбающуюся Джинн, то на пораженного Кэйю, пока в алых глазах не мелькает тень осознания. Он мрачнеет. — Архонты, — Дилюк сжимает пальцами переносицу, — только не говорите, что Джинн Гуннхильдр теперь портит имущество Ордена. — Ничего я не портила! — отзывается она мгновенно, на что Рагнвиндр только закатывает глаза и грозно хмурится. — Эй, полегче, капитан Брюзга, — Кэйа стеной встревает между ними, загораживает Джинн спиной и непривычно серьезно смотрит на Дилюка. — Во-первых, она снова вытащила нас из передряги, за что ей огромное спасибо, верно? — с нажимом говорит он. Дождавшись сдержанного и слегка смущенного кивка, Кэйа подмигивает подруге через плечо. — А во-вторых, сам взгляни, — он передает предмет брату, — механизм в полном порядке. Чистейшая работа. Дилюк недоверчивым взглядом окидывает обоих, пока, наконец, не решается проверить сам. Замок выглядит совершенно целым: ни вмятин, ни царапин, ни деформированной дужки. Рагнвиндр уверен, что затвор сработает ровно и безотказно, стоит только надавить на дужку. Он хмыкает. — Шпильки спасли вас от нелепой смерти, а меня — от лишних вопросов со стороны руководства, — подает голос Джинн. — Думаю, я все же попрошу Гарри вернуть должок да побыть нашим сподручным, но уверен, что госпожа Гуннхильдр повторила бы свой триумф, не окажись парнишки с ключами поблизости, — заключает Альберих. Кэйа светится довольной улыбкой. Дилюк с подозрением прищуривается, выискивающе всматривается в его лицо и, наконец, понимает: — Да ты же гордишься! — он усмехается и щелкает Кэйю по носу. — Научил младшую дурному, а теперь радуешься, будто это величайшее достижение! — О нет, коллега, наш союз раскрыт! — Кэйа бойко оборачивается к хихикающей в кулак Джинн и хватает ее за руку. — Тактическое отступление! По крыше штаба снова разносится волна едва сдерживаемого задорного смеха. Кэйа с какой-то особой, присущей лишь ему грацией проскальзывает мимо Дилюка и тянет Гуннхильдр за собой, в сторону северо-восточной турели. Он ловко перебирается через парапет одним размашистым движением, помогает Джинн подняться следом и проводит ее по коньку крыши — волнуется, хоть и знает, что она прекрасно справилась бы сама. Они резво движутся к краю и плечом к плечу садятся прямо на черепичный скат, смеются, держась друг за друга, а спустя несколько мгновений их обоих со спины обнимают сильные теплые руки. — Вы невыносимы, — выдыхает Дилюк с бархатной улыбкой на губах и закрывает глаза. — Но ты нас все равно любишь, — спрашивает-утверждает Кэйа, и на Дилюка выжидающе устремляются взгляды: теплая бирюза и небесная прозрачность. — Но я вас все равно люблю, — кивает он, не задумываясь ни секунды. От Дилюка пахнет дымом, виноградом и лимонной цедрой, от Кэйи — утренней свежестью и лавандой. Так пахнет дом. Они, беззаботные и счастливые, вместе смотрят на темное полотно, украшенное многочисленными звездами, греются теплом друг друга, ищут где-то вдали рисунки созвездий, и почему-то Джинн уверена, что именно это называют уютным спокойствием. Она улыбается, потому что знает, что под небосводом всегда будет место для них троих. Теперь же Джинн сидела здесь совершенно одна. Освещенная меланхоличным отблеском догорающего заката, она в молчаливой задумчивости рассматривала статую Барбатоса, что величественно возвышалась над городом и сотни лет без снисходительности, но с необъяснимой заботой наблюдала за тем, как там, внизу, протекает своим чередом жизнь. Пока в Мондштадте сменялись целые поколения, на статуе разве что местами прорастал редеющей зеленью мох. Анемо Архонт бережно хранил в раскрытых ладонях дремлющие ветра, молчаливо провожал скользящие по каменным одеяниям янтарные лучи, и отчего-то именно сейчас Джинн видела его другим: по-особому трепетным, но глубоко печальным. — Наверное, — сказала Джинн тихо, зная, что не получит ответа, — это очень тяжело, да? — она вздохнула, и где-то под сердцем болезненной колкостью вступилась тоска. — Скольких вы потеряли за века, если мы умудряемся терять за считанные дни? Невысказанный вопрос искрил в воздухе: боятся ли боги одиночества?

