Хоггарт

Гипнос Хоггарт — хороший друг. Настолько, что казался Оминису фантазией. После целого лета с Себастьяном, зацикленным на поисках лекарства, дружба с Гипносом казалась… освобождающей. Нормальной. Без каждодневных ссор, опасных секретов и Тёмных искусств, но с доверительным общением и смехотворными идеями совместного досуга, которые он стал обожать и ради которых, сколь бы сентиментально это ни звучало для его ушей, он просыпался по утрам. (Он старательно отгонял не такие давние воспоминания, свидетельствующие, что точно такое же предвкушение нового дня в него некогда вселяли близнецы Сэллоу.) — «Тридцать три вопроса ведьме: пройдите анкету, чтобы узнать, какое вы магическое существо», — зачитал Гипнос со страницы журнала. — Хочешь попробовать? — Звучит глупо, — наклонил голову Оминис. Но он бы солгал, если бы сказал, что его не привлекала перспектива узнать о Хоггарте больше, даже если это означало выяснить из девчачьего журнала, какое он магическое существо. — Какой первый вопрос? — «Какой ваш любимый цвет?» О, они начали с банального. Белый. Хотя девчонки как-то назвали мою рубашку «цвета драконьей кости», но я понятия не имею, в чём разница. А у тебя? Ему, конечно, часто льстило то, что Гипнос имел привычку забывать о его слепоте, но иногда забывчивость играла злую шутку с ними обоими — как, например, сейчас. Гипнос даже не заметил своей промашки. Оминис скептически уточнил: — Ты сейчас серьёзно? — А… — до мальчика наконец дошло. — Э-э, точно. Да. Извини. Пропустим это. — Он заёрзал, и Оминис закатил бы глаза, если бы не догадка, что этим он сделает только хуже. — Третий вопрос: «Какое заклинание вы используете чаще всего?» — Акцио. — Очевидно, потому что он не хотел тратить время на прощупывание каждого дюйма в общежитии, чтобы найти свою вещь, которую Себастьян, с детства неизлечимый неряха, одолжил и не положил на место. — Подожди, а какой был второй? — Эм. О чистоте крови. Сначала вопрос о любимом цвете, а сразу за ним — о родословной. Типичная магическая пресса. — Сожги журнал, — сухо посоветовал он. — Да ладно тебе, — Хоггарт, заметив его эмоциональный перепад (конечно, он заметил; он всегда замечал), ненавязчиво придвинулся ближе, сталкивая их плечами, — тут есть действительно интересные вопросы. Вот, например, девятый: «Над чем вы больше всего смеялись в жизни?» Оминис был уверен, что вопрос подобран специально. Потому что уловка сработала: пока он рассказывал историю с третьего курса, в которой были замешаны он, Анна, Себастьян и стая оживших овощей с огорода Соломона, улыбка сама собой наползла на лицо, и он столь же наслаждался воспоминанием, сколь и заливистым хохотом волшебника рядом. — А у меня… О! — Гипнос мелко затрясся от смеха, вспоминая. — Этим летом дядю прокляли — после службы у него осталось много недоброжелателей, знаешь, — и заклинание заставило части его лица поменяться местами. Клянусь, я смеялся до тошноты. Губы вместо носа, глаза на лбу… — Оминис и сам начал посмеиваться, хотя не совсем мог представить описанную картину. — Я сделал колдографию, думал, буду смотреть на неё всякий раз, когда мне грустно, но дядя её сжёг — представь, как я был расстроен! — Он перелистнул журнал. — О, вот ещё интересное: «Куда вы хотите отправиться больше всего?» Хм. Самый большой квиддичный стадион в мире. — Помешанный, — с насмешкой покачал головой Мракс. — Не могу отрицать очевидное. А куда хотел бы ты? Оминис задумался. Он не хотел куда-то конкретно, хотя с лёгкостью назвал бы место, где бы точно не хотел оказаться. — Куда угодно, где нет моей семьи и есть мои друзья, — был дан ответ на грани слышимости, но твёрдо и искренне. Гипнос никак не прокомментировал его слова, но от смысла их содержания почти буквально размяк: сполз вниз по спинке дивана и будто потерял все кости. Оминис не препятствовал ему, когда тёплая рука проскользнула под его собственную и прижала ближе, хотя почувствовал некоторое неудобство. Оно не было неприятным, просто