Хоггарт

— Хоггарт, не стойте столбом, если не хотите, чтобы я тоже оттаскал вас за ухо. «Не стойте столбом, Хоггарт», кисло передразнил Гипнос про себя. Его лишили возможности отдать палочку лично — конечно, он не хотел уходить! Он жаждал остаться и подглядеть, как профессор Когава передаст её, и хотя бы издалека увидеть реакцию Мракса… — Хоггарт! Но у декана, очевидно, были другие планы. Фу. Ну и глизень с ним. Палочка снова у хозяина — это для него главное. Гипнос с пушистой радостью в сердце, но напускной виной на лице посеменил следом. Хромота нисколько не убавляла скорости профессора Шарпа, когда тот был взбешён, а сейчас он точно был. Дверь за ними закрылась, отрезая шум Большого зала. Их шаги по каменному полу эхом отражались от стен. — Уберите припрыжку из своего шага, мистер Хоггарт, — не оборачиваясь, пригрозил Шарп. — У вас нет повода радоваться, поверьте. — Ну, один всё-таки есть, — на грани дерзости кашлянул в рукав Гипнос. Перед мысленным взором встала застенчивая улыбка, которой он теперь удостаивался каждое утро и вечер и которая, как он надеялся, сейчас украшала красивое аристократическое лицо за ужином. Шарп затормозил и обернулся так резко, что взлетели полы пальто. Гипнос, чуть в него не врезавшись, вытянулся по струнке. — Вы, — чётко заговорил мужчина, — избили двух студентов, превратили их головы в тыквы и запугали до полусмерти перспективой пойти под нож домашних эльфов. Вам нечему радоваться и уж тем более гордиться, — отрезал он. — Неделя отработок. Первое задание: выскоблить плесень из всех щелей в мужских туалетах. Дочиста. Никаких заклинаний, вы поняли? А хотя… Давайте сюда палочку. Утром заберёте из моего кабинета. Гипнос вскинул голову в вящем ужасе, но, встретившись с непоколебимым, строгим взглядом, покорно прижал подбородок к груди и вялым движением протянул инструмент. Больно надо. Ему вручили щётку, какой-то вонючий порошок и оставили думать над своим поведением. За всякое причинённое добро необходимо было платить, а его расплатой стала многовековая плесень. Гадость. К комендантскому часу, когда Гипнос возвращался в гостиную, Мракс уже спал: помимо пунктика на порядок, которым был прославлен, он упорно стремился соблюдать режим сна. Для их возраста он вообще был на зависть ответственный. Гипнос на цыпочках добрался до своей кровати, медленно-медленно переоделся и рухнул животом поверх скомканного покрывала. Кожа натянулась, забытые синяки запульсировали, но глупая улыбка осталась на лице, вдавленном в подушку. Наутро он вылетел из комнаты, словно арбалетный болт, слегка раскрасневшийся — и не потому, что опаздывал, хотя и это тоже. У Мракса была (кошмарная, просто кошмарная) привычка потягиваться, и её Гипнос находил прекрасной и в то же время ужасной — для его сердечного ритма. Не из-за эротичности, как можно подумать, — ради Магии, нет, просто столь… домашние сцены устраивали замыкание шестерёнок у него в мозгу. Застать такое (редкое, слава всем силам; обычно Мракс просыпался раньше) зрелище по утрам было всё равно что… что… Гипнос на ходу провёл по синюшному лицу обеими руками. Тьфу, неважно. Он не силён в метафорах. Смысл в том, что когда-нибудь он вот так и умрёт, получив сердечный приступ от действий ничего не подозревающего Мракса, к которым не был морально готов. Шарп, не изменяя своему слову, уже был на месте в кабинете зельеварения. И, конечно, первым, что он счёл нужным сказать, была не похвала за проделанную накануне работу и не вопрос, почему он выглядел так, будто на него свалились все тяготы Магической Британии, а не верящее в степень его бестолковости бормотание: — Вы проходили с таким лицом весь вчерашний вечер? — свою пресыщенность