***

Деревянная дверь тихо скрипнула ближе к семи часам, и Джинн не нужно было оборачиваться на едва слышные шаги, чтобы узнать в них Кэйю. Она облегчённо выдохнула. — Ох, как неловко, я заставил даму ждать, — донесся из-за спины шутливый, карикатурно вежливый голос. Занятия по этикету Кэйа и Джинн не любили, пожалуй, в равной степени: Альберих терпеть не мог настолько жесткие рамки формальностей, Гуннхильдр же, будучи наследницей древнего клана, с раннего детства обучалась основам декорума. За годы уроков унылые книги о том как превратить простое приветствие в обмен почестями ей осточертели и теперь лишь вызывали головную боль. Впрочем, деваться от этого все равно было некуда, так что молодые рыцари отводили душу, ерничая между собой. — Прошу простить мне мой дурной тон, госпожа Гуннхильдр. В несколько широких выверенных прыжков по конькам крыши Кэйа оказался рядом с Джинн, и до неё донесся аромат свежеиспеченного теста со сливочно-пряными нотками. Гуннхильдр вдохнула глубже и подняла взгляд: Альберих протягивал ей небольшую бумажную упаковку (кажется, так заворачивали еду на вынос в таверне «Кошкин хвост») и виновато улыбался. — Любимый перекус в качестве извинения для дорогой подруги, — пояснил Кэйа, и Джинн робко, но с благодарностью приняла подарок. — Ты наверняка пропустила из-за меня ужин. Альберих знал её, как родную, но сам теперь казался каким-то загадочно далеким в своем отчуждении. Джинн дернула уголками губ в ответ: вышло как-то нервно, опечаленно и жалко. Она кивком пригласила Кэйю сесть рядом. Кэйа никогда не умел ей отказывать. — Мне стоило прийти раньше, — тихо начал Альберих, прочистив горло и оставив напускное веселье. Он выглядел помято: лента, связывающая волосы в хвост, ослабла, и пряди теперь беспорядочно выбивались, падали на сутулые плечи замысловатыми волнами; губа блестела мелкими кровавыми трещинами, на костяшках рук виднелись свежие ссадины и расцветающие гематомы. — Стоило, — кивнула Джинн, — но сейчас ты здесь. Это важнее. Кэйа встретил ее внимательный взгляд: в глубине глаз таилось что-то невесомо-тоскливое, подобное незажившей ране, сквозящее блеском слезы в зрачке; и отчего-то совсем еще юная девушка казалась Кэйе сильно старше, опытнее и мудрее него самого. — Я хочу знать, Кэйа, — сказала она серьёзно, — хочу знать все. Кэйа нервно сглотнул. Он чувствовал, как по руке звенящим блеском полз иней: огибал причудливыми зигзагами кончики пальцев, танцем бродил по ладони и стремительно разрастался выше, к плечу и груди, поближе к стонущему в отчаянии сердцу. Хотелось выть. Он бросил небрежный взгляд вниз, на мощеные улицы Мондштадта, и каменные плиты вдруг показались ужасающе манящими, источающими сладостное избавление. Слюна была вязкой и почти горькой. Глотнуть воздуха напоследок, оттолкнуться от края крыши, отправив себя в последний полет — все казалось простым и понятным, и дальше наступило бы блаженное ничто: ни сожалений, ни саднящей боли ожогов, ни льда, вырывающегося наружу непокорными всполохами. Но Джинн, их бойкая, смелая, любящая Джинн, сидела рядом в терпеливом ожидании, и Кэйа вздрогнул от одной лишь мысли о том, как сузились бы в холодном испуге ее зрачки, а голос сорвался бы в отчаянии вновь. Он остался неподвижным. — Кэйа? — девушка наклонила голову, вглядываясь в лицо напротив. — Ты в порядке? Он запоздало кивнул, но в носу снова встал терпкий запах гари, перемешанный с морозной свежестью, и было в этом фантомном отголоске ужаса что-то пригвождающее к земле, опаляющее глубины сознания и топящее в непроглядной темноте, озаряющейся лишь изредка языками алого огня. Горло сжалось под спазмом подступившей тошноты, а от ледяных пластин, терзающих тело, болью исказилось лицо. — Я не могу, — Кэйа судорожно мотнул головой, взлохматив синеву локонов, зажмурился и сжал кулаки, царапая кожу ногтями, — прости, не могу пережить это снова. — Кэй, — брови Джинн тронул болезненный излом, — ты можешь доверять мне. Он прекрасно это знал. Но страх, когтистой хваткой цепляющийся за