новым. Их поза не была объятием, но… похоже. Он давно никого не обнимал. — Расскажешь как-нибудь? — спросил Гипнос тихо, не уточняя. Но Оминис понял. — Как-нибудь, — пообещал он. Следующий вопрос Гипнос зачитал со слышимой нежной улыбкой, от которой у Оминиса по спине пробежали мурашки. Он мучительно не понимал, что этот мальчик забыл в Слизерине. В такой позе, с переплетёнными в локте руками, они обменивались колкостями и жизненным опытом, пока не дошли до тридцатого вопроса: «Что у вас получается хуже всего?», на котором Оминис поморщился и с долей укоренившейся нелюбви признался: — Зелья. — ЗоТИ, — отразил его тон Гипнос, хотя и с меньшей долей «я ненавижу» и с большей «я устал». — А почему зелья? — Даже не знаю. Может, потому что урок, на котором мы должны следить за варевом в котле, предполагает, что у меня будут функционирующие глазные яблоки? — он фыркнул, наполовину забавляясь резко притихшим слизеринцем. — Иначе как я должен, по мнению профессора, определить цвет и текстуру какого-нибудь Рябинового отвара? Сунуть в него палец? А цвет? Мне даже не понятна сама концепция цвета, — он вздохнул и заставил себя распрямить плечи, которые невольно опустил слишком низко, сдавив при этом зажатую подмышкой тёплую руку. — Я, конечно, задумывался, как ты справляешься на занятиях Шарпа, — глухо поделился Гипнос, — но мне и в голову не приходило, что ты не справляешься. — Ты слишком в меня веришь, — криво улыбнулся Оминис. — Сколько бы я ни старался точно следовать инструкциям, что-то всё равно обязательно в конце концов идёт не так. Раньше я ещё держал планку, но в этом году зелья стали более требовательны к… визуальному анализу. Потом нужно быстрее реагировать на изменения цвета или консистенции… — он не мог не вздохнуть ещё раз. — Я с начала семестра думаю, что зря попросил преподавателей не давать мне поблажек. Гипнос согласно промычал, задумавшись о чём-то своём. Оминис дал ему время, думая, что он, может, поделится мыслями, но, когда этого так и не произошло, решил вернуть его в настоящее вопросом с ноткой сарказма: — Так какие мы магические животные, Гипнос? — А? А, сейчас. — Он вписал их последние ответы в опросник. — И… Они что, серьёзно? — тон сменился на разочарованный. — Забудь. Штука просто подставила в результат наши ответы на вопрос «Каким животным вы себя видите». Дурацкие девчачьи журналы. — Он захлопнул предмет макулатуры и отбросил на столик. Затем замялся. — Слушай, ты посиди пока тут, я отойду ненадолго — может, на полчаса. Или час. Или… Знаешь, наверное, лучше меня не жди. Но я вернусь до отбоя, пока! Он быстро слез с дивана и убежал в сторону выхода из гостиной Слизерина. Оминису только и оставалось что моргнуть на его странное поведение и вынуть палочку, чтобы добраться до комнаты в общежитии. Однако не успел он встать, как вдруг диван снова промялся под новым весом, а некто самым наглым образом приобнял Оминиса за плечо. — Мило вы тут с Хоггартом общались, — вместо приветствий заметил Себастьян с очень неудачной попыткой скрыть ревность за будничным тоном. Оминис был настолько ошарашен, что из его рта так и не вылетело ни одно из предъявлений, которые были готовы сорваться с языка. Вместо этого он нехотя признал: — Себастьян. Мой дорогой друг, который избегал меня сутками, — он постарался добавить в голос столько же колючести, сколько дарил ему Себастьян каждый раз, когда Оминис пытался поймать его и поговорить, — и тебе добрый вечер. У меня всё хорошо, спасибо, что спросил, а как поживаешь ты? Потому что у меня есть обоснованное опасение, что ты болен, — он постучал по пальцам на своём плече, давая понять, на что непрозрачно намекал. Себастьян, пропустив обвинения и интонацию мимо ушей, взъерепенился: — Что, Хоггарту можно тебя трогать, а мне нет? Забыл, кто дружит с тобой дольше? — он возмущённо засопел. — Подсказка: не Хоггарт! О Мерлин. Сначала Себастьян отмахивается от него на протяжении недель, слоняясь невесть где с этой новой