Зацвёл бадьян

      Запись из личного дневника       Чаще всего я пересекался с Валерой не на войне и даже не в командировках, а на сборах. Господи, ненавижу сборы, особенно окружные. Командование внезапно вспоминает, что армия — это не бумажные солдатики, и начинает стаскивать офицеров, технику, склады, штабы и прочую жизнедеятельность в одно, хреново подобранные место.       Инженеры занимались всем подряд: разворачивали лагерь, протягивали кабели, проверяли станции очистки воды, чистили генераторы, которые по документам были исправны, а по факту умерли ещё при Ельцине. Помню сборы где-то под Луг. Год, кажется, 2008-й. Май. Палаточный лагерь поставили в низине. Гениальное решение. Через сутки половина территории превратилась в болото. По утрам приходилось буквально выковыривать берцы из глины. Я тогда отвечал за энергоснабжение штаба. Звучит солидно, но на практике означало, что если в толчке погаснет лампочка, виноват буду я.       Спал часа по 4, потому что дизели постоянно капризничали. АД-30 запускался, если ударить по корпусу монтировкой, и это не шутка. По инструкции он должен был запускаться кнопкой, но мы-то уже давно выяснили, что написанное в инструкциях редко пересекается с реальностью, как прямые в Неевклидовой геометрии.       Там я впервые увидел Валеру вне всей этой романтики спецназа. Ночью, часа в 3, пошёл проверять нагрузку. Смотрю — он сидит возле генератора в тельняшке и без кителя. Бледный весь, взгляд пустой. Разберёт пистолет, соберёт, снова разберёт.       Я спросил:       — Ты чего не спишь?       — Не могу пока.       И продолжил сидеть с этой своей Береттой на коленях.       Он как раз вернулся после очередной мутной командировки и снова заключил контракт. Позже узнал, что он увольнялся уже раз 7, а иначе никак не выехать за границу. Все прекрасно понимали, что государство делает вид, будто не имеет к ним никакого отношения, и зубоскалили позаглаза, но я обычно не участвовал в обсуждениях.       Говорили, что люди из «компаний» быстро разлагаются. Деньги, оружие, постоянное ощущение безнаказанности — и всё, человек становится бешенной собакой. Многие начинали понтоваться войной как подростки, но Валера выглядел как человек, который уже давно всё для себя решил, да и отходил после командировок достаточно быстро — дня 3-4.       Он, наверное, держался только потому, что был очень умён. Все видели огромного мужика с рожей-кирпичом и не понимали, что он читает быстрее большинства офицеров штаба, великолепно разбирается в людях, цифрах и ориентируется по картам. А, ещё отлично объясняет задачи на английском.       Закончив пинать АД-30, спросил:       — Зачем тебе вообще всё это? Ты мог бы спокойно карьеру сделать.       Он тогда долго курил прежде, чем сказал:       — В армии слишком много пиздежа.       На сборах армия уменьшалась до размера сапога. В обычной жизни капитан инженерных войск и капитан ГРУ никогда не встретились бы в виду хотя бы разных задач, а на полигонах мы сближались так, что делили толчок, столовую, рукомойник и чайник.       Помню полигон под Пск. Осень, грязь по колено, дождь шёл, кажется, дня 3. Генератор заглох, связь умерла. Ни сержанты, ни тем более солдаты ничего не могли сделать, и я лежал под этим чёртовым дизелем больше 4-х часов. Весь в масле, матерюсь по-чёрному, что забавно — сам с собой. И вдруг рядом появляются знакомые немецкие берцы.       Валера смотрит сверху вниз и жуёт жвачку.       — Ну?       — Что ну?       — Починишь?       — Нет. Буду лежать здесь до пенсии.       Он задумался, серьёзно так, потом сказал:       — Логично, — и ушёл.       Через 20 минут солдат принёс мне капучино. Оказалось, Валера отправил.       Тогда же у меня сдох старый кнопочный Самсунг. Звонить было некому, так что жил спокойно, думал скорее о том, как приеду домой и засяду в ноутбук. Через неделю рядом с генератором появился Валера и бросил трубку.       — Это что? — спросил я чересчур зло. — Не нужно.       — Мне второй не нужен, — ответил он мне как идиоту.       — Зачем?       — Чтобы отвечал.       — Кому?       — Мне.       Продиктовал номер телефона и ушёл. Даже спасибо сказать не успел, потом думал вернуть, но прикинул, сколько денег он получает, поэтому оставил себе.       Потом начались командировки, не боевые, обычные — когда специалистов гоняют по частям. Вот тут мы стали пересекаться постоянно. Если где-нибудь на севере ломалась электростанция, отправляли инженеров, и там же проводили учения, чтобы сэкономить. Спецура училась всегда. В итоге можно было случайно встретиться за 2000 км от дома. Открываешь дверь столовой, а там Валера жрёт макароны с сыром.       Особенно запомнилась командировка в Мур область. Недели 3 жили возле какой-то богом забытой части. Полярная ночь, снег, ветер, -25. Я тогда уже начал переписываться с Валерой регулярно по этому Самсунгу. Как же смешно сейчас звучит. СМС стоили денег, поэтому писали максимально коротко.       Однажды от него пришло следующее: «Ты где?»       Я ответил: «В Мур».       Через час: «Скоро вместе будем в Ленобл.»       Я был счастлив как мальчик, ещё не зная, какой пиздец нам подготовили.       В Ленобл. инженеры должны были всё и сразу: подготовить район, проверить дороги, проверить мосты, организовать переправу, протянуть кабели, поставить лагерь, обеспечить доступ к воде и электричеству. Потом приехала спецура после работы «по линии» и начала заламывать пальцы, мол, то не так, это не так.       Помню, неделю жили в лесу. Ноябрь, грязь по колено. Палатки текут, а генератор глохнет каждые 3 часа. Связисты матерятся, тыловики матерятся, комбат матерится, даже повар матерится, и на кого? Правильно, на нас.       Помню, так гонял роту, что они чуть меня не возненавидели. Сначала искали короткое замыкание в распределительном щите. Потом отправил смотреть дизельную станцию. Потом выяснилось, что половина кабеля вообще проложена через задницу. Потом приехала комиссия, за ней приехала комиссия, чтобы проверить работу комиссии. После очередного доклада я сидел возле генератора с отвёрткой и думал, что если сейчас меня убьёт током, то это будет вполне достойный конец офицерской карьеры.       Именно тогда рядом сел Валера. Весь в глине, с автоматом в одной руке и кружкой чая — в другой. Сел и сказал:       — У вас тут всё через жопу.       Думал, убью его.       — А ты помоги.       — Не моя работа.       — Тогда иди нахуй.       Он придвинулся ближе и совершенно невинно спросил:       — Чё злой такой? На, — и достал из кармана импортный энергетик.       Я никогда в жизни такой не видел. Немецкий. Знал ведь, чем подкупить!       В 2009 году я вообще погряз в рутине. Каждый день был как предыдущий: подъем, разводка, построение, доклады, техника, бумаги, техника, бумаги, проверки, ещё бумаги. Я постоянно писал какие-то отчёты и акты, и акты по отчётам. Иногда за день ни разу не доходил до техники. Валера насмехался над бюрократией, причём каждый раз одинаково: заходит, смотрит на стол — там макулатура — и спрашивает:       — Ну что, ракету построил?       — Нет.       — А сколько листов исписал?       — Сам видишь.       — Молодец. Стране нужны герои.       Тогда же начал чувствовать себя винтиком в старой машине — очень честным, очень правильным и очень бедным винтиком, — и всерьёз задумался о «компании». Помню, как после сборов увидел Валерин чёрный Мерседес и чуть не откусил язык от зависти.       Как-то сидели возле боксов после стрельб. Подгадал момент, когда Валера расслабиться (в такие моменты он начинает щурить глаза) и спросил:       — Вам там нормально платят?       — Нормально.       — Это сколько?       — По-разному.       — Примерно.       Тогда Валера посмотрел на меня очень внимательно.       — Интересно стало?       — Да так, — соврал я и тут же пожалел, потому что он больше не проронил ни слова про «компанию».       В следующий раз начал расспрашивать серьёзнее: как туда попадают, кто набирает, нужны ли офицеры или люди со знанием языков. Валера отвечал коротко, но по делу, и так выяснилось, что берут по связям, а людей не хватает всегда.       Однажды, будучи в П., пригласил Валеру поесть шаверму. Потом сидели в его машине, он жрал какой-то шоколадный сырок и одновременно курил. До сих пор не понимаю, как это вообще возможно. Вижу, что расслабился, и снова начал прощупывать:       — Ты давно в своих «компаниях»?       — Достаточно.       — Нравится?       — Уходить не планирую.       — Знаешь, я бы попробовал.       Валера ответил лишь тогда, когда докурил.       — Ну попробуй. Сведу тебя с людьми.       