запястья, удерживал до ломоты крепко, не давал даже шелохнуться и отравляющим одиночеством сжимал ребра. — Мой последний порыв искренности кончился весьма плачевно, — выдохнул Альберих. Джинн окинула беглым взглядом ожоги и рубцующиеся раны, и расчётливый ее вид Кэйю, признаться, приободрял: в ней не было ни низменной жалости, ни напускной снисходительности, ни интереса на грани авантюризма — только искреннее сочувствие и забота, по-семейному трепетная. Семью Кэйа терял уже не единожды, и еще одного раза вынести не сможет. — Я не причиню тебе вреда, — голос Джинн звучал убаюкиваще, в нем сверкала расшитая золотом нежность, и в правдивости слов сомневаться не приходилось, и все же… — Знаю, Джинн, но… — он неопределённо пожал плечами, сжал губы в тонкую линию и старательно игнорировал завязывающийся в горле ком. — Взгляни, — перебила Гуннхильдр, указав на пустующие портупею и набедренные ножны, — я оставила все в штабе: ни меча, ни кинжала, ни тренировочной шпаги — ничего. Стихии мне неподвластны, а руки… — Джинн отложила сверток в сторону и укрыла леденеющие ладони Кэйи своими — теплыми и мягкими. Он кратко вздрогнул плечами, вспомнив о неконтролируемых отметинах зимы на собственной коже, но Джинн лишь улыбнулась, что-то высматривая внимательно в зрачке-звездочке. — Вот так. Видишь? Ты в безопасности. Ты в безопасности. Непроглядная тьма и ужас, обрамленный ядовитым пламенем, расступались перед голосом Джинн Гуннхильдр, и все казалось таким ничтожным и незначительным, что Кэйа не сдержал сдавленного всхлипа. Жест заботы прост, но Альбериха едва ли не складывает пополам, когда мысль о Джинн, изо всех сил старающейся обеспечить ему спокойствие, коснулась его разума. Кэйа сжал ее ладони в ответ в немой благодарности и в чистой, всеобъемлющей любви, и в ней постепенно растворялся тонкий инеевый блеск, превращаясь в прохладную влагу. Кэйа хрипло шептал: «Спасибо, спасибо, спасибо». Совесть царапала когтями сознание: «Но ранит не только меч».

***

Они молчали какое-то время. Ветер целовал кожу приятной прохладой, тревожил легкую ткань рубашек, гулял в волосах и, казалось, что-то очень тихо напевал. — Знаешь, — шепотом заговорил Кэйа, отведя взгляд, но не выпустив ладоней Джинн из собственных, — я поделился кое-чем сокровенным, но выбрал для того совсем уж неподходящий момент, — он чувствовал, как на уцелевших ресницах под повязкой белесым сиянием разрастался снег, и хрипло хмыкнул. — Люк… Ты и сама в курсе, Джинн: если вспылит, то не остановится. Я сам на себя навлек беду, тут нечего сказать. И винить некого. Джинн слушала внимательно, не прерывая, разве что смотрела на Кэйю с тоской и почти физически ощутимой болью, хмурилась иногда, шумно втягивала носом воздух и качала головой. — Кэй, — она протянула руку к повязке, но Кэйа отшатнулся, как от вспыхнувшей вдруг искры. Там кривым и глубоким пятном тянулся ожог, оставленный пламенеющей ладонью: окровавленными лучами полз через переносицу ко лбу, кипел волдырями на щеке и нижнем веке, а одним неровным краем и вовсе выходил на скулу. — Не надо, зрелище из приятных, — с горькой улыбкой отозвался Альберих, и Джинн в ответ одарила его тяжёлым раздосадованным вздохом, но покорно опустила руку обратно. — Рагнвиндр тебя изувечил, — сказала она, и в том, как прозвучала в тишине вечера фамилия, таилась глубокая обида на грани разочарования, — но ты продолжаешь винить только себя. Почему? На небе загорались первые звезды, подмигивая бледным сиянием. Винить Дилюка не получалось, потому что Кэйа в глубине души знал, чем обернется их разговор. Надежда мягко касалась сердца, и искренней, почти наивной верностью дышало что-то глубоко внутри, но Кэйа знал. Знал и оказался прав. Злости не было. Была только растущая с каждой минутой потаенная скорбь, смятение и одиночество, а по позвоночнику неустанно вычурными узорами расходился холод. — Потому что, — выдохнул он, рассматривая зарождающиеся узоры на небосводе, — я тоже бы так поступил, окажись на его месте. Джинн вновь нахмурилась, поджала