его выходками декан выразил очень глубоким вздохом. — Ги… Хоггарт. У вас могут быть какие угодно наклонности за пределами школьной жизни, но вам следует знать, что ни мне, ни другим профессорам не в радость наблюдать побои на своём студенте. К целителю. Сейчас. — Мужчина вернулся к бумагам. — Идите. Как Гипнос зашёл, так он и развернулся, засовывая возвращённую палочку во внутренний карман. Совесть скромно напомнила о себе сосанием под ложечкой. Он честно не хотел расстраивать декана (который заботился о студентах больше, чем показывал), просто забыл. Не то чтобы существовала какая-то срочность. Хотя нет, он забирает свои слова назад. По дороге едва ли не каждый встречный счёл своим долгом нелестно прокомментировать его физиономию, что, конечно, никак не задевало, но изрядно надоедало. Он возжелал свести ушибы как можно скорее. — Ну и рожа у тебя, Хоггарт. Побила собственная метла? — совершенно неудивительно, что Себастьян Сэллоу, единственный на данный момент узник Больничного крыла, огорошил его тем же комплиментом. — А у вас всех что, сегодня какая-то тайная договорённость встречать меня именно этой фразой? — буркнул Гипнос. Распространяться о том, что произошло на самом деле, без ведома Мракса могло стать серьёзной ошибкой, поэтому он ограничился незаинтересованным: — Нет. Семикурсники. Сэллоу фыркнул. Разговор сам собой умер. За последнюю встречу, случившуюся на днях, отношения между ними из нейтральных резко стали натянутыми, и он догадывался почему. Сэллоу и сам этого не скрывал, когда ревниво интересовался у Гипноса, как продвигается его общение с Оминисом. Хмурился и сверлил взглядом так, будто это «общение» не глохло на жалком привет-пока-удачи-на-занятиях и не началось каких-то четыре дня назад. Четыре! И всё равно Сэллоу уже успел себе вообразить, что сосед увёл его лучшего друга, гуляет с ним по замку, вместе сидит на уроках, и что там ещё, по его представлению, Гипнос должен делать с Мраксом. Гипнос не понимал его, но не собирался лезть не в своё дело и спрашивать, почему Себастьян, экстраверт и главный зачинщик большинства несанкционированных движений, так переживал за потерю своего друга. Что тут скажешь? У каждого свои докси в голове. А докси Себастьяна Сэллоу имели собственнические наклонности. И всё же Гипнос снова и снова спрашивал судьбу, почему именно Сэллоу стал тем, кто раскрыл один из его страшных секретов. Почему не буквально кто угодно другой, а лучший друг Оминиса Мракса? Он во всём винил Амортенцию. — Ну и чего ты тут раскис над толчком? — буднично поинтересовался Сэллоу, встав у него за спиной на безопасном расстоянии. — Подумаешь, девчонку поцеловал, не уродина же была. И повод блевать, а? Или тебя от Амортенции так контузит? Гипнос склонился над туалетом, горло жгло. Он слабо кивнул, затем покачал головой. Потом всё-таки хрипло ответил: — Это было отвратительно. Он тут же пожалел, что вообще заговорил. Желудок спазмически сжался. Почему он обсуждает это с Сэллоу и почему Сэллоу вообще тут — из всех людей… — Что? Рвота? Ну ещё бы… — Нет. Целовать девчонку — отвратительно, — выдавил признание Гипнос и ещё тише, будто это могло спасти его от подозрений, дополнил: — Целовать того, кто не нравится в том смысле, — отвратительно. Сэллоу за его спиной молчал полных десять секунд. Затем: — Хоггарт, тебе что, нравятся парни? Чего бы Гипнос ни ожидал, но в вопросе не прозвучало ни презрения, ни отвращения. Только любопытство перед новым, диковинным и совсем немного — брезгливости, которую Гипнос мог понять. В конце концов, он при Сэллоу опорожнил желудок — дважды. И всё же. Что-то в том, что эта не так давно известная часть его, его секрет, Себастьян вот так просто, без