И снова начал жрать свой сырок. Честно говоря, не думал, что всё окажется так просто, и сильно обрадовался. Уже представил, как сдам на права и куплю себе такую же машину, но красную.       Отбор в ЧВК вообще ничем не напоминал отбор на контракт. Никакого тебе пафоса и криков про родину, со стороны всё выглядело как собеседование в очень странную строительную фирму.       Сперва Валера просто дал номер. Без фамилий. Сказал только:       — Скажешь, что от Пса.       Я тогда ещё подумал: «Господи, насколько же у них всё построено на личных связях». Позвонил. Мужик на том конце очень спокойно спросил возраст, специальность, где служил, есть ли загранпаспорт. Когда услышал про инженерное образование и свободный английский, оживился сразу.       — А. Ну тогда приезжай.       Даже адрес сперва не сказали, только район на окраине П. и время. Уже потом пришла смска с геолокацией какого-то старого бизнес-центра возле промзоны.       Помню этот день очень хорошо. Вышел из метро, зонтик не взял, на улице начался дождь. Иду весь мокрый, голодный (а в голове мысли, что уже месяц не ел мяса) и думаю: «Господи, а вдруг меня продадут в рабство». Когда увидел обычное офисное помещение, подуспокоился. Девушка на ресепшене разговаривала очень мило. Если не знать, чем они занимаются, можно подумать, что это логистика или продажа металлопроката.       Потом меня провели в кабинет. Там сидели двое: один — лысый военный с очень тяжёлым взглядом, второй — гражданский в очках и рубашке. Сразу понял, что «компания» держится на огромном количестве менеджеров, бухгалтеров, логистов.       Со мной говорили часа 2. Никого не интересовало, люблю ли я родину и готов ли умереть за нее, спрашивали про алкоголь, панические атаки, долги, семью, судимости, работал ли на жаре и боюсь ли крови. Потом начали задавать вопросы по инженерке: схемы генераторов, полевой ремонт техники, электрика, рации, спутниковая связь, как организовать энергоснабжение лагеря, что делать при перегреве дизеля. Я тогда впервые понял, зачем им нужны люди вроде меня. Все думают, будто ЧВК — это штурмовики с автоматами, но на деле всё держится на людях, которые умеют чинить, таскать, подключать и запускать.       Потом был медосмотр. Вот это уже больше напоминало армию. Нас собрали в ангаре за городом. Почти все — бывшие военные с очень характерными лицами. Там я впервые увидел, насколько много людей после Чечни не встроились в нормальную жизнь. Один бывший десантник прямо в очереди рассказывал, как работает охранником в Ленте за 40 тысяч. Все ехали обратно на войну с каким-то совершенно бытовым спокойствием.       Медкомиссия была на уровне: проверяли сердце, давление, брали кровь на всевозможные наркотики. Психиатр. Психиатр особенно запомнилась. Очень уставшая женщина лет 50-ти бегло просмотрела мои бумаги и спросила:       — Почему хотите в «компанию»?       — Деньги, — честно ответил я.       Она усмехнулась, а я подумал, сколько раз за день ей приходится слышать этот ответ. Теперь понимаю, что я мог быть единственным честным.       Потом началась физуха: бег, полоса, работа с весом, стрельба. Если не справился — просто вылетаешь.       Если честно, было тяжело на стрельбе после нагрузки. Тебя сперва гонят по грязи с бронёй и рюкзаком, потом сразу дают автомат. Руки трясутся, дыхание сбивается, а ты ещё должен попасть. Так не хотел позорить Валеру, что выпустил всю обойму точно в цель.       Тогда же увидел его. Валера стоял возле навеса в своих дурацких баскетбольных кроссовках, пил чай и наблюдал за нами как за собаками на выставке. Когда закончил упражнение, он подошёл и спросил:       — Руки чё дрожат?       — Устал.       — Не. Нервничаешь.       Захотелось вмазать ему по роже, если честно. Он сразу это понял и больше не подходил.       После стрельб загнали под навес возле ангара. Все уже грязные, мокрые, кто-то и вовсе лежит лицом вниз на рюкзаке, и тут к навесу подходит Валера и ещё один мужик. Светлая флиска, бейсболка, рыжеватая щетина и очень тяжёлое лицо. Это был Белуга, но тогда я знал его просто как старлея ГРУ и Валериного зама.       Они оба встали чуть в стороне и начали смотреть, как нас гоняют дальше. Сразу стало понятно, что они набирают людей в группу. Белуга иногда что-то говорил Валере вполголоса, тот кивал. Помню одного кандидата — огромный десантник с идеальной физухой, весь такой уверенный в себе. На полосе он начал орать на инструктора за то, что тот «неправильно объяснил».       Белуга усмехнулся:       — Я его уебу.       И всё, человек перестал для них существовать.       Другой парень поплыл после бега, но добросовестно продолжал работать по мишеням. Хоть не идеально, Валера наблюдал за ним очень внимательно и в конце концов сказал:       — Этот нормальный.       Белуга кивнул. Господи.       В какой-то момент Белуга сел прямо на ящик возле навеса, закурил и начал наблюдать конкретно за стрельбой. Чувствовалось, что они сами проходили через всё это 1000 раз. На них не производили впечатление ни мышцы, ни понты, ни красивые разгрузки, зато смотрели, психует ли кандидат, суетится ли. Очень хорошо помню, как один швырнул автомат на стол после упражнения, и Белуга сказал:       — Ну, этого пристрелишь.       Очень странно было там смотреть на Валеру.       После упражнений нас ещё часа 2 гоняли по тестам, потом просто отпустили со словами:       — Если будете нужны — позвоним.       Помню, как ехал домой в электричке с забитыми ногами и дико болящей спиной, а напротив сидела женщина с орущим ребёнком и жирдяй с пакетами из Ленты, который вдобавок громко включил музыку. Господи, как же я ненавидел свою бедность.       Помню, пришёл домой, сварил картошку с сосисками, но не ел — просто курил в форточку.       Телефон зазвонил уже ночью. Я ждал. Сказали:       — Это по поводу отбора.       — Ну?       — Подходишь. Через неделю оформление.       Вот и всё.       2 декабря       Сегодня стало окончательно ясно, что история с прапором не закончилась объяснительной. Его забрали, только никто толком не знает, куда именно. Слухи расплодились как кролики.       К вечеру я услышал 5 версий. По одной прапорщика перевели, по другой — отправили на досрочную аттестацию, по 3-й — уволили, по 4-й им занялись какие-то специальные люди из округа, по 5-й он вообще сам написал рапорт. Каждый был уверен в собственной правоте и готов был грызть за неё глотки, как, впрочем, и всегда.       Ситуация осложнилась тем, что инцидент произошёл в Валериной роте. Когда он злится по-настоящему, мат из речи исчезает полностью. Это одна из немногих вещей, которые я успел выучить за годы: раздражённый Валера орёт, уставший Валера матерится, злой Валера становится очень тихим. Сегодня он был тихим. На построении стоял с таким лицом, будто мысленно ломает солдатам челюсти.       После обеда его вызвали наверх, потом ещё раз после занятия и 2 раза подряд перед ужином. Валера молчал, хотя обычно он рассказывает всё, особенно про цирк наверху.       Вечером пришёл к нему. Дверь была открыта, Валера сидел за столом, перед ним лежали какие-то бумаги, но он даже не читал их, просто смотрел.       Я сел на кровать, минут 5 молчали.       — Нашли крайнего, — в конце концов сказал Валера и потёр глаза.       — Тебя-то чего таскают? — спросил я.       — Потому что рота моя.       Логично. Наконец посмотрел на бумаги: какие-то списки, рапорты, объяснительные, таблицы, господи. Иногда мне кажется, что армия существует исключительно ради того, чтобы перекладывать бумажки из одной папки в другую.       — Ну и что теперь? — спросил я.       — Проверки.       За последние месяцы он погрустнел. Совсем немного, незаметно для остальных, но я-то вижу, поэтому решил его немного расшевелить.       — Зато порядок наведут.       Валера посмотрел очень внимательно.       — Очень смешно.       — Да нет, серьёзно. Сейчас ещё наши телефоны проверять начнут, политзанятий добавят часов так на 5, почему нет. Прапоров посадят на цепь, солдат заставят строем ходить в туалет. Красота.       — Кость, завязывай.       Я аж завис. Обычно он сам над подобным ржал.       — А что такое?       — Потому что нихуя смешного нет, — огрызнулся Валера.       — Да неужели.       — Неужели.       Чем дольше смотрел на него, тем сильнее начинал злиться, наверное потому, что за последние месяцы случилось много чего плохого.       — Ну да. Конечно. Главное — побольше контроля. Побольше бумажек. Побольше запретов, — так и сказал.       — Не передёргивай.       — А что не так?       — Нет, всё не так, — даже голос стал жёстче. — Ты сейчас рассуждаешь как человек, который никогда людьми не командовал.       