губы и устало отвернулась к площади. — На тебе нет живого места, Кэйа, — сказала она тихо, смотря на скучающую в лунном блеске статую Барбатоса. — Знаю, ты всегда выходишь сухим из воды, но это ведь совершенно иное, правда? И если все это он оставил тебе лишь за попытку поделиться сокровенным… — Джинн неопределённо дернула подбородком в сторону Кэйи, сдавленно замолчала, и профиль юной Гуннхильдр вдруг тронуло скорбное сожаление, пропитанное где-то у корня ядом, предназначенным для другого человека. Она на мгновение опустила глаза, и Кэйа почувствовал, как шелохнулись в дрожи ее пальцы. — Это переходит все границы. Ты оправдываешь Дилюка только из глубокой любви и уважения. Она вновь обратила взгляд к Кэйе, и тот понял, что между ними повисло «полюби и уважай себя самого», так и не облеченное в слова. Джинн, гласом разума взывающая к нему, снова была права, но что-то отчаянное очерчивало вокруг стену из льда — прочную и холодную до сжатых челюстей. Он погряз в угрызениях, погряз так, что темнота уже затягивала его по самую макушку, хватала за волосы и тащила еще глубже, на дно. Кэйа самозабвенно позволял пламенеющим ранам напоминать о том, каким его теперь видел самый важный некогда человек. Он не понял, когда поверил в это и сам. — Может быть, — сказал Альберих, подавляя горькую усмешку. — Но ты и сама знаешь, что он всегда поступает по справедливости, не так ли? Лицо Джинн застыло в неверящем испуге, губы приоткрылись, едва заметно подрагивая, а брови взметнулись вверх. — Справедливость?.. — изумленно спросила она, сжав ладони сильнее и вглядываясь в исстрадавшееся лицо. — Ты правда думаешь, что это справедливо? Кэйа, ты доверял ему… Горло стянуло шипастым узлом, и Кэйа едва удержался от сиплого истерического смешка. Доверие, как же. — Ох, Джинн, знала бы ты, о чем говоришь… — он осторожно освободился из рук Гуннхильдр, положил локти на острые колени и позволил себе взглянуть на Архонта ветра, как чуть ранее сделала Джинн, но в пустых каменных глазах не нашел ничего, разве что отголосок мнимого осуждения. Божественный дар на бедре кольнул кожу новым приступом разочарования. — Люк мне тоже доверял, как самому себе, или, может, еще больше… Это и сыграло с ним злую шутку. — Кэйа почувствовал ошарашенный взгляд Джинн, кивнул то ли ей, то ли самому себе, и болезненно зажмурился, переходя на шепот. — Ожоги со временем затянутся, а тот шрам, что оставил я — никогда. Тишина звенела и била наотмашь, оставляя в голове неприятный гул, и на короткую секунду Кэйа пожалел, что пришел и позволил себе говорить. Нельзя было втягивать Гуннхильдр, нельзя было допустить, чтобы Дилюк в ее глазах выглядел ужасным человеком, а сам Кэйа — невинным. Но вскоре Джинн скорбно вздохнула: — Прошу, прекрати это. Не существует чего-то ранящего сильнее, чем стихия родного человека, обращенная против тебя самого. Сердце бесилось в мольбе сказать правду, потому что ее хрустальная беспрекословная преданность и вера были почти невыносимы. Тягучий страх остаться один на один с миром, то и дело рубящим душу острым светом звёзд, отступил и на краткое мгновение и позволил вздыбиться честности — так надо, так правильнее, она поймет. Но Кэйа скрипнул зубами, и наваждение в то же мгновение рассыпалось в мелкую звёздную пыль. — Джинн, — позвал он, ухватившись за промелькнувшую надежду в глазах напротив, — однажды я расскажу тебе все с самого начала, но не сейчас. Не знаю, когда это случится, но прошу: дождись того меня, который будет готов. Она смотрела на Кэйю неотрывно, будто старалась заглянуть в покрытые мраком уголки его разума. Беспокойные зрачки метались по лицу в поиске ответа, очерчивали повязку и выглядывающий из-под нее обожженный узор, путались в обугленных ресницах и блуждали в голубой печали радужки, но тщетно: Кэйа не мог дать ей большего, чем уже сказал. Но надежда в глазах юной Гуннхильдр не погасла. — Дождусь, — кивнула она, и выглядела так, словно дает священную клятву. — И обещаю, что останусь на твоей стороне. И Кэйа почти верил ей.