пятикурсницей, а теперь вытворяет такое. Точно помешался рассудком. Оминис обратил лицо к потолку, будто спрашивая самих Основателей, за что ему достался такой непостоянный лучший друг. — Тебе не нужно заставлять себя делать что-то только потому, что это делает Гипнос. Это не соревнование, а я не трофей, что бы ты там себе ни придумал, — будто втолковывая очевидное маленькому ребёнку, он скинул с себя его руку. — Ты бы ещё вызвал его на дуэль. Слизеринец рядом подозрительно притих. Оминис мгновенно понял свою ошибку. — Это было не предложение, ты, болотный тролль! — прошипел он, с отвращением пихая его подальше от себя. — Если вы затеете драку, я не буду разговаривать неделю с обоими! — С одной стороны это, конечно, ужасная участь, — с отчётливой улыбкой в голосе размышлял Сэллоу. — Но с другой — ты не будешь разговаривать с Хоггартом целую неделю… Нет, собственнический Себастьян был выше его сил. — Баубиллиус! Себастьян по-девчачьи вскрикнул от ужалившего его разряда.

***

Гипнос проскочил в класс зельеварения аккурат со звонком, заработав несколько удивлённых и подозрительных взглядов, и крадучись — так тихо, что было очевидно применение какого-то заклинания — пробрался к одному конкретному столу. Оказавшись прямо у сгорбленной фигуры за спиной, он драматично поднял руки, будто собирался что-то схватить, растопырил пальцы и впился ими в чужие бока. Оминис во весь голос взвизгнул, а Гипнос безудержно захохотал, и теперь на них обоих пялились все присутствующие, включая профессора. Шарп, очень очевидно подавив сварливый вздох, строго осадил: — Хоггарт, — в тоне, которым была произнесена фамилия, она звучала аналогично слову «чума»: сулила смуты и несчастья, — пять баллов со Слизерина. Сядьте и угомонитесь. Мы с профессором Гекат разрешили вам посетить моё сегодняшнее занятие не для того, чтобы разгребать за вами хаос. В ближайшие часы я ожидаю от вас приличного поведения, это ясно? — Да, профессор Шарп, сэр. Простите, сэр. Мужчина недоверчиво посмотрел из-под нахмуренных бровей, прекрасно видя его ничуть не раскаивающиеся глаза, через каждую секунду нетерпеливо косящиеся в сторону соседа, однако решил не тратить время других учеников и приступил к занятию. — Что ты здесь делаешь? — когда на них наконец перестали обращать внимание, прошептал Оминис не то возмущённо, не то зло: прискорбно, но ему не пришлась по душе шутка с подкрадыванием. Между его бровей образовалась складка, которая появлялась всегда, когда он строил выражение грозной матери. — Нет, позволь выразиться яснее. Что ты задумал? — Помочь тебе с зельеварением, разумеется, — сказал он так, будто то была очевиднейшая вещь. — Кстати, сюрприз! Я немного изменил своё расписание. Оминис опешил. Он, казалось, не находил слов, пока не вспомнил их разговор на днях. Почти не в силах поверить, он приподнял брови: — Ради меня? — Ага, — беспечно улыбнулся Гипнос, раскладывая ингредиенты. — Почему? — его брови поднялись ещё выше, а красивые, смотрящие в пространство перед собой глаза были широко раскрыты. — Не то чтобы я не рад… — Ну, помнишь, ты упоминал, что от твоих оценок зависит, отпустят ли тебя родители к семье Сэллоу на каникулы? — он пожал плечом. — Вот поэтому. Он не стал говорить о скрытом мотиве увидеть по-беззаботному радостную улыбку. Он ещё никогда не видел по-настоящему солнечной улыбки на губах Оминиса: казалось, что бы ни происходило вокруг, как бы они с Себастьяном его ни веселили, глубоко в душе его всегда что-то беспокоило. И Гипнос хотел вырвать это беспокойство с корнем, с особой тщательностью искромсать, обратить в пепел и рассеять по ветру где-нибудь в Ирландии. — Я… — Оминис сглотнул и отвернулся. — Спасибо тебе. Гипнос заулыбался ещё шире, поняв, что тот смущён. Ах, Предки, какой же милый. — Поблагодаришь, когда получишь за сегодняшний урок «Превосходно», — отмахнулся Гипнос, с лёгкостью делая вид, что не подумал о том, о чём подумал. — Итак, покажешь мне, как ты подготавливаешь ингредиенты?