Тут уже завёлся я.       — Валер, ты реально считаешь, что все эти проверки что-то исправят?       Какие же у него в тот момент были глаза — стеклянные.       — Я считаю, что правила должны выполняться.       — Даже если правила идиотские?       — Да. Потому что иначе начинается бардак.       Мы уже оба повысили голос — очень плохой знак.       — Знаешь, что самое смешное? — решил уколоть его я. — Ты сам половину приказов всегда игнорировал.       — Потому что понимал, что делаю.       — А другим нельзя?       — Нельзя. Они долбоёбы.       Я даже рассмеялся.       — Какая удобная позиция.       — Я тебя вообще не узнаю, — сказал Валера абсолютно искренне, и внутри что-то неприятно защемило. — Раньше ты понимал такие вещи. Если каждый начнёт решать сам, что ему выполнять, а что — нет, всё развалится к хуям. Это так работает, Костя.       Валера видел слишком много вещей, которые ломают людей, порядок был для него, наверное, не идеологией, а страховкой — пусть плохой и несовершенной, — от вещей намного более разрушительных.       — Ладно, — решил соскочить я, потому что спорить с Валерой можно было бесконечно. — Я в кабинете, если что.       Он никак не отреагировал, я даже расстроился, но ненадолго, потому что Ерёмин снова подкинул характеристик.       Так и прошли следующие 2 часа. Старший сержант такой-то характеризуется положительно, исполнителен, дисциплинирован, коммуникабелен. Всем сержантам написал одно и то же, мне уже всё равно. Вроде бы Петров трижды терял автомат, но на бумаге получился ответственный военнослужащий.       Когда услышал стук, подумал, что Ерёмин и уже приготовился страдать, но в кабинет вошёл Шахян.       — Это взятка, — сообщил он с улыбкой и поставил коробку на стол.       Внутри лежал какой-то дорогой мармелад с орехами. Даже засмеялся.       — Ты серьёзно? Почему мармелад?       — Потому что шоколад тебе нельзя.       Давно привык, что люди слушают процентов 20 из того, что им говорят (кроме Валеры). Странный армянин.       Шахян сел напротив и начал говорить очень виноватым голосом:       — Я хотел извиниться. Я вёл себя непрофессионально.       Когда он делает страдальческое лицо, кажется моложе. Я почему-то решил, что Шахяну уже за 40.       — Просто иногда трудно смотреть, как человек добровольно идёт ко дну.       Я не иду ко дну, но работаю в этом направлении. Продолжил писать. Он рассматривал кабинет, потом вдруг спросил:       — Ты ведь местный?       — Ты тоже. По разговору чувствуется, по интеллигентности тоже.       Шахян засмеялся и закивал, потом попросил ручку и начал писать что-то прямо на обратной стороне характеристики. К моему удивлению, почерк был разборчивым.       — Общий анализ крови, — чирк, — биохимия, — чирк, — витамин Д, — чирк, — В12, — чирк, — гормоны щитовидной железы, — чирк, — тестостерон.       Я аж подперхнулся. Шахян даже бровью не повёл.       — Кортизол.       — Сейчас ещё порчу снимем.       — Если поможет, то снимем. Мне нужно понимать, есть ли органическая составляющая, — разъяснил он и протянул листок. — Иногда люди годами лечат депрессию, а потом оказывается, что проблема вообще в эндокринологии. Сдашь, потом посмотрим.       — Кто посмотрит? — заискивающе спросил я.       — Я посмотрю, — отрезал Шахян и чиркнул адрес центра в самом низу листа. — Если надумаешь.       Не понимаю, он искренне хотел помочь? Не верится в сказки. Уже у дверей остановил его, подкусив:       — Слушай, а какого хрена ты выступаешь на политзанятиях и кроешь силовиков в телевизоре? Ты определись уже.       Шахян улыбнулся.       — А что тебя удивляет?       — Всё.       Он задумался на секунду.       — Ты же инженер. Если видишь неисправный мост, ты его взрываешь или ремонтируешь?       Усмехнулся в ответ. Хитрый армянин.       На этом разговор закончился. Когда Шахян ушёл, попробовал мармелад. Вкусный, только цитрусовые мне тоже нельзя, сука.       4 декабря       До Валериного дня рождения осталось 3 дня.       Когда постоянно таскались по командировкам, самым лучшим подарком считались несколько свободных дней дома, нормальная кровать и тишина, но теперь по-другому. Часа 2 сидел с телефоном и пытался придумать, что подарить человеку, у которого, кажется, есть всё необходимое. Нет, конечно, не всё: у Валеры нет нормального отпуска, спокойного сна и привычки беречь себя, но подарить это я, к сожалению, не могу.       Думал про часы. Потом вспомнил, что уже лет 10 он носит одни и те же. Хотел купить новый свитер, но Валера не признаёт мой вкус. В конце концов заказал ягоды за баснословные деньги, но он как-то посреди ночи признался, что скучает по черешне. В последнее время слишком мало вещей делают его счастливым.       После истории с прапорщиком добавились дополнительные инструктажи для рот. Солдаты начали заметно нервничать, Валера тоже, только нервничал он по-своему — становился жёстче.       Сегодня специально сидел возле спортгородка, курил и наблюдал за ротой. Построение началось в 7:30. Раньше рота ещё позволяла себе детские шалости, например, застегнуть куртку прямо в строю или переступить с ноги на ногу, теперь — нет.       Валера медленно прошёл вдоль строя, не говоря ни слова. Все думают, что он смотрит на шевроны, подворотники, как застёгнуты куртки или начищены берцы — на это тоже смотрит, но не первостепенно, — а в этот момент Валера понимает, с каким настроением ты вышел на плац и что от тебя можно ожидать.       Остановился напротив одного срочника и спросил:       — Почему воротник расстёгнут?       — Товарищ капитан, жарко…       — Ты не охуел? — так и сказал.       Срочник побледнел.       — Никак нет.       — Тогда какого хера я сейчас вижу расстёгнутый воротник?       Молчание.       — Кто-то отменил устав?       — Никак нет.       — Исправить.       Раньше бы Валера вообще не обратил внимание, потому что воротник не мешает правильному выполнению задания.       — Своё личное мнение оставляете дома, — начал Валера, двигаясь вдоль строя. — Пока вы рядовые армии Хер-с-кепкой, будете выполнять всё, что прикажу я. Всё понятно?       — Так точно.       — Не слышу.       — Так точно!       После этого Валера заставил роту ещё минут 40 бегать по плацу, пока снег не превратится в грязь, «потому что» и потому что «приказы старшего не обсуждаются». В такие моменты его сложно любить. Хоть всего -5, с залива дул северный ветер, и я уже был синим, несмотря на бушлат.       Время от времени Валера подбадривал солдат:       — Быстрее! В темпе! Если нет одышки, значит, херово бежите. Я сказал — бегом марш.       Не обману, если скажу, что уже видел такого Валеру раньше, в Африке, например. И каждый раз после этого происходило что-то очень плохое.       Он дал задание по тактике, не позволив солдатам отдышаться. Обычная отработка действий отделения в обороне. Удивительно, но Козлов молчал, вообще. Стоял по стойке «смирно» и даже не пытался шевелиться. Хренова поставили командовать отделением, надо сказать, он неплохо справлялся, пока не перепутал последовательность доклада после смены позиции. В обычной жизни за такое максимум прописали бы подзатыльник, но в учебке началась необычная жизнь.       — Хренов, ко мне, — скомандовал Валера.       Тот подбежал.       — Повтори порядок действий.       Хренов запнулся на второй фразе. Повторил заново, снова запнулся. У него вообще есть такая особенность: когда нервничает, перестаёт понимать, что говорит.       Валера не изменился в лице.       — Ещё раз.       Хренов начал сначала и снова ошибся.       — То есть ты сейчас хочешь сказать, — сказал Валера ровным голосом, — что за 2 месяца ты не смог выучить алгоритм, который должен знать рядовой с 1-го месяца службы?       — Товарищ капитан, я…       — Я задал вопрос, — перебил Валера.       — Никак нет.       — Тогда почему ты его не знаешь?       Хренов молчал.       — Громко.       — Не знаю, товарищ капитан.       Валера повернулся к строю.       — Личный состав, внимание. Перед вами стоит военнослужащий, который считает, что можно не готовиться. Можно надеяться на авось.       Хренов покраснел. Я видел, как у него задрожали руки.       — Упал, — приказал Валера, и Хренов мгновенно подчинился. — Упор лёжа принять. Пока не вспомнишь слово в слово — не встанешь.       Минут через 10 Хренов уже едва держался. Снег под ним превратился в грязную кашу. Он ошибался. Снова и снова, и каждый раз Валера заставлял начинать сначала.       Неприятно смотреть. Нет, Валера никогда не издевался ради удовольствия и не унижал просто так. Он вообще не садист. Его самого так воспитала Чечня.       