***

Дверь в очередной раз за вечер внезапно скрипнула и тут же оглушительно ударилась о каменную стену. Звук гулкой волной пошатнул воздух и разбудил в молодых рыцарях краткий всплеск тревожных мыслей: Джинн и Кэйа, тронутые волной мурашек, опасливо переглянулись и приподнялись, высматривая вошедшего: это был молодой рыцарь, весь взъерошенный и загнанный. Его грудь вздымалась от тяжелого дыхания, а глаза обеспокоенно метались по крыше ордена, старательно выискивая, по всей видимости, их двоих. Кэйа почувствовал, как сжавшееся на мгновение сердце успокоилось и забилось в прежнем темпе. Он, выдохнув, поднялся на ноги. — Гарри! — Джинн, последовав примеру друга, тоже встала, и приветственно вскинула руку вверх. Она помахала стражнику, привлекая его внимание, и Гарри, наконец, заметил: он в спешном смущении кивнул и, подорвавшись, направился к ним. — Вы здесь, слава Барбатосу, — лепетал он, но голос, далекий от облегчения, подрагивал; Кэйа же чувствовал озоновый шлейф тревоги, расползающийся по крыше туманным покрывалом. Чем ближе подходил Гарри, тем отчетливее читалось в его лице замешательство. — Давайте возвращаться, и лучше побыстрее: в штабе какой-то переполох. Кэйа тут же ощутимо напрягся, стиснув зубы: не к добру. Он, небрежно спрыгнув на каменную крышу, свел брови к переносице, задумался и взглянул коротко на оставшуюся позади Джинн: в ее взгляде Кэйа встретил недоумение, подобное собственному. Слишком много дурных вестей за один день. — Переполох? Что стряслось? — пытливо спросил Кэйа, чувствуя, как по затылку пробегался то и дело знакомый, почти привычный холодок. — Не уверен, по правде говоря, — протянул Гарри и подал руку Джинн, когда та, сложив опустевший свёрток несколько раз и спрятав его в карман, осторожно перелезала через мерлоны, — кажется, Эрох решает какие-то налоговые проблемы, но… Не то чтобы я в этом разбирался, конечно, — он мотнул головой, слегка взлохматив жесткие русые волосы, — но мне думается, что мирные переговоры не ведут, крича на всю округу, — Гарри кивнул в ответ на благодарность Джинн и придержал дверь с вежливым «после вас», пропуская вперед товарищей по мечу. — Что-то серьёзное, — хмыкнула Гуннхильдр, едва переступив порог, и звук тяжелым эхом отразился от стен, вторя стуку сапог. Она обернулась через плечо, чтобы взглянуть на Кэйю. — Думаешь?.. — Дракон, да, — кивком отозвался он, и охрипший в одночасье голос был пропитан траурной усталостью. Кэйа старательно смаргивал воспоминания, въевшиеся глубоко под кожу: кровь, алым маревом залившая землю, мертвенное стекло глаз Крепуса, сузившиеся от ужаса зрачки Дилюка и собственный вопль, застывший в горле ледяным отчаянием. Губы сжались на мгновение в тонкую линию, нервно вздрогнув. — Еще долго будем разгребать последствия. — Инспектор весь на взводе из-за инцидента, — Гарри, весьма обеспокоенный обстоятельствами, наконец закончил звенеть связкой ключей, поправил замок и в несколько спешных шагов преодолел разделяющие его и Кэйю ступеньки. — Может, господин Эрох злится, что придется декларировать о случившемся самолично, а? Как считаете? — Зная его нелюдимость и любовь к работе за семью печатями — вполне возможно, — согласно усмехнулся Кэйа. — Да и язык у магистра Варки подвешен куда лучше, наверняка Эроха зависть одолела. Из-за спины послышался тихий смех стражника, а Джинн, развернувшись, раздраженно шикнула: — Рано или поздно ты поплатишься за свой острый язык, Кэйа, помяни мое слово… — Молчу, командир, молчу, — поднял Кэйа ладони в защитном жесте и улыбнулся ей. Строгость и некая холодность — то, что Джинн подходило, но ощущалось инородно в ее природной доброте. Они продолжали спускаться, перекидываясь малозначительными фразами и догадками, пока, наконец, ступеней, стройным зигзагом выводящих с крыши в коридор, не достиг голос толпы. — Что там… О, Архонты, — Джинн, шагнув на сверкающий чистотой пол, тут же остановилась, и от внимания Кэйи не укрылись взметнувшиеся в изумлении плечи. Превозмогая замешательство, Гуннхильдр бросила недоуменный взгляд на стоящего позади всех Гарри. — Там