оглядки, озвучил на весь мир. Будто после этого мысль, которая на протяжении месяцев тряслась где-то в углу его личности, превратилась в настоящую, осязаемую вещь. От неё становилось дурно. Становилось страшно. И больно, потому что страшно становилось не из-за какого-нибудь боггарта, а от фантазии, в которой все вокруг узнают, все, включая дядю, друзей, отворачиваются, ненавидят, а потом… потом… — Эй, ты там жив? — Да, — хрипло ответил Гипнос. — Да. А затем скрючился на полу и разрыдался. Сэллоу, ошарашенный сценой, решился подойти и сел рядом на корточки. Не зная, куда себя деть или что предпринять, он сделал единственное, что пришло в голову: неловко похлопал Хоггарта по спине. А затем едва не отпрянул, потому что Хоггарт зарыдал ещё отчаяннее. — О Мерлин помилуй, да что с тобой?! — начал по-настоящему волноваться Сэллоу. — Тебе что, хуже стало? Нет, подумал Гипнос. Нет, просто он вдруг почувствовал себя полным обмудком. Он самоуничижительно посмеялся про себя. Что сделал бы Себатьян, узнай он, как именно Гипнос пришёл к осознанию? К тому, что ему не просто не нравятся девушки, к тому, что от одного взгляда на нравящегося ему парня пикси у него в животе устраивали невесть что? Уж точно не похлопал бы его по спине. Потому что весь Хогвартс знал, насколько рьяно Себастьян защищал двух конкретных людей: Анну Сэллоу и Оминиса Мракса. И так уж неудачно выстроились звёзды, что в последнего Гипноса Хоггарта угораздило влюбиться — юношеской, чистой любовью, которая не несла за собой ничего, кроме взглядов издалека и невинных фантазий о держании за руки. О, Себастьян проклял бы Гипноса на месте. В конце концов он ничего не ответил. Сэллоу позвал декана. Они с Сэллоу не стали после этого друзьями; Мерлин, они даже толком потом не разговаривали. Каждый лишь убедился, что другому всё равно, и они разошлись, как мётлы в небе. Просто, может быть, с чуть большим доверием, чем между абсолютными незнакомцами. Не исключено, однако, что именно из-за того прецедента Сэллоу в конце четвёртого курса затолкал его в угол и очень доходчиво объяснил, почему он должен немедленно пойти вместе с ним к декану, чтобы тот дал добро на переезд Хоггарта на койку Кнудсена — первого, в отличие от второго, Себастьяну было чем шантажировать. Или это было потому, что Сэллоу раз или два видел, как Хоггарт насылал проклятия на детей, которые донимали Оминиса Мракса своими розыгрышами, а Кнудсен был одним из них. А может, существовала ещё какая-то причина, о которой он не догадывался, кто знает? Гипнос только иногда с долей меланхолии задавался вопросом, кого бы Сэллоу попросил о помощи, знай он о нём чуточку больше.

***

«Кому: Гипнос Хоггарт». Гипнос так и замер с поднесённой ложкой ко рту. Перед ним парила записка. Он засмотрелся на своё имя, написанное уверенным косым почерком, да так бы и пялился, если бы конверт в нетерпении не раскрылся и не кинулся ему под самый нос. «Мы можем поговорить после обеда? О. М.» В голове у него на мгновение стало пусто. Снизу оставалось место для ответа. — Ты с Мраксом наконец подружился? — подглядев, спросил Вивиан Фадж — кареглазый блондин, который был приятелем Гипноса с первого квиддичного матча в стенах школы. — Давно пора, приятель. Мне было больно смотреть на твои потуги. — О, отвали, — отвлечённо пробормотал Гипнос и попутно нашкрябал: «Конечно! Встретимся у входа в Большой зал. Г. Х.» — Конечно! — шёпотом передразнил его Фадж преувеличенно артистично. — Конечно, дорогой Мракс, я хоть здесь и сейчас с тобой, при всех, на этом столе… Слизеринские лётчики, всей командой гревшие уши, едва ли пристойно закашляли в кулаки. Гипнос размахнулся под столом и ударил смеющегося Фаджа в