***

Гипнос, честно говоря, понятия не имел, что они делали в этом тупике. Оминис, беспокойный и загадочный, попросил его пойти с ним — и он пошёл, переживая, что что-то случилось, но Оминис с красноречием, присущим аристократу, отклонял все вопросы. Так что Гипнос не имел представления о цели их прибытия до тех пор, пока Оминис не подошёл к огромным часам — единственной примечательной вещи здесь. Он резко, нетерпеливо взмахнул палочкой, заставив двигаться стрелки. Внутри щёлкнули створки, и часы отворились, впуская их в небольшую кабину. Ситуация, на вкус Гипноса, становилась всё страннее. — Та-ак, — уже, наверное, в четвёртый раз попытался он, когда лифт (что в часах делал лифт?) начал спуск, — ты уже скажешь, куда и зачем мы идём? — Это был вход в крипту, — абсолютно неинформативно объяснил Оминис. — Так мы называем помещение под Хогвартсом, оно одно из многих, спрятанных в замке. Сейчас о нём знаем только я и близнецы Сэллоу, — он забормотал следующую часть: — хотя Себастьян, конечно, не смог хранить тайну без моего с Анной надзора, так что с недавних пор туда может попасть ещё один человек. — И мы сейчас так туда спешим, потому что...? — Я, — Оминис на секунду замялся, — захотел показать его тебе. Гипнос, конечно, был польщён, но не был до конца уверен в честности мальчика. Помещение, к которому спустил их лифт, своей мрачностью могло бы потягаться с кладбищем. С их приходом чей-то разговор оборвался, вспышки заклинаний прекратились. — А, Оминис, мы тут… — затем в воздухе встал возмущённый крик Сэллоу: — А какого рожна он здесь делает?! — Вчера у меня был тот же вопрос к тебе! — в тон ему ответил Мракс, вливаясь в спор так же легко, как его начал другой. — Значит, ты можешь привести сюда свою новую приятельницу, не посоветовавшись со мной, а я нет? Гипнос встретился взглядом с четвёртым человеком в комнате. Незнакомая девушка с тёмными волосами в пучке и галстуком расцветки когтеврана, казалось, была так же ошеломлена, как и он сам, однако он сразу забыл о новом лице и отвлёкся на концентрированную злость, которая исходила от Мракса. Он забегал глазами от одного говорившего к другому. — Друга? В крипту? Ты, сама недоверчивость? Да не смеши! Чтобы за каких-то два месяца назвать другом первого подвернувшегося слизеринца — который на деле, уверен, просто тебя пожалел? Да у тебя, поди, помутился рассудок! Серьёзно, ты привел Хоггарта, чтобы позлить меня или что-то доказать?! — Эй, Сэллоу, — вклинился было Гипнос, глубоко оскорблённый и обеспокоенный конкретной частью о жалости (гнусная ложь и необоснованная клевета!), однако Оминис был решительно настроен высказаться: — Хочешь сказать, у меня не может быть друзей, кроме тебя и Анны? У тебя может, а у меня нет? — ревность и злость сочилась из каждого вопрошающего слова. — Не понимаю, на основе чего у тебя сложилось такое мнение. Не то чтобы ты проводил со мной достаточно времени в этом году, а не предпочёл общество своей новой подопечной или книг о тёмной магии! — Оминис… — ещё раз попытался Гипнос, но его, конечно, снова не услышали. — Я был в Больничном крыле месяц! — А потом? Ты едва ли разговаривал со мной! На протяжении недель! — Конечно, я едва ли разговаривал с тобой, ты был слишком занят своим драгоценным Хоггартом! — Не меньше, чем попытками провести время с