что, Орден в полном составе? — Я же сказал: переполох. Да и мало кто такое представление захотел бы пропустить. Джинн убийственно уколола его ледяным взглядом — Гарри выглядел теперь виноватым и опешившим, но молчал. — Да ладно, Джинн, малой дело говорит, — хохотнул Кэйа. Гомон расходился по стенам, дребезжал в углах и маняще тешил любопытство, и Альберих, под нечленораздельное возмущение подруги, проскользнул мимо нее в коридор. У возвышающейся к потолку массивной двери в кабинет, казалось, действительно собрались почти все: от совсем зеленых нововобранцев до координатора ордена. Гул толпы звенел огромным множеством голосов. Рыцари, подобно маленьким детям, едва ли не прижимались ушами к стене и двери в попытке разобрать, что происходит по ту сторону, заглядывали то и дело в замочную скважину, толкаясь плечами, и активно перешептывались. Из кабинета доносился приглушенный спор, и Кэйа решил подобраться ближе. — Веселитесь? — отсалютовал он соратникам с вальяжной улыбкой. В ответ моментально послышались радостные приветствия: Кэйю в рядах ордена дейстельно любили — за легкомысленно-задорное бунтарство, отважность и простоту. Он боялся думать о дне, когда и они увидят в нем гнусного и подлого предателя, что погряз в жестокости и лжи. Голоса вокруг постепенно сливались в однообразные восклицания: — Да тут все того и гляди взлетит на воздух! — Совсем что-то инспектор себя не контролирует! — Уж не знаю, что они там обсуждают, но оба живыми не выйдут, зуб даю! Очевидно, происходило что-то из ряда вон выходящее. Интерес взял верх над осторожностью, трепетом оседая где-то в животе, и стоило Кэйе поравняться с дверью, как прогремевший из-за нее клокочущий вопль раздражения заставил всех присутсвующих замолчать и опасливо отступить. Альберих обвел людей взглядом, кивнул и жестом призвал оставаться на расстоянии, а сам подошел почти вплотную. Рядом будто бы из ниоткуда возникла нахмурившаяся Джинн. Друзья переглянулись в немом диалоге и прислушались. — Сейчас же прекратите этот фарс, господин Клиффорд, иначе я буду вынужден выставить вас за дверь! — почти кричал поглощенный яростью Эрох, и от привычного пафосного тона, расписанного превосходством, не осталось и следа. — Можете пытаться заткнуть рот кому угодно, но на мое молчание даже не надейтесь, инспектор, — ядовито отвечал ему глубокий голос, и Кэйа вдруг нахмурился: не узнавал. Он в неозвученном вопросе взглянул на Джинн, но та лишь поджала губы и отрицательно покачала головой. — Вы закостенелый лжец, подлец и трус, и едва ли это большая тайна. — Довольно! — гаркнул испектор. — Я не потерплю перехода на личности. Вы и так позабыли все грани приличия, пора бы уже остепениться. Послышался сдавленный удар — кажется, ладонями о дерево столешницы. — Правда глаза режет, Эрох? Что-то многое вы себе позволяете в отсутствии Великого Магистра, и я буду молиться всем Семерым, чтобы его соседская дипломатическая миссия не затянулась надолго. Печетесь об имидже, когда на другой чаше весов человеческие жизни? Увольте. Доверие к рыцарям будет потеряно, как только Монд узнает правду о вашей двуличной натуре. И полетите вы отсюда, инспектор, пылая головой, так и знайте. — Это еще что за чертовщина, — пробормотал Альберих и тут же замолк: дискуссия в кабинете никак не затихала. Рыцари позади выжидающе смотрели на Джинн и Кэйю, но ближе не подходили и хранили тактичное молчание. — Документы уже подписаны, оглашение запланировано на завтра, и пустые угрозы этому не воспрепятсвуют. А вы, Аксель, молитесь лучше, чтобы на вас не было заведено дело о клевете. Разговор окончен. Голос Эроха почти выровнялся, но даже с расстояния в нем все равно чувствовались блеклые оттенки истерической злобы, и мысли о причинах отвлекающим роем метались в голове Кэйи. — Не путайте меня своей бюрократией, она бессильна перед честью, — парировал, если Кэйа расслышал верно, Аксель Клиффорд. — Вы роете себе могилу, и будьте уверены: в этом вам рано или поздно помогут. На мгновение воцарилась гулкая тишина — такая, что не предвещает ничего хорошего. Джинн коротко