Через 20 минут Хренов уже едва говорил. Неожиданно Козлов сделал шаг вперёд.       — Товарищ капитан…       Валера даже головы не повернул.       — Назад в строй.       — Но он…       — Козлов, — сказал Валера тихо, и Козлов подчинился мгновенно.       Ещё минут через 5 Хренов всё-таки ответил правильно. Валера разрешил подняться и подошёл почти вплотную.       — Запомнил?       — Так точно.       — Встал в строй. Завтра повторим.       Я знаю Валеру слишком хорошо. Он не хотел унижать Хренова, он вообще никого не хотел унижать, просто был настолько загнан, что начал делать то единственное, что умел идеально — устанавливать порядок. Проблема заключается в том, что Валера умеет ломать людей лучше, чем кто бы то ни было. Он может заставить человека выполнить невозможное, именно поэтому его так любят наверху.       Хренов пришёл только после ужина. Причём не постучал сразу, как обычно, а минут 5 ходил под дверью. Господи, выглядел он откровенно плохо. Вошёл и молча сел за первую парту. Некоторое время делал вид, что проверяю конспекты. Хренов сидел и ковырял ноготь на большом пальце.       Я не выдержал первым:       — Ну?       — Что, товарищ майор?       — Не прикидывайся идиотом.       — Я правда плохо подготовился.       — Даня, — сказал я, не выдержав. — Не беси меня.       Он растерялся.       — Серьёзно, — продолжил я на эмоциях. — Ты молодец, делаешь успехи. Потенциал у тебя огромный. Не вздумай никого бояться. Слушай и делай выводы. В следующий раз подготовься не на 100, а на 200 процентов. Что тебе сделает орущий капитан, ну? Ударит если только.       Хренов продолжил неподдельно удивляться, но стал больше (выпрямился, что ли). Даня, господи… Зачем сказал?       Достал сигареты из нижнего ящика и снова предложил 4 штуки. Открыли окно. Хренов поджёг мою сигарету, но на этом его уверенность закончилась, и он старался курить в форточку очень аккуратно. Некоторые люди молчат так, что хочется немедленно уйти, но рядом с Хреновым было почему-то спокойно.       — Товарищ майор, — спросил Хренов. — А вы тоже так ошибались?       — Я однажды перепутал координаты, — признался я, и Хренов аж поперхнулся.       — И что было?       — Меня потом очень долго воспитывали.       Хренов скромно рассмеялся.       — А товарищ капитан ошибался?       Ошибался, конечно. Твой капитан вообще-то тоже человек. Хренов долго думал прежде, чем задал вопрос:       — А как вы познакомились?       Я завис, надолго так, подозрительно, но в конце концов решил признаться. Хренов снова удивился, но не отступил.       — А потом вместе служить стали?       Потом жизнь решила, что нам мало проблем, и мы начали пересекаться регулярно, но на этот раз я ответил улыбкой. Не нужно Хренову слишком много знать, однако он не унимался.       — Странно просто… Вы с товарищем капитаном совсем разные. Вы не обижайтесь только. Вы умный и разговариваете по-другому, и вообще как будто не в армии служили. Я никогда бы не подумал, что такие люди могут дружить.       Не прошло и 3-х месяцев, как они поняли, что мы дружим. Гении современности! Нас слишком много связывает, Даня, и не только кровать, а много плохих решений.       — Ты ещё очень молодой, — сказал я. — Дружба вообще редко когда складывается между похожими людьми. Тогда вам друг от друга будет нечего взять.       Некоторое время сидели и посмеивались как идиоты. Хренов рассказывал, как Козлов во время разборки автомата перепутал возвратную пружину, а потом минут 10 пытался доказать Валере, что автомат просто «неправильно спроектирован».       — И что капитан? — спросил я, уже заранее понимая ответ.       — Сказал, что если автомат неправильно спроектирован, то пусть Козлов идёт воевать с палкой!       В этот момент дверь распахнулась. Валера замер в дверях, посмотрел сперва на меня, потом на Хренова, потом на сигареты и снова на меня. Господи, захотелось немедленно встать и начать оправдываться. Почему мне стало стыдно? Почему я сразу вспомнил все эти свои нехорошие мысли про хорошие глаза, улыбку и прочую хрень? В моменте показалось, что Валера всё понял, хотя понимать было нечего.       — Здравствуйте, товарищ капитан, — Хренов вскочил так резко, что чуть не опрокинул стул, и спрятал сигарету за спину. Вот дурак…       Валера закрыл дверь и начал нехорошо осматриваться.       — Хренов, свободен, — сказал Валера, когда он начал кашлять от нервов.       Хренов за секунду оказался у двери, но всё-таки обернулся и поблагодарил за разговор. Когда мы остались одни, тут же получил нехилый подзатыльник.       — Совсем охуел? — закономерно спросил Валера.       Ничего не оставалось, только шутить:       — Я не курил. Это всё Хренов.       Валера снова отвесил подзатыльник и наконец стал уставшим и раздражённым Валерой. Он забрал у меня сигарету, смачно затянулся, только после этого выкинул на улицу. Позвал перекинуться в картишки.       — Сейчас только допроверяю… — сказал я, вспомнив про работы, но Валера посмотрел с таким возмущением, что я решил лишний раз его не нервировать.       Как же себя накрутил. А вдруг и правда понял?       7 декабря       Проснулся в 3 ночи, кажется. В декабре невозможно понять, который час. Сраная сырость. Как же у меня болит культя.       Крюк, а что же ты тут, сука, висишь? Я живой, ты ничего не сделаешь.       Не сразу нашёл таблетки, потому что Валера опять навёл порядок. Ненавижу, когда он наводит порядок. После этого ни хрена не найти.       Вот сейчас Ксанакс подействует, и стану как новый. Если верить врачам, я уже раза 3 должен был умереть, но не умер же. Сейчас полежу минут 20, и всё будет нормально.       Ягоды привезли ещё вечером. Не обманули, клубника даже пахла. В 6 утра пошёл будить именинника. Валера открыл дверь сонным и небритым.       — Чё случилось?       — Пошли.       — Куда?       — Пошли, говорю.       По дороге Валера зевал так, будто собирался проглотить собственную голову. Когда вошёл в комнату, минут 5 просто смотрел на ягоды, потом всё-таки взял одну и съел. Потом ещё одну и совершенно по-мальчишески улыбнулся. Господи. После этого готов купить ему целый склад.       — Вкусная? — заискивающе спросил я.       Валера кивнул, сел прямо на кровать с коробкой и начал сосредоточенно так есть черешню.       — Спасибо, — сказал он между делом. — Правда. Спасибо.       Стало неловко, будто это не я сделал ему подарок, а он мне. Напоследок взял одну. Ну и говно. Что ещё ожидать от черешни в декабре?       Потом приехал Белуга. Вернее, старший лейтенант запаса Сергей Белугин, но для нас он всё равно навсегда останется Белугой. Если честно, не люблю людей из Валериного прошлого. Они напоминают, что у него была какая-то отдельная жизнь, в которой меня не существовало, более интересная, наверное, приятная.       Встречаться договорились в городе. Белуга выбрал какой-то грузинский ресторан возле Обводного. Наверняка кормили там вкусно, не зря же он из Мск припёрся.       Идти не хотел категорически. Настроение было такое, что хотелось просидеть в форточке или сходить погулять в лес, но Валера встал в дверях.       — Пойдёшь.       — Я бы его сто лет не видел, — признался я.       — Насрать на Серёгу. Гулять нужно.       Когда он включает вот этот свой командный тон, спорить бесполезно.       Пока ехали, он нервничал. Всё время курил, проверял телефон, один раз даже пригладил волосы, когда посмотрел в зеркало заднего вида. Меня так и подмывало подкусить его.       Белугу узнал сразу, хотя на гражданке он выглядел совсем иначе. В памяти у меня остался огромный злобный мужик с краснющими глазами, а тут сидел крепкий дядька в тёмном свитере, коротко подстриженный, с обручальным кольцом на пальце. Абсолютно нормальный.       Валера обнял его первым, очень крепко, хлопнул по спине, и я понял, насколько они оба соскучились.       Белуга потом пожал мне руку.       — Стоишь всё-таки.       А я ещё бегать могу, не поверишь.       Сели. Белуга почти сразу начал трепаться про жену, ребёнка, охранку, и всё же на Валеру смотрел по-старому, абсолютно влюблёнными глазами. Некоторые люди навсегда остаются в подчинении других, даже если сняли форму.       Со мной Валера вёл себя нейтрально, разве что сам потаскал сигареты из кармана, но до Белуги почти сразу стало доходить. Сперва он очень внимательно наблюдал за мной, потом во взгляде появился букет из непонимания, отвращения и жалости, что ли, будто у него в голове столкнулись две мысли: «такого не может быть» и «это ВАЛЕРА, блядь». Надо отдать Белуге должное — он моментально взял себя в руки.       Честно? Хотелось вогнать вилку в чью-то руку.       