тобой! — Что, неужто ты хотел, чтобы мы — что? Все втроём весело и беспечно проводили время вместе, будто так и должно быть?! Я тебя разочарую, Оминис, но он — ужасная замена Анне! Гипнос сделал всё возможное, чтобы кулак оставался опущенным. Мало того что Сэллоу открыто оскорблял его, так теперь он решил впутать его имя в ещё более ужасном контексте. Может, им и нравилось рвать друг на друга глотки, но Гипнос уже достаточно пресытился болью в голосе Оминиса и нападками в свой адрес. Если они не слушают, он остановит их по-другому. — При чём здесь вообще Анна?! — в отчаянии воскликнул Оминис, всплёскивая руками. — Он никакая не замена, Себастьян! И он, в отличие от тебя, не потерял голову в тёмномагических трактатах, так что я бы ещё подумал, кто из вас тут… — Кто из нас что — лучше подходит тебе как друг? Выбор более чем очевиден, Оминис, потому что я, в отличие от него, хотя бы не долбаный со…! Бдзин-нь! Пустая железная клетка рухнула на каменный пол, погнувшись от стремительного столкновения, а оборванная атакующим заклинанием верёвка хлёстко упала следом. Все трое дёрнулись от пронзившего воздух скрежета: когтевранка подпрыгнула, Оминис поморщился и схватился за уши, а Себастьян со щелчком захлопнул рот — в кои-то веки вовремя. Гипнос дрожащими пальцами убрал палочку обратно в мантию. Как только гул падения стих, на крипту опустилась удушливая тишина. «Я, в отличие от него, не содомит!» Вот что этот придурок хотел сказать. При всех. Просто потому что захотел оскорбить его, принизить в глазах Оминиса. У Гипноса тряслись руки. Он отчего-то знал, что до этого в конце концов дойдёт: в пылу ссор Себастьян считал своим долгом переводить стрелки на других. Так что да, он ожидал этого. Ожидал, но всё равно ощутил обжигающую грудь обиду, всё равно впился ногтями в ладони. И посмотрел. С гневом ли, с обидой или предательством — он не знал. Он чувствовал всё сразу. Сэллоу, который, поняв, что именно чуть не сказал, в ужасе на него обернулся. Потерянно. Может быть, даже виновато. Но Гипнос не собирался ничего ему говорить, пока — если — тот не заговорит первым. Он не заговорил. Отвёл взгляд и отвернулся. Трус. Трус и ублюдок. — Не уверена, что сейчас произошло, — напомнила о себе когтевранка, за всё время не сказавшая ни слова, — но, думаю, шума на один вечер достаточно. — Я согласен, — глухо отозвался Оминис, казалось, в чём-то пересиливая себя. По его лицу ясно читалось, что у него были вопросы, но сейчас он был слишком взвинчен, чтобы их задавать. — Нам всем нужно остыть и провести эту беседу в следующий раз, — с этими словами, не расщедриваясь на прощания, он направился к выходу. Его движение — всё, что потребовалось, чтобы вывести Себастьяна из ступора. — Нет уж, подожди, — он плечом загородил ему путь, — мы договорим. — Сегодня ты сказал уже достаточно, Себастьян, — огрызнулся Мракс, не сдерживая сил, когда оттолкнул его. — Можешь вываливать сколько хочешь дерьма на других — хоть бы на свою подружку, мне плевать. Я ухожу. О, и пожалуйста, — он едва не плевался ядом, — не стесняйтесь обсуждать свои секреты без меня и дальше. — Тьфу, — всплеснул руками Сэллоу, — ну и катись! — Подожди, Оминис, — заторопился за ним Гипнос, — я с тобо… Но тот злостно процедил, даже не оборачиваясь: — Обсуждайте. Свои секреты. Без меня! Гипнос встал, где