выдохнула, обернулась и жестом приказала остальным разойтись по коридору, обведя его в два резких движения рукой — такие условные знаки регулярно использовались рыцарями в разведке. Толпящиеся у кабинета покорно пришли в торопливое движение, и Кэйю охватила гордость за Гуннхильдр и ее выверенный авторитет среди рыцарей. — Выведите его вон, господа, — мрачно оттзвался Эрох, нарушив молчание. — Нам больше нечего обсуждать. Неуверенные шаги слились с лязгом доспехов в нестройную мелодию, и Кэйа нашел себя зажмурившимся в ожидании драки. Но не было ни звона мечей, ни ударов кулаков, ни сдавленных болезненных стонов: послышалась лишь неразборчивая шуршащая возня. — Не забудьте подыскать еще одну полку в своем пыльном архиве, — ответил инспектору самодовольный приближающийся голос, и Кэйа с Джинн едва успели отпрянуть от двери, прежде чем та открылась с тонким скрипом. На пороге показались Вират и Атос, держащие под локти солидной внешности мужчину. Идеальная выправка выдавала в нем благородное происхождение, губы были растянуты в ухмылке, и лицо венчал взгляд безумного победителя. Кэйю пробрала мелкая дрожь. Он видел похожий взгляд множество раз в пылу сражений, когда посекундно ныли изнеможденные мышцы, пот капал с кончика носа, а сталь звенела кровавым триумфом. Он видел похожий взгляд единожды в свете летнего заката, когда, выронив тренировочный меч, лежал на мокром прибрежном песке и смотрел на впервые одолевшего его в спарринге Дилюка. Но такого взгляда он не видел никогда. Молодые рыцари кивнули стражникам в вежливом приветствии, когда те прошли мимо и направились к лестнице на нижние этажи. Аксель шел спокойно и не оказывал сопротивления, но рыцари все равно держали его крепко, до вмятин-складок на выглаженной белоснежной рубашке. Ложь, подлость, трусость, двуличие — слова Клиффорда звучали повторяющимся набатом, рокотали в ноющих висках и смешивались с «думай, думай, думай же», но в конце концов лишь оставляли от себя настойчивую болотистую неопределенность. Вы роете себе могилу, и будьте уверены: в этом вам рано или поздно помогут. Эрох далеко не из тех, кто боится пустых угроз: его надменное величие и безукоризненные знания собственных сил и полномочий были непробиваемым щитом, способным отразить удар клеветников. Но Аксель Клиффорд сумел словами приставить нож к горлу инспектора, встревожив в нем позабытое пронзительное волнение. Значит, он был абсолютно прав. — Дела плохи, — шепнул Кэйа. Он, не моргая, жадно провожал удаляющегося незнакомца и отчего-то знал, что больше никогда его не увидит. — Все уходит глубже, чем я думал. — Упомянули завтрашнюю декларацию, — кивнула Джинн и бросила на спускающихся мужчин прощальный взгляд. Она выглядела собранной и внимательной, но в мягкости черт лица пряталась усталость. — Не будем терять бдительности. — У вас большие проблемы, господа, — раздался из-за спины леденящий голос инспектора. И Кэйа на мгновение перестал дышать. Голос Эроха, подобно когтям ястреба, въедался под кожу, кровавыми подтеками выпуская наружу непокорную тревогу. Альберих чувствовал, что бежать некуда: их поймали, так глупо, безыдейно и почти наивно, и все проворство так не вовремя будто бы рассыпалось в пыльное ничто. Он ненавидел это оцепенение всеми фибрами души, до злобных слез в уголках глаз и дерущего изнутри разочарования. — Прошу простить за беспокойство, — ровно вдруг отозвалась Джинн. Среагировав почти молниеносно, она развернулась, выправилась, одернула кратким движением ткань рубашки и отдала традиционное для Ордо Фавониус воинское приветствие, — Джинн Гуннхильдр, запрашиваю предписание на запасное снаряжение. Кэйа замер, громко сглотнув. — Вольно, Джинн Гуннхильдр, — отдал команду Эрох, осмотрев девушку с ног до головы. — С чем связан запрос? Джинн тихо и коротко кашлянула в кулак, прочистив горло, и будничным тоном заговорила: — С утерей основного снаряжения в ходе планового патрулирования, инспектор, — она обвела рукой пустую портупею, чем едва не заставила Кэйю подавиться воздухом. — Приношу извинения за внезапный визит, не хотела отвлекать