Когда Валера вышел, Белуга ещё секунд 10 смотрел ему вслед, затем повернулся ко мне и начал злиться.       — Слушай, а вот нахуя?       Вздохнул. Господи.       — Тебе какое дело?       — Ты всегда мне не нравился.       Это, знаешь ли, взаимно.       — Не пизди, ты меня боялся.       Лучше отдай ребёнка в логопедический сад. Он сразу затих и начал вертеть стакан в руках.       — Ты вообще сейчас чем занимаешься?       — Преподаю.       — Ты?       — А что тебя удивляет?       — Да ничего. Просто он про тебя так рассказывал, будто ты академик какой-то. Я думал, ты как минимум ракеты строишь.       — Инженерные войска вообще-то.       — Ну да. А сейчас чего?       Захотелось вмазать ему по роже, если честно. Ещё этот взгляд, будто Белуга меня ненавидит и жалеет одновременно. В конце концов он налил себе ещё вина и выплюнул:       — Пидорас.       Чуть не раздавил стакан от злости. Дальше была стандартная перепалка по типу «иди нахуй — сам иди», «ты не охуел ли — нет, это ты охуел», я всё это страшно не люблю.       Некоторое время сидели молча. Смотрел в окно, мысленно проклиная Валеру. Увидев его, Белуга моментально выпрямился, будто его сейчас же выведут на построение.       — Ты охуел вообще?       — В каком месте?       — Во всех.       — Конкретнее.       Белуга открыл рот, закрыл и ткнул в него пальцем.       — Нет, ты объясни.       — Что именно?       — Всё.       Честно? Чувствовал себя посмешищем. Одно дело — жить вместе в большом городе, где всем плевать, другое — красоваться перед убийцей и отморозком.       — Мы с тобой в одной кровати спали, — снова заныл Белуга. — Да мы ж голые друг перед другом раз 100 ходили. Я думал, у тебя просто с женщинами проблемы. Серьёзно. Потом думал, может, импотент. Но чтобы вот так… Пёс, блядь. Ты же Пёс.       Когда Белуга схватился за голову, мне даже стало его жалко. Казалось, ещё слово, и у него случится нервный срыв.       — Серёг, — в конце концов сжалился Валера. — Попей воды. Ты сейчас реветь будешь?       Господи, да Белуги действительно были глаза на мокром месте. Снова отвернулся к окну. Устал от них сильнее, чем от политзанятий.       — Я просто не понимаю, — продолжил Белуга.       — А тебе и не надо понимать, — ответил Валера.       — Надо.       — Зачем?       — Потому что ты мне брат.       Да, Валера очень плохо переносит разговоры про чувства, поэтому тоже занервничал.       — Ну брат, и чё теперь?       Белуга шмыгнул носом.       — Да ничего.       — Ну и всё тогда.       — Не всё.       — Всё.       — Мы же думали, что ты сдохнешь где-нибудь.       Понял, что Белуга обращается ко мне:       — А тебя сильно приложило?       — Достаточно, — сказал я, чтобы побыстрее соскочить.       — Валера рассказывал.       Конечно, ещё бы тебе Валера не рассказал. Иногда кажется, что мы до сих пор живём внутри его группы.       Официант принёс ещё вина, и Белуга сразу оживился.       — Ладно, хуй с вами обоими. Честно. Заканчивайте всю эту пидоросню при мне. У тебя же всё нормально, да? Разожрался только.       — Не тебе говорить.       Белуга встал и обнял Валеру очень крепко.       — Люблю тебя всё равно, — сказал ему в плечо. — Даже если ты ебанулся окончательно.       Валера похлопал его по спине. Белуга сел обратно, вытер лицо салфеткой и уже совершенно буднично спросил:       — На Новый год в Мск приедете? Покажу дачу. Пожрём шашлык. Семёну скажу, что дядя Валера приехал. Правда.       Уже возле ресторана он снова обнял Валеру, будто пытался наверстать год, и ткнул его кулаком в плечо.       — Давай, старикан. Пиши почаще.       До машины шли молча. Внутри Валера спросил совершенно буднично:       — Чё жрать будешь?       Я был в какой-то прострации, поэтому не сразу понял вопрос.       — Костя, алё. На ужин. Домой заедем.       Мне было всё равно. Я всё пытался понять, зачем он вообще притащил меня к Белуге. Валера ведь не идиот и всё прекрасно понимал. Наверняка хотел, чтобы Белуга увидел — не услышал вскользь, не догадался, — а именно увидел: вот так теперь выглядит моя жизнь, и если ты меня уважаешь — уважай это тоже.       Когда закурил, Валера покосился в мою сторону.       — Аккуратнее.       Господи, я сигарету держу, а не гранату.       — Не стряхивай в салон.       Я не стряхиваю.       — Костя, я тебя умоляю. Не засри машину.       Начали огрызаться друг на друга от какой-то усталости. Я психанул, попытался затушить сигарету, дёрнулся слишком резко и со всей дури въебался носом в панель. Хрустнуло так, что мы оба замолчали. Мгновенно пошла кровь.       Валера закрыл глаза. Думал, что ударит меня, но нет, сдержался.       Кровь уже капала на сиденье, на пальто, на этот его драгоценный коврик. У меня ещё голова после Ксанакса плохо соображала, не знал, что сказать. Он резко свернул на парковку возле какого-то круглосуточного магазина и вылетел из машины, даже не закрыв дверь.       Сидел и ржал один в салоне. Нос болел адски. Люди вокруг уже начали коситься. Ещё бы: ночь, чёрный Мерседес, внутри какой-то мужик в крови. Ненавижу это пальто, если честно, хоть нашёлся повод выкинуть.       Валера вернулся с бутылкой Колы и пакетом льда. Сели прямо на поребрик. Да, крови натекло много… Начал оправдываться, что отмою и сиденье, и коврик. Валера любит свою машину, любит порядок, а я опять всё испортил. Много лишнего наговорил, если честно, точнее, наныл. Меня и правда всё заебало.       Вместо слов Валера обнял меня за шею.       — Пиздец ты драматизируешь.       Потом докурил сигарету и щелчком отправил окурок в урну. Попал, конечно же, попал. Он из тех людей, которые попадут даже случайно.       — Послушай меня внимательно, — продолжил Валера, а я слушал как мальчик. — Ты сейчас живой. Говоришь нормально, думаешь. Сидишь рядом. Всё остальное решим.       Не знаю, что делал бы без него. Нужно жить. Нужно жить. Жить нужно.       8 декабря       Как всегда с приключениями.       Во дворе его дома ничего не меняется годами: те же машины, та же стройка (должен быть детский сад, вроде), детская площадка со сломанной качелью. Даже бабка с первого этажа сидела на лавке и что-то бормотала под нос. Наверное, переживёт всех нас.       Пока поднимались на лифте, я занервничал. Валера заметил (как же иначе) и взял меня за воротник пальто как собаку.       — Не ссы.       Очень поддержал.       В квартире пахло как раньше — нашим шампунем, стиральным порошком, сигаретами, — и мозг моментально начал подбрасывать воспоминания. Пока Валера скидывал кроссовки, я стоял в прихожей как идиот. Смотрел на шкаф, зеркало, полку для ключей и вспоминал. Здесь я однажды упал, здесь орал на него после приступа, здесь сидел ночью и пытался понять, почему не чувствую пальцев — вообще всех. А здесь, прямо на коврике, Валера учил меня застёгивать куртку одной рукой.       Валера уже ушёл на кухню. Зашумел чайник, будто ничего не произошло, будто мы вчера уехали отсюда. Заставил себя пройти в гостиную. Вот здесь у меня случились первые серьёзные судороги. До сих пор помню: упал возле дивана, ударился головой.       В ванной не удалось пробыть больше 40 минут, потому что Валера решил, что я утонул. Ещё часа 2 ходил по комнатам, перекладывал телефон, пил воду, смотрел в окно — делал всё, что угодно, лишь бы не ложиться, а Валера, оказывается, вырубился моментально. Часа в 4 пришлось лечь.       Наверное, Валера меня любит. Даже странно такое писать, но он лежит рядом и обнимает так крепко, будто я плюшевый медведь. Со мной тяжело, это не кокетство, а факт. Когда мы познакомились, я был хотя бы функционален. Не самый приятный человек на свете, но хорошо работал, быстро думал, умел чинить вещи, да и собеседником был интересным, а сейчас что? Половину дня меня тошнит, вторую половину я думаю о том, что меня может начать тошнить.       Любой нормальный человек ушёл бы, это даже не вопрос любви, а вопрос выживания. Если машина каждую неделю встаёт посреди дороги, ты её продаёшь.       А вдруг Белуга прав? Не про пидорасов, конечно. Иногда кажется, что люди по своей природе полигамны, особенно в нашей среде, где все открыто дрочат на молодых. Возможностей у Валеры было больше, чем достаточно. Может, дело в том, что геям труднее искать секс. Такие, как Валера, не регистрируются на сайте знакомств.       Не помню даже, когда уснул. Раз — темнота, потом сразу утро. Лежал ещё минут 10 и слушал, как на кухне гремит посуда. Валера ничего не умеет делать тихо. Он стоял у плиты растрёпанный, с кружкой кофе и пытался оживить подгоревший сырник, но в итоге съел его сам.       