бок. И ещё раз. И… — Ай, ой, ладно, прекрати, я же пошутил! У тебя тяжёлый кулак, скотина, знай меру! — Да, приятель, расслабься, — староста протянул метафорическую оливковую ветвь, — никто всерьёз не считает тебя пидорасом. Ты же Гипнос, — он выделил его имя, будто оно одно объясняло всё. Живот у Хоггарта скрутило, а в груди образовалась пустота, но он нашёл в себе силы закатить глаза и ухмыльнуться им, будто поддерживая шутку. На самом деле на языке горчило. Ещё бы. Они говорили так, будто это Гипнос ответственен за тот единственный случай с подмешанным зельем, а не чокнутая пуффендуйка. Опыт отравления неправильно сваренной Амортенцией — один из худших, что ему доводилось пережить, и от воспоминаний по спине пробежали мурашки. Он не хотел думать об этом за столом. И Мракс всё ещё ждал его ответа. Гипнос взмахом палочки заставил буквы стать объёмными: едва заметно со стороны, но очевидно при касании. После чего бумага сама собой сложилась и, порхая, словно большая бабочка, улетела назад к отправителю. Мракс плавно схватил записку из воздуха и, видимо, тут же почувствовав неровности под пальцами, изумился. Его лицо несколько раз сменило эмоцию, прежде чем неуверенно остановиться на маленькой улыбке. Окаменевшие мышцы в теле Гипноса тем больше расслаблялись, чем дольше он наблюдал. Фадж сердито пододвинул к нему тарелку, поощряя, наконец, приступить к обеду, когда вдруг всё та же бумажка едва не упала в суп. Вовремя её сцепив, Гипнос прочитал: «Где ты выучил это заклинание? Я бы хотел его изучить. О. М.» — Ну всё, Гиппи, хватит переписок за столом, поешь сначала, — заворчал Фадж. Приятель сложил руки рупором и в нужном направлении крикнул: — Хоггарт наговорится с тобой после обеда, Мракс! Ему нужно поесть! Вот кто, помоги Салазар этой грешной душе, просил его вмешиваться? Гипнос поистине по-змеиному зашипел сквозь зубы и абсолютно по-плебейски пнул Фаджа под столом. После обеда Гипнос выскочил из помещения, стараясь не казаться таким уж взволнованным, и окликнул слизеринца, который ждал его, прислонившись к стене. — Так что это было за заклинание? — Мракс без церемоний присоединился к нему, тут же беря на себя задачу ведущего. Мыслительный процесс Гипноса на секунду дал сбой, из-за чего ноги чуть не заплелись друг о друга. И это… всё, что от него требовалось, — подойти? Вот так просто, без расшаркиваний, они начнут вести дружескую беседу? — Ты идешь? Он последовал за Мраксом почти на автомате. Да, понял Гипнос внезапно. Вот так просто. Из-за своего кризиса, длящегося с того самого разговора с Сэллоу, он начисто забывал, что Мракс — такой же подросток-волшебник, как и все, а препятствия Гипнос с мазохистским упрямством расставлял себе сам. И существовали они тоже только для него. Мракс не требовал к себе бережного отношения — с чего бы? Гипнос влюблён, но он не впечатлительная девица. Он со всеми одинаково проявлял свой бестактный характер, и Мракс не выбивался бы из картины, начни они общаться. Хоггарт, ты полный олух. Гипнос с готовностью чётко проговорил заклинание и показал пасс палочкой, вместе с тем декларируя, в чём было изначальное предназначение чар. Заклинание делало выпуклыми все повреждения, которые перо неизбежно наносило бумаге, чтобы проявить стёртый временем или магом текст, когда чернила восстановить не представлялось возможным. Его часто использовали в хранилищах Министерства или Аврорате. — Меня научил ему дядя, он раньше был мракоборцем. Вот, попробуй, — Гипнос оторвал от домашнего задания клочок (за него всё равно стоял «Т») и сунул его Мраксу. И зачарованно следил, как бледное запястье выкручивается, рисуя в воздухе зигзаг. Он привыкнет, заверил себя Гипнос. Постепенно