стоял, настолько резко, что можно было бы подумать, будто в него попали Патрификусом. Его заминка в конце концов позволила разозлённому мальчику беспрепятственно покинуть крипту. От потрясения у Гипноса даже стих тремор. Оминис накричал на него. Впервые с начала их дружбы. И это поразило его куда сильнее, чем должно было, а хуже всего было то, что он даже вначале не понял причины. Но в конце концов он понял. Оговорка Сэллоу. Из-за неё Оминис подумал, что у Гипноса от него секреты — наверняка какие-то страшные и тёмные, раз даже Себастьян посчитал их достаточно ужасными, чтобы произнести как оскорбление. Гипнос, конечно, тоже считал свой секрет ужасным, но точно не хуже, чем изучение тёмной магии, в этом он был уверен. Только вот как, Мерлин помилуй, ему теперь донести свою уверенность, не раскрывая… без сомнения, не тёмные, но всё ещё ненормальные наклонности? За бешеной вереницей мыслей и кусанием губ он не заметил, как остался в крипте один. Себастьян, конечно, тоже ушёл, этот придурок.

***

Оминис с хмурым лицом сидел у изголовья кровати и водил палочкой над книгой. Он был в тихой ярости и даже не подумал этого скрывать, когда в комнату осторожно, будто боясь напороться на капкан, прошаркал Хоггарт. Когда его присутствие не признали, он вздохнул и сел на соседнюю кровать. — Ещё не остыл? — Я был бы признателен, если бы ты оставил меня в покое и отложил этот разговор до завтра, — Оминис замаскировал свой темперамент колючим холодом. — В данный момент я не способен поддерживать конструктивный диалог. — Твоя палочка не светится, а книга открыта на странице, которую ты уже читал, — заметил Гипнос с намёком. Оминис упрямо промолчал. — Ну же, поговори со мной. Ты злишься на меня из-за того комментария Сэллоу? Оминис неприязненно скривил рот. Палочка остановилась, и настала продолжительная тишина. Гипнос стойко ждал ответа, но в конце концов встал и мягко положил руку Оминису на ладонь, которая упорно продолжала держаться над книгой: — Слушай, тебе… Оминис не стал слушать. Резким взмахом он выдернул руку и срывающимся голосом крикнул: — Не трогай меня! Меня не нужно успокаивать, я же сказал, завтра я… — он оборвал себя, когда услышал звук боли. Вся его спесь как по щелчку стёрлась в пыль. — Что такое? — Эм, — первые секунды он, кажется, сам не был уверен. — Твоя палочка вроде как рассекла мне бровь. О Мерлин… Оминис сел на край кровати, отложил инструмент и стал нащупывать в пространстве перед собой лицо. Гипнос, издав неясный звук, осторожно отвёл от себя его холодные руки: — Лучше не надо. У меня кровь, испачкаешься. Мракс не стал настаивать, но его плечи заметно сгорбились, а глаза приняли виноватое выражение. Сначала вчерашняя ссора с Себастьяном, где он старательно язвил и отклонял все оправдания, потом ещё одна — сегодня, но уже при свидетелях и с куда более губительными колкостями, а теперь он едва не травмировал мальчика, которого без зазрений совести не далее как час назад использовал как способ насолить Себастьяну, потому что злился из-за подорванного доверия (опять, снова, просто почему это продолжало происходить? Оминис так устал) между ними. Годриково сердце, этот день ужасен. Он сам ужасен. В уголках незрячих глаз начала выступать влага, и Оминис приложил все усилия, чтобы её сдержать. Усилий оказалось недостаточно. — Извини, я… Я