Ели молча, будто дело с прапорщиком и прочая хрень из учебки больше нас не касалась, будто мы снова где-нибудь в 2010, когда самым страшным событием недели был сломанный чайник.       — Слушай, — сказал я через силу. — Мне сегодня в центр нужно.       — Зачем это?       — Анализы сдать.       Валера посмотрел в упор своими ненормально синими глазами.       — Какие ещё анализы?       Вот тут пришлось рассказать и про Шахяна, и про прочую «медицинскую ебанину». Чем дольше рассказывал, тем мрачнее становился Валера.       — Тебя просто лечить надо, — емко подытожил он.       — Вот поэтому и нужны анализы.       — Нет. Тебе отдыхать надо.       — Валер, я хочу понять, что со мной происходит.       Он замолчал, потому что крыть было нечем, потом уточнил:       — Бесплатно, что ли?       — Бесплатно.       — Полностью?       — Да.       — Подозрительно.       Тоже думаю, что если человек помогает бесплатно, задумал какую-то «мутную темку».       Потом Валера намазал зелёнкой ссадину возле переносицы. Морщился сильнее меня. Отступил на шаг, отметив результат:       — Красавец. Был интеллигентный пидорас, стал интеллигентный алкоголик.       Пожалуй, Белуга на него плохо влияет.       Через час поехали. На улицах было грязно и серо, мне хотелось побыстрее закончить с анализами и вернуться в квартиру. В машине играли Скорпионс, я так соскучился, что не заметил, как прошли 2 часа. Пробки, ремонт дороги, какая-то авария — обычная история. Надо отметить, Валера нервничал не меньше, чем перед встречей с Белугой.       Центр Шахяна находился в современном бизнес-центре на Крестовском. Что сказать — внушительно, была даже огромная бесплатная парковка. Никаких унылых государственных коридоров, никакой облупленной краски. Светло, тихо, мягкий свет, фикусы, кофемашина, фотографии гор на стенах, даже пахло приятно, чем-то древесным.       Девушка на ресепшене назвала меня по имени, господи. Оформили за 5 минут, дали документы и проводили в процедурный кабинет. Крови взяли много, будто собирали стратегический запас.       Когда вышел в коридор, Валера уже спокойно хлебал кофеек.       — Чё белый такой? Много крови высосали? Сейчас накормлю тебя.       Даже захотелось в КФС. подошла администратор и заговорила очень вежливо:       — Если хотите, мы можем сразу подобрать вам время консультации.       Нет, не нужно.       — У нас есть свободные окна на этой неделе.       Нет, спасибо.       — Доктор Шахян просил…       Ответил чересчур грубо, и девушка растерялась.       — Извините. Потом.       Она улыбнулась и ушла, Валера тоже не торопился отвечать, понимая, что на сегодня я и так сделал больше, чем нужно.       Дома он снова развёл меня на отсос, но я всё ему прощу, если потом он сделает то же самое. Даже в моём состоянии что-то да получилось. Если честно, у меня всегда были с этим проблемы. Я мог неделями не хотеть секса после командировок из-за какой-то нервозности и тупых мыслей, а Валера максимум начинал ворчать, так и так, когда успел принять ислам? У него ведь совершенно звериное либидо. Иногда кажется, он только поэтому и занимается спортом с таким остервенением. Если бы не бег и железо, просто начал бы кидаться на людей.       Я ведь сперва очень боялся быть снизу, казалось, что стану женщиной. Короче говоря, «латентная гомофобия». Валера на всё это смотрел как на полнейший бред: если хочешь человека, значит, хочешь целиком. Он всегда чувствовал, где мне страшно, где больно, где я начинаю зажиматься. Умел остановиться раньше, чем я начал бы паниковать.       Первые разы, честно говоря, были не особо приятными. Я потом лежал злой, красный, было такое чувство, что меня переехал БТР. Валера гладил по животу и ржал:       — Ну чё, товарищ капитан, жопа на месте?       Потом понял, насколько сближает секс. Когда к тебе прижимаются, гладят, целуют, организм начинает творить странные вещи.       Ещё Валера совершенно не боялся быть снизу сам. Настолько уверенный в себе человек, настолько физически сильный… Наверное, поэтому и не боялся. Более того — позволял не торопиться, осознавать всё, что делаю. После любил наваливаться сверху всем телом и лежать, пока я не начинал задыхаться. Всё-таки 95 кг живого веса. Мог внезапно начать кусаться, если был в хорошем настроении.       Со временем мы набрались плохого друг у друга. У Валеры вообще есть эта привычка — навалиться всем телом, зафиксировать руки. Один раз он сжал горло сильнее, чем обычно, и я потом несколько дней ходил как пришибленный от того, насколько это оказалось приятно. Он тогда ещё остановился и начал успокаивать, а нужно было дожать чуть-чуть. Стыдно даже писать, я ведь всегда считал себя человеком рациональным, а тут выяснилось, что для полного счастья меня нужно придушить. Это сейчас он относится ко мне как к хрустальному, что даже раздражает, если честно.       Нравилось трогать его шрамы. Валера сперва дёргался, потом привык. Иногда курил в форточку после секса и позволял рассматривать себя сколько угодно. Думаю, его вообще долго никто нормально не касался. Люди обычно или пялятся на шрамы или делают вид, что их нет, а я сразу понял, как он относится к своему телу. Ещё Валере нравилось, когда я разговаривал с ним во время секса. Не пошлости даже — от них он ржал, — а обычные вещи вроде того, насколько он красивый, как нравятся волосы, глаза или руки. Валера снаружи производит впечатление человека, которого вообще невозможно смутить, но если шепнуть что-нибудь такое в подходящий момент, он сразу начинает тяжело дышать.       Откуда Валера вообще этому научился? Были же мужчины, не могли не быть. Кто-то ведь первым обнял его, поцеловал. Интересно, кто это был и почему не остался.       Отмыли машину вместе.       12 декабря       До сих пор никто не знает, что стало с прапором.       По учебке продолжают ходить слухи. Теперь уже не 5 версий, а, наверное, 15. Сегодня за завтраком слышал, как двое контрактников спорили почти до драки: один клялся, что прапор сидит где-то в округе и пишет объяснительные уже которые сутки, второй уверял, что его отправили в часть под Мск «для дальнейшего прохождения службы». Лично мне кажется, что правда намного скучнее. Правда вообще редко бывает интересной, зато какие последствия!       Теперь телефоны запрещены почти полностью. Формально пользоваться можно только вечером, в определённое время, но некоторые ротные не дают их доставать вовсе. По утрам перед построением дежурные шмонают комнаты так, будто ищут наркотики.       Появились внеплановые инструктажи, добавились политзанятия, добавились проверки, теперь окружные читают лекции. Добавились разговоры про ответственность, бдительность, информационную безопасность и прочую херню, от которой хочется открыть окно и выйти.       Контрактники начали нервничать ещё больше. Срочникам, по большому счёту, насрать, они уже считают дни до дембеля. Контрактники же прекрасно понимают, что любая глупость скажется на их службе.       Сегодня перед моим занятием возле кабинета собралась почти половина Валериной роты. Один пришёл раньше, второй и третий захотели повторить материал, через 10 минут подтянулась компания Козлова, ещё человек 5 из 2-го взвода и 2 из 3-го. Пришлось впустить в кабинет.       Они разговаривали о насущном и почему-то посматривали в мою сторону. Странное ощущение. Иногда мне кажется, что они воспринимают меня не как офицера, а как дядю или дальнего родственника с тяжёлым характером и очень плохим чувством юмора.       — Товарищ майор, а правда телефоны теперь совсем запретят? — спросил кто-то из Козловских.       — Не знаю.       — А проверки будут?       — Будут.       — А нас могут заставить удалить соцсети?       — Могут.       — А если ничего плохого не писал?       — Тогда чего нервничаешь?       Солдат задумался, остальные нервно захихикали. Потом заговорил Козлов. Удивительно, но после истории с Валерой он притих.       — Товарищ майор, а если человеку не нравится всё это?       — Что именно?       — Ну… всё, — многозначительно заключил Козлов.       — Тогда человеку следует разорвать контракт и жить гражданской жизнью, — признался я.       — А если сейчас?       — А сейчас человек военнослужащий.       — А если приказ несправедливый? — бросил кто-то, и в груди неприятно похолодело.       — Ну, если ты понимаешь, что человека просто так ломают, — подхватил Козлов, поблёскивая глазами. — Или что с людьми поступают как с говном.       Солдаты закивали, даже Хренов, который добавил:       — Или прикажут идти против своих.       — Кто вам про своих сказал? — спросил я наконец, потому что дыма без огня не бывает.       Солдаты переглянулись, и лопоухий ответил кисло:       — Прапоры болтают, знаете… Всякое. Про митинги там.       — Я не за этим в армию пришёл, — подхватил другой, и его поддержали.       Один хотел служить по контракту, чтобы защищать людей, другой — страну, а не «бабок с плакатами пиздить», у третьего вообще сестра с матерью ходили на митинги. Тут я окончательно понял, что разговор пошёл не по тому руслу. Плевать на юношеский максимализм — жизнь и так пообломает им рога, я совершенно отчётливо представил, что сейчас за стенкой стоит какой-нибудь капитан и записывает наш разговор на телефон. Тогда плохо будет всем, особенно Валере.       — Так, всё, — сказал я безапелляционно. — Заканчиваем кружок и готовимся к занятию.       — Всё равно как-то страшно, — признался лопоухий, и все притихли.       И вовсе показалось, что они слишком молоды для службы. Может, моё поколение повзрослело раньше, а может, нам не встретились люди, которые разглядели бы в нас детей.       — Слушайте внимательно, — сказал я, не выдержав. — Сейчас всем тяжело. Добросовестно выполняйте свою работу, этого достаточно.       — А если капитан решит нас убить?.. — осторожно спросил кто-то.       — Учите материал. Если не поможет, то точно не помешает.       — И вас устраивает?.. — визгливо спросил кто-то, оборвав фразу на полуслове.       Я некоторое время молчал. Мне вообще не стоило рассуждать на эти темы, я не герой. Кажется, все важные решения в жизни я принимал исключительно из-за денег. Героев вообще очень мало, большинство людей просто пытаются выжить.       После занятия подошёл Хренов.       — Товарищ майор, что у вас с носом?       Даже потрогал для верности — нет, не болит. Ссадина уже зажила, но синяк только начал темнеть.       — Подрался.       Не стал позориться и говорить, что с машиной. Хренов некоторое время смотрел на меня, явно пытаясь понять, шучу я или нет, но в конце концов проронил:       — Товарищ майор, иногда вы очень странный.       Думаю, солдаты слишком много думают обо мне. Намного больше, чем должны, поэтому пришлось прогнать его. Очень умно с моей стороны, но отвечать всё равно было нечего.       Пока собирал бумаги, заметил, что возле двери снова стоит человек 5, самое смешное, не знаю половины фамилий. Наверняка хотят поговорить, пожаловаться, посоветоваться, рассказать про собаку или машину. Не знаю, почему так получилось. Может быть потому, что я никогда не вру им, может потому, что видел некоторое дерьмо и не делаю вид, будто всё прекрасно, а может, просто потому, что слушаю.       Честно говоря, не уверен, что заслуживаю их доверия.       Запись из личного дневника       Военные очень странно слушают музыку. У гражданских музыка — это фон для создания настроения, для дороги, для уборки квартиры, для секса в конце концов. У нас всё иначе, каждая песня намертво проваривается к какому-нибудь месту или человеку. Потом проходит 10 лет, включается случайный трек, и тебя моментально отбрасывает в прошлое, когда кого-то разорвало на куски. Поэтому многие после войны музыку перестают слушать вообще.       Валера, наоборот, любил.       Причём очень по-мужицки любил — без этой интеллигентской рефлексии, как у меня. Он не сидел с видом тонкой натуры, не разбирал тексты, не рассказывал про культурный контекст, просто включал так, чтобы дрожали окна. Особенно Скорпионс.       Как же он любит Скорпионс, причём не какие-нибудь очевидные медляки, а тяжёлые старые вещи: Блэкаут, Дайнамайт, Элиен Нейшн. Элиен Нейшн вообще была его песней. Если Валера за рулём, значит, через 5 минут в машине уже звучит:       Ю БИЛОНГ ТУ ЗИ ЭЙЛИЭН НЕЙШН!       И погромче, обязательно погромче.       Валера вообще громко слушает музыку, но не потому что «любит качество звука», а потому что после взрывов слух начал садиться, особенно на одно ухо. Он не сразу это понял.       Первые месяцы совместной жизни я вздрагивал. Сидишь спокойно, еле читаешь, потому что какой-то умник сделал текст без насечек и ты пропускаешь половину слов, и вдруг из комнаты звучит:       РОК Ю ЛАЙК Э ХАРРИКЕЙН!       Потом привык, более того — мне самому это нравилось, я ведь тоже вырос на роке. П. 90-х вообще невозможно представить без Кино, Наутилуса, Алисы, немецкого рока и кассет, переписанных по 10 раз. Часто песни накладывались друг на друга, так что я очень удивлялся, переслушивая их намного позже. Так что очень быстро мы начали слушать музыку вместе.       Валера любил кататься по П. ночью, особенно, когда накрывал ПТСР или был тяжёлый день. Даже ночью в П. очень людно, но все какие-то искренние, что ли. Как сейчас вижу: Валера курит за рулём, одной рукой держит руль, другой — сигарету, а из колонок орёт Элиен Нейшн. Иногда смотрел на него в профиль и думал: господи, какой же он всё-таки живой, сосредоточенный, немного злой.       Музыка вообще очень многое про него объясняла. Старый петербургский рок он любил почти болезненно, особенно Кино. Иногда Валеру накрывало по вечерам. Сидел на кухне, приоткрыв форточку, и слушал Спокойную ночь в полной темноте. Включал негромко, это было совсем другое настроение, обычно не замечал, когда я входил.       На 35 лет решил сделать Валере нормальный подарок, хоть и знал, что ему нужны хорошие отвёртки. Очень хотелось его порадовать. Месяца 2 искал по коллекционерам оригинальный немецкий винил Скорпионс — «Лав эт фест стинг», первое издание 1984 года. Неприлично дорогой, если честно. Помню, как прятал пластинку в шкафу и чувствовал себя идиотом.       Валера вообще не любил праздновать дни рождения. После армии многие перестают — слишком много людей не дожило до своих, но я всё равно приготовил ужин. Он пришёл домой после зала, увидел коробку и сразу насторожился.       — Ты чего опять придумал?       — Открывай.       Валера ещё минуту ворчал, что «нахуй это всё надо», потом снял упаковку и замер. Вот реально замер, затем осторожно достал пластинку, посмотрел на обложку, перевернул.       — Кость…       И всё, дальше даже говорить не смог. Сел рядом и 15 минут молча рассматривал винил. Потом вдруг признался:       — У нас в роте кассета была с этим альбомом. Одна на всех.       И начал рассказывать как в Чечне они слушали Холидей через убитый магнитофон и как потом кассету зажевало в БТР. Сидел, гладил пальцами обложку и улыбался совершенно по-мальчишески.       Господи. Наверное, именно тогда я окончательно понял, что люблю его до какой-то уже нездоровой степени.       15 декабря       К декабрю понял, что свободное время — очень переоценённая штука. Сегодня почти час сидел в классе один и накручивал себя. Все говорят, что привыкну, но прошло почти 1,5 года.       Любая сложная конструкция проектируется с запасом. Если выходит из строя один узел, остальные принимают нагрузку на себя, поэтому самолёт не падает после отказа одного двигателя, а мост не складывается пополам после разрушения одной балки. Человек, к сожалению, устроен иначе. Сегодня минут 10 пытался застегнуть пуговицу на рукаве. 10 минут. Потом разозлился и чуть не вырвал её нахрен. Постоянно приходится что-то придумывать: как открыть банку, как завязать шнурки, как подтащить ящик, как открутить болт, как одновременно держать и резать.       Я, наверное, устал. Наверное, мне нужно с кем-нибудь поговорить.       Погулял часа 2. Очень нервно думаю, что покажут анализы.       Где-то ближе к обеду позвонил Валера.       — Кость, посмотри машину. Не нравится мне она.       Спросил, что не нравится.       — На холодную обороты плавают.       — Насколько плавают?       Долго молчал.       — Ну… чувствую я.       По мнению Валеры, машина либо «едет», либо «не едет», все промежуточные состояния характеризуются словами «хуйня какая-то».       Мерседес стоял возле боксов, скрытый от чужих глаз. Е-класс в кузове W211. Честно говоря, люблю эту машину — большую, тяжёлую, с нормальным атмосферным мотором, а современная пластиковая порнография меня раздражает.       Сел за руль, запустил двигатель и сразу услышал. Мотор действительно работал неровно. Не критично — обороты плавали буквально на 50–70 единиц, но плавали ведь, плюс услышал провал, когда резко нажал на газ.       Открыл капот и сразу понял, что ремонтировать машину одной рукой невозможно. Чтобы снять декоративную крышку двигателя, её нужно одновременно потянуть вверх с двух сторон. Пришлось сперва поддеть левым локтем, потом упереться животом в кузов и потянуть. Через пару минут уже вспотел. Проверил воздушный фильтр — нормальный. Проверил патрубки впуска. На 3-м патрубке увидел едва заметный масляный налёт. Взял фонарь, засунул голову глубже. Ага, трещина, как и предполагал. Совсем маленькая (миллиметров 5-6), возле хомута вентиляции картерных газов.       