он обязательно привыкнет к каждой — обыденной, влюблённый ты болван, — вещи, которую делал Оминис, и его желудок перестанет реагировать на каждый вдох мальчика. Просто нужно потерпеть. Заклинание безотказно сработало с первого раза. — Это прогноз по гаданию? — фыркнул Мракс, изучая подушечками пальцев выступившие буквы. — «Писчее перо, дубина тролля, голая ветка». Настойчивость в стремлениях сулит благость, а безделье повергнет в траур. Гипнос уставился на него. — Это даже близко не то, как я это расшифровал. — Я могу ошибаться, — пожал плечами Мракс, возвращая клочок. — Спасибо за заклинание. И за то, что подумал применить его. Это… мило с твоей стороны, хотя я и способен прочитать обычную записку с помощью палочки. Всё самодовольство ухнуло куда-то вниз. О. — Прости, — выпалил Гипнос с, возможно, слишком большим количеством вины, — в мои мотивы не входило… — Это не упрёк, — перебил Мракс, отчего-то вздыхая, — пожалуйста, не ищи в моих словах смысл, который я в них не вкладывал. Я просто хочу, чтобы ты знал это на будущее. — На будущее, — тупо повторил Гипнос. Плечи расслабились. — Правильно ли я понимаю?.. — У нас сейчас урок Бинса, а у меня самопишущее перо в силу обстоятельств, — ни подтвердил, ни опроверг он. Однако склонённая в намёке голова говорила о многом. — Очень удобная вещь. — Ты предлагаешь переписываться на уроке Бинса, пока твоё перо будет вести конспект за нас, — Гипнос чувствовал, как от шока все эмоции покидают его. — Если я выразился недостаточно ясно — да, именно это я и предлагаю. Гипнос снова на него уставился. На этот раз дольше. — Признайся, Мракс, ты просто устал от моих жалких попыток с тобой подружиться и решил взять всё в свои руки. — Может быть, — загадочно улыбнулся тот. Гипнос засмеялся. Этот мальчик его погубит.

***

Жизнь будто перевернулась с ног на голову: доля присутствия в ней Оминиса Мракса с немощных 5% скачком возросла до уверенных 50%, о которых он когда-то не смел и мечтать. И всё это за, сколько, неделю? Мерлин, теперь Гипнос понимал опасения Сэллоу. Оминис стал ждать его по утрам, и они вместе уходили на завтрак. Иногда они шептались и переписывались на занятиях; бывало, вместе делали домашнее задание, сидели в гостиной и бездельничали. Обсуждали перед отбоем всякую ерунду, искали общие интересы, осторожно делились некоторыми мнениями. Даже один раз попали на отработку к декану: тот застукал их, когда Оминис помогал ему с искоренением плесени. Мракс тогда здорово испугался — не столько внезапного появления Шарпа, сколько самого профессора. Каждый день Хоггарт старательно запоминал мелочи, которым становился свидетелем. Например, что Оминис Мракс боялся Эзопа Шарпа. Или что он не любил зельеварение, потому что не мог определить по цвету, каким варево у него вышло. Или что ему нравились красные яблоки и не нравилась корица. Или что он стучал по колену, когда нервничал. Или что у него меж бровей пролегала складка, когда он возвращался из Больничного крыла. И ещё много, много таких «или что», и одно конкретное Гипнос никак не мог выбросить из головы. Оминис Мракс — очень тактильный человек. Гипнос и сам был таким. Когда его разум (к его огромному облегчению) стал более спокойно относиться к волшебнику рядом, он позволил себе осмелеть. Не чтобы проявить романтические чувства, а чтобы дать выпуск привязанности, он касался Оминиса, если считал уместным. Стучал по плечу, когда хотел обратить на себя внимание, не отодвигался, когда их ноги сталкивались, и делал вид, что не замечал щекочущего ощущения, когда Оминис выводил узоры на его руке, потому что конечность тут же отдёргивалась, стоило Гипносу двинуться. Что наталкивало на мысль: у слепого