не нарочно. — Он сглотнул, игнорируя слезу, упавшую с подбородка. — Больно? — Извинения принимаются, не переживай так. — На что бы Гипнос ни надеялся, говоря таким приятным голосом, глаза защипало только сильнее. Мальчик опустился на колени и медленно приблизил руку к его лицу, и Оминис позволил стереть влажную дорожку. — На тренировочных матчах я получал и похуже, мадам Блэйни мигом всё поправит. Оминис зажмурил веки и сделал вдох, чтобы успокоиться. — Да, хорошо. Раз ты так говоришь. — Он часто заморгал и повторил уже по другому поводу: — Прости за неприглядный вид. — Ничего, ты не один здесь с глазами на мокром месте. Да не из-за царапины, не хмурься, ну. Я просто расчувствовался. — Гипнос фыркнул. — Представь, как бы мы сейчас выглядели со стороны для гриффиндорцев. Расчувствовавшиеся слизеринцы, какой сюр. Оминис не ответил, не в настроении шутить, хотя он оценил попытку. Гипнос тихо поднялся с колен, достал что-то из своего сундука, подсел к нему на кровать и бережно вложил в его раскрытую ладонь платок. Оминис, в данный момент забыв о приличиях, благодарно кивнул и высморкался, незаслуженно наслаждаясь нежным поглаживанием по спине. — На самом деле, — робко заговорил Гипнос после непродолжительной паузы, — это мне нужно извиняться. Оминис невольно напрягся, мгновенно понимая, о чём речь. Поглаживания стали неувереннее, но не прекратились. — Знаешь, ну, то, что чуть не… Извини, я правда кое-что держу в секрете, а Сэллоу узнал об этом случайно. Но я могу рассказать, если хочешь. Оминис поджал губы. Он действительно очень устал от тёмных тайн, всплывающих за его спиной одна за другой, однако именно предложение всё рассказать дало понять, что сейчас перед ним другой случай. Хотя бы в этот раз. Но, как бы он ни хотел верить Гипносу без оглядки, Себастьяну он тоже когда-то верил. Ему просто нужно было удостовериться. — Этот секрет как-то связан с тёмной магией? — он не смог скрыть небольшого напряжения. Гипнос мгновенно и предельно честно опровергнул: — Абсолютно нет. От сердца отлегло, давая вдохнуть полной грудью. Тогда… — А ты хочешь рассказать? — он хотел спросить мягко, но заложенный нос подпортил впечатление. — Нет, — уже медленнее последовал ответ. — Не обижайся, но вообще-то нет. Не хочу. Но я могу. — О. Несмотря на то, что Оминис заверил себя, что не имеет права расстраиваться, он… совсем немного. Ему пришлось вспомнить, что даже у него были вещи, которые он не хотел бы рассказывать никому, даже Себастьяну или Анне, и это не полностью, но в большей степени успокоило всколыхнувшиеся в нём эмоции. — Никаких обид, — улыбнулся он краешком губ. — Если твой секрет не опасен ни для тебя, ни для других, то я не буду лезть тебе в душу. Но я благодарен за честность, Гипнос. Очень. Гипнос понятия не имел, насколько. Некоторое время они просидели так, не произнося ни слова, пока Хоггарт не встал, прошептав, что сходит к медиведьме. Оминис только снова кивнул, сминая в пальцах мокрый платок и слушая, как закрывается дверь в их комнату. Мгновением позже за ней раздалось присвистывание: — Гиппи, это кто тебя… Стой, ты плакал? Что случилось? Мне позвать декана? — Говори тише, придурок! — Хватит грубить старшим, я, вообще-то, за тебя… Оминис, сам не зная почему, всё-таки позволил слезам одна за другой промочить ткань штанов.