вас от дипломатической беседы, но обстоятельства, как вы можете заметить, имеют срочный характер. Взгляд Эроха выражал легкое недоверие, но Джинн держалась уверенно и серьёзно. В конце концов инспектор цокнул языком, качнул головой и перехватил поудобнее картонную коробку — Кэйа косился на нее с опасливым любопытством. Инспектор кивнул: — Я сегодня же сообщу архивариусу Минчи о необходимости выдачи вам списанного комплекта снаряжения для временного использования. — Благодарю вас, инспектор. Я свяжусь с госпожой Минчи после завтрашнего мероприятия. Кэйа смотрел на Джинн неотрывно, и в ее изворотливости видел, будто в зеркальной глади, собственное отражение. И от этого вдруг стало непривычно тошно до горечи на языке. Он не испытывал былой гордости, потому что теперь знал как нельзя лучше: он не хотел для Джинн такой судьбы. Он не мог позволить ей погрязнуть в удобной полуправде, окутывающей мягким лоснящимся шелком. Джинн нельзя увериться в том, что такая жизнь — проще и понятнее, потому что Кэйа знал: это — коварная в своей простоте иллюзия, притягательная и глубокая, словно морская леденящая синева. Однажды за все придется заплатить по счетам. — Так и поступите, Гуннхильдр, — Эрох ответил ей, казалось, из вежливости. — И вот еще что: не советую вам двоим — с нажимом отметил инспектор и обвел Джинн и Кэйю нечитаемым взглядом, — искать лишние проблемы. Всех остальных присутсвующих за дверью моего кабинета тоже касается, но вас — особенно. Помяните мое слово. После этого Эрох размеренным шагом двинулся к лестнице, оставив Джинн в легком смятении, а Кэйа же, не придав его речи особого значения, наконец, смог мимолетно заглянуть в коробку: в сложенной плотной ткани он узнал парадный мундир с серебрящейся вышивкой: такой носит он сам и носил Дилюк… и Альберих тут же застыл, силой заставив себя не издать ни звука. На мундире горячим алым пятном сиял знакомый до каждой царапины Пиро Глаз Бога. Тонкая корка льда стянула ладони, и кожа щипала от морозных укусов. Пылкие воспоминания резью зажглись в каждом шраме, и голос, погребенный пеплом обреченности и разочарования, кричал где-то в глубинах истерзанного сознания. Пламя — игривое, теплое, родное. Пламя — пожирающее плоть, яростное и смертоносное. Пламя любящего. Пламя ненавидящего. Пламя — живое, но оставленное позади. Зрачки Кэйи сузились, превратившись в остроконечные точки на в блеклой синеве радужки, нижняя губа подрагивала в неверии, и все внутри будто укрылось ледяными рвениями буранов: за ребрами что-то болезненно ныло тоской, страхом, непониманием и рыхлым унынием. Эрох все отдалялся, и стук каблуков его классических туфель сливался с гулкими ударами сердца. Лёд разрастался по коже, подобно трещине на тонком стекле, а Альберих только смотрел вслед уходящему инспектору, не моргая. — Кэйа, у тебя льдины на лице… — тихо ахнула Джинн, и Кэйа, повинуясь внутреннему голосу, тут же отвернулся и быстро зашагал прочь, прямо к казармам. — Постой, что случилось?! — Я объясню все завтра, Джинни, — крикнул он напоследок, храня надежду, что голос не сорвется на кривую истерику, и из последних сил сдерживал себя от перехода на бег. — Не опаздывай на церемонию! Альберих чувствовал затылком пронзительно-грустный взгляд подруги, слышал как будто доносящиеся из-под воды голоса других рыцарей, рассредоточенных по помещению, но упорно двигался вперед. Мысли о Дилюке, что будет вынужден сражаться без Глаза Бога в своей вылазке до самого последнего вздоха, наводила на него первородный ужас, и потому Крио стихия неподвластной мощью рвалась наружу, обнажая отчаяние и боль, а гнетущая вина чугунной тяжестью окольцовывала запястья. Кэйа знал, что нарушил данную самому себе клятву оградить близких от той тьмы, к которой за долгие годы привык: от той, что заставляла встречать острыми коленями землю; что едва ли не текла мазутной чернотой по его артериям вместо крови; что сдавливала легкие до сиплой ломоты и немого воя. По тьме, в дремучей греховной хватке которой он потерял из виду пламенеющий далеким теплом ориентир, идти нужно в одиночку.