мальчика не было такой уверенности в своих действиях, как у Хоггарта. Жизнь с дядей под одной крышей научила Гипноса не замалчивать проблему, если он её видел, поэтому он решил, что разговор им всё-таки необходим. Просто начать его следовало в подходящий момент. Одним вечером, когда они сидели в библиотеке за домашним заданием, такой момент предоставился. Оминис, думая, что Гипнос достаточно погружён в эссе, приблизил свою ладонь к его. Невесомо провёл по выступающим костяшкам подушечками пальцев, но, сколько бы ни проходило времени, не осмеливался давить сильнее. — Нравится меня трогать? — спросил Гипнос. Оминис замер. Хоггарт сам моргнул от своего выбора слов. Столько реплик, которые он придумал специально для случая, и все книззлу под хвост. Браво, Хоггарт. Молясь всем высшим магическим сущностям, чтобы атмосфера не стала неловкой, он рассмеялся: — Извини, по-тупому выразился. Я имел в виду, тебе нравятся прикосновения? Пожалуйста, пойди на контакт, пожалуйста, пойди… — Да, — чуть понизив голос, признался Оминис. Потом, осмелев, заговорил обычно: — Не только потому что контакт даёт мне понять, как выглядит человек. Сами прикосновения мне тоже нравятся, но часто это просто… Как бы сказать… — Не нравится трогать кого попало? Оминис фыркнул. — Весьма грубый способ выразить это, но да. У тебя талант понимать меня с полуслова. Гипнос с обожанием прищурился, млея от комплимента. Похвалы. Констатации факта. Что бы то ни было. Его глупое, глупое сердце всё ещё реагировало на такие мелочи. — Ну раз так совпало, что я с некоторых пор тебе друг, можешь мять мои руки сколько и когда захочешь. Брови Оминиса поднялись, а нежные пальцы подогнулись, но Гипнос не сильно возражал, теперь полностью поглощённый взглядом молочных глаз. — Ты серьёзно? — тихо, несмело уточнил Оминис. С надеждой. — Это было бы нормально? Сердце Гипноса сладко сжалось. О, ради него он сделал бы и гораздо, гораздо большее, если бы это принесло мальчику перед ним хотя бы кроху радости. Он, разумеется, не стал произносить вслух это наводящее на размышления откровение и обошёлся будничным: — Это было бы прекрасно. Я тоже с детства был тактильным ребёнком; ты, наверное, заметил. — Он с мгновение помолчал и неожиданно даже для самого себя признался: — Я ещё и обниматься люблю. И только после понял, насколько двусмысленную вещь сболтнул. В ушах встал шум перекачиваемой крови. Гипнос, олух, да какое… тьфу! — Ты не подумай! — он поспешил оправдаться. — Я без намёка. Ни к чему не обязываю. И вообще сдуру ляпнул. Сам не знаю, зачем сказал… Ауч! — Гипнос схватился за атакованный бок. — За что? — Заткнись, пожалуйста, — хотя Мракс пытался казаться серьёзным, его губы дрожали от сдерживаемой улыбки. — Ты смущаешь нас обоих.

***

— Я прошу прощения, — сказал Себастьян плоским тоном, — но это моё место. Двое прекратили своё обсуждение статьи из «Пророка». Гипнос удивлённо обернулся. Оминис же лишь слегка повернул голову. — Твоё место справа от меня, Себастьян, — волшебник был невозмутим. — Он сидит слева. Сэллоу проигнорировал его. Он заглянул в глаза Хоггарту и настойчиво указал на завтракающих слизеринских лётчиков, открыто советуя отнести свою задницу, где лежала. Однако Оминис, какими-то своими трюками уловив движение, с хмурым выражением прижал предплечье Хоггарта к столу на случай, если тот вздумает послушаться, и отрезал: — Не выйдет, Себастьян. Мы с тобой это уже обсуждали. Гипнос остаётся. О, Себастьян знал этот упрямый наклон плеч. Он мигом сдулся. — Гипнос, — отплевался он, неохотно перебрасывая ноги через скамейку, когда понял, что большего не добьётся. — Не сосед, не Хоггарт. Гипнос! Стоило мне оставить лучшего друга на месяц…