***

— Хоггарт! Сэллоу окликнул его, когда он возвращался из Больничного крыла. Гипнос наивно полагал, что исчерпал запас негативных эмоций на вечер, но был неприятно удивлён, ощутив, как при виде сокурсника внутри ожили тлеющие угли обиды, а на язык начали напрашиваться обвинения. Сэллоу едва не крикнул на весь Хогвартс, что Оминис дружит с содомитом. Сэллоу ушёл из крипты, даже не извинившись. Сэллоу — придурок, которого он хотел побить. Себастьян, шедший до этого к нему довольно целеустремлённо, уловил чужой настрой и замедлился, с каждым шагом выглядя всё более неуютно. Наконец он остановился перед ожидающим его Гипносом. — Хоггарт, — он всем своим видом показывал, что не собирался поддаваться тяжёлому взгляду. — Нам надо поговорить. Гипносу уже не нравилось начало. Какое Сэллоу имел право от него что-то требовать? — Поговорить о чём? Твоём неумении держать язык за зубами? — огрызнулся он. — Если ты хотел своим трёпом рассорить меня и Оминиса, то поздравляю: у тебя почти получилось. Однако, к твоему сожалению, у меня есть рот, и я знаю, как им пользоваться. — Я не хотел вас ссорить, — закатил глаза Сэллоу. Потом моргнул. — Стой, ты ему рассказал? Он спрашивал так, будто для него стало открытием, что можно просто взять и добровольно доверить кому-то секрет. Отчего-то Гипносу захотелось ударить его ещё больше, но он снова сдержался. Он сам только что похвастался своим умением пользоваться ртом — он, тролль раздави, будет им пользоваться. — Предложил рассказать, — буркнул он, снова складывая руки на груди, чтобы, не приведи Мерлин, кулаки сами собой не распустились, если Сэллоу скажет ещё что-нибудь глупое. — Он спросил, хочу ли я этого, я сказал нет. Он не стал настаивать, а я струсил. Конец. — Он вздохнул, успокаивая бурлящее раздражение. — Но мы помирились. Видимо, что-то такое было в его тоне на последних словах, что заставило Себастьяна обессиленно опустить плечи. Вина вернулась в его глаза в троекратном размере. — Слушай, мне жаль, я не хотел… Все усилия оказались напрасны: раздражение всколыхнулось с новой силой. Ах, не хотел! — Не хотел что? — с отвращением прервал он. — Не хотел выставлять любовь к парням грехом хуже, чем тёмные искусства? Не хотел ставить под угрозу моё будущее? О, тогда ладно, отрадно слышать, спасибо, что всё объяснил! — Не надо обвинять меня в том, чего я не имел в виду! — огрызнулся тот, перенимая гнев собеседника. — Я правда не хотел ни ссорить вас, ни… ничего из этого! Я просто эмоциональный идиот, ясно?! Это ты хотел услышать? — Да, именно это я и хотел услышать: ты идиот, Сэллоу! Оба злостно сопели, глядя друг другу в глаза: в одних — желание устроить дуэль, в других — хорошую кулачную драку. Но ни один из них так и не сдвинулся с места. Гипнос сдался первым. Разъедающее внутренности чувство начало понемногу отступать, поэтому он обессиленно расслабил спину и припал к колонне рядом. Он не мог противиться сходящему гневу, видя, как старался слизеринец перед ним быть искренним. В кои-то веки. По-видимому, энтузиазм пропал у обоих. Себастьян провёл рукой по кудрявым волосам и куда спокойнее заговорил: — Слушай. Ты стал Оминису хорошим другом, а я бы не стал намеренно лишать его того немногого, что делает его счастливым. И я не хочу, чтобы он чувствовал себя плохо — а он будет, если мы сейчас всё не решим. Так что если не ради меня, то хотя бы ради Оминиса, — он протянул руку, — прости. Гипнос смотрел на конечность, подумал и крепко за неё ухватился. В комнату они вернулись вместе, немало удивив только что умывшегося Оминиса уже не такими колкими препирательствами.