Ничего криминального. Заменить патрубок — минут 20 работы, если у тебя две руки. Я не смог закончить даже за 50. Когда подошёл Белкин и начал вздыхать, уже держал пассатижи между коленями и фонарь в зубах.       — Может, помочь? — начал он. — Что у тебя с лицом?       Да так. Упал. Белкин, сука, снова нехорошо усмехнулся, и я заставил его залезть под капот. Объяснил, что делать. К моему удивлению, он работал руками ловко и быстро, хотя, что ещё можно было ожидать от военного врача?       — Где ты собираешься встречать Новый год? — заискивающе спросил Белкин.       Не думал.       — Многие остаются. А куда деваться? У кого наряды, у кого дежурная смена, половина без семей, кто-то из других городов. Мы обычно собираемся. Скромно. Ты подумай. Я сделаю бутерброды. С икоркой.       Раз с икоркой, то точно подумаю.       Отошли покурить. Роты, конечно, гоняли страшно, не по уставу, а по каким-то тюремным понятиям.       — Что ж творится… — начал Белкин.       Отчётливо почувствовал, как капитанская рука лезет в штаны. Тошнит от лицемерия. На войне ещё жилось хорошо, худшее начиналось в части. За годы службы видел столько дерьма, что уже перестал удивляться. Один из сержантов избил солдата табуретом только потому, что тот посмотрел на него «по-пидорски», не до смерти, нет, до полусмерти. Потом этого же солдата заставили написать объяснительную, что он сам упал с лестницы. Другого солдата несколько часов держали на морозе без бушлата. За что? Да ни за что. Через два дня у него развилась пневмония и он умер.       Полковник сказал:       — Ну, другие будут думать.       Однажды видел парня, которого заставили бегать с двумя ящиками патронов до тех пор, пока он не сломал голень. Когда упал, ему сначала дали пинка, потом облили водой, потом снова заставили бежать, и всё потому, что «на войне никто ждать не будет». Всё объясняется войной, хотя до войны тысячи километров.       Я видел достаточно человеческого дерьма и ничего не делал. Если каждый раз останавливаться, защищать, спорить, вмешиваться, долго не проживёшь. Наша полумёртвая вонючая система последовательно объяснила нам, как поступать можно, а как — нет.       Какое право я имею учить этих мальчишек? Я делал то же самое.       — Знаешь, сколько раз мне приходилось искать людей? — спросил Белкин, разглядев на моём лице слишком многое. — Пост охраны склада, 2 часа ночи. Человека нет. Он поехал забирать закладку.       Я даже не удивился.       — Или сменщик приходит принимать пост, а второй, красавец, стоит с глазами в разные стороны. Один у нас был… — Белкин снова повздыхал и встал очень красиво, опершись о стену. — Хороший парень, спокойный, исполнительный. Выяснилось, что прапоры заставили его продавать наркотики. Так что ты думаешь? Сами же и поломали, обозвали предателем родины.       — А потом удивляются, — сказал я, — почему люди срываются.       — Константин, оставайся. Я серьёзно, — улыбнулся Белкин и неловко похлопал меня по плечу.       На этом разговор закончился.       Валера нашёлся возле боксов часа через 1,5. Он только закончил занятия и выглядел соответственно: злой, замёрзший и уставший, плечо хрустело на весь плац.       Валера сел за руль, завёл двигатель. Послушал, несколько раз нажал на газ. Стрелка тахометра больше не дёргалась. Вспомнил разговор с Белкиным и решил не юлить.       — Мне предложили здесь встретить Новый год.       — Ага… — задумался Валера, закрывая машину. — Где?       — В учебке.       — А домой мы не едем?       — Не знаю пока.       — Как это — не знаешь?       Пожал плечами.       — Не решил ещё.       Валера посмотрел очень внимательно.       — Кость, ты охуел?       — Что сразу охуел?       — Потому что мы каждый год дома встречаем.       — Последний раз мы встречали его в Судане, — подкусил его я.       — Ты сейчас серьёзно собираешься остаться здесь?       — Не хочу домой пока.       — Почему?       — Не хочу, и всё.       Валера сжал телефон так, что он чуть не треснул.       — Блядь, — вот это «блядь» мне сразу не понравилось. — Ты опять начинаешь.       Я начал огрызаться от какой-то усталости:       — Зато у тебя всё просто. Приказали закрутить гайки — закрутил. Приказали дрочить роту — дрочишь.       Валерино лицо стало каменным, но меня уже понесло.       — Нет, правда. Ты себя видел? Последние недели ты как покорный пёс. Что сверху скажут, то и делаешь.       — Пошёл нахуй, — красноречиво ответил Валера.       — Сам иди.       — Нет, серьёзно. Пошёл нахуй, Костя.       — Правда глаза режет?       — Ты совсем ебнулся, — сказал он, хорошенько встряхнув меня за воротник, и я чуть не поднял руку, за что теперь очень стыдно. — Увольняйся, иди на площадь. Кричи лозунги. Делай что хочешь, а я отвечаю за сотню солдат, которые мне доверены. И если сверху требуют порядок, значит, будет порядок. Кто будет решать, что правильно?       Хотя бы ты.       — Ты сам никогда так не жил, — отрезал Валера. — Когда всё становилось хуёво, ты сваливал. Ты же сам за себя.       Задел, конечно, задел. Мы чуть не подрались.       Так было всегда. Не моё подразделение. Не моя компетенция. Не сейчас. Не время. Не хочу проблем. Не спасу. Валера хотя бы не врёт себе. Я же хочу считать себя хорошим человеком и ни за что не платить.       17 декабря       Замечаю странные вещи. 2 капитана разговаривали в курилке. Через 30 минут один вышел из кабинета начальника штаба, 2-й потом несколько дней ходил мрачнее тучи. Может, совпадение, а может, и нет. Солдат тоже дёргают, по одиночке снимают с занятий. Как говорят, с каждым беседует окружной, причём очень дружелюбно.       Ещё пару недель назад проверки были более-менее предсказуемы, по крайней мере, каждый прекрасно понимал, чего от него хотят. Теперь никто ничего не понимает.       Сегодня после второго занятия зашёл дежурный по учебному отделу.       — Товарищ майор, поступило распоряжение. Вы участвуете.       Когда в армии говорят «участвуете», значит, твоего мнения никто не спрашивает. Нас собрали человек 8: замполит, 2 капитана, начальник курса, я, какие-то незнакомые офицеры. Раздали списки: номера комнат, фамилии солдат и номера их шкафчиков, сказали:       — Проверить наличие запрещённых предметов. Особое внимание уделять записям и электронным носителям.       Пошли по этажам. Солдаты стояли возле кроватей по стойке «смирно» и старались не показывать, что происходящее их волнует. Самое мерзкое, что многие офицеры искали повод выдернуть человека и наорать на него. Один капитан минут 10 перебирал аккуратно сложенные письма от родителей, другой заставил контрактника полностью вытряхнуть вещмешок на пол, а потом собрать обратно. Мне всё это знакомо.       Я же чувствовал себя вором. Открыл одну тумбочку: носки, бритва, зубная паста, книжки, фотография девушки. Закрыл. Всё нормально. Окружной посмотрел очень внимательно.       — Осмотрели?       — Да.       — Тщательно?       — Да.       Он ещё несколько секунд молчал, потом открыл шкафчик и начал перепроверять. Представил, с каким звуком лопнет его бошка.       В Валериной роте дела обстояли строже. Солдатам приказали открыть тумбочки, потом — вещмешки, потом — рюкзаки, потом перевернули матрасы и залезли в наволочки. Пока шла проверка, солдаты выстроились в коридоре. Валера медленно ходил вдоль строя, иногда только бросал:       — Быстрее.       Или:       — Аккуратнее.       Окружной остановился возле Козлова, посчитав его подозрительным, и попросил телефон. Козлов достал телефон без единого слова и даже намёка на усмешку. Отлично, этому он научился, как собака, которую несколько раз ударили газетой по морде. После этого она уже не пытается залезть на диван. Хренов молча стоял рядом, но постоянно косился то на меня, то на Валеру, то на окружного, будто пытался понять правила новой игры. Думал, взрослые объяснят.       Проверка рот уже подходила к концу, когда прапорщик объявил общий сбор. Возле тумбочки стоял молодой контрактник. Фамилию его постоянно забываю, кажется, Лаврентьев или Лазарев, из артиллеристов. Хороший парень, тихий. В кармане бушлата прапорщик нашёл флешку.       — Это что?       Парень сначала даже не понял, потом побледнел.       — Не знаю…       — Не знаешь?       — Нет…       Прапорщик посмотрел на окружного, тот протянул руку. Флешка перекочевала к нему. Тишина стала совершенно невыносимой.       — Так чья она? — уточнил окружной.       — Не знаю, товарищ капитан.       — Вещи твои?       — Так точно.       — Значит, и флешка твоя.       Парень начал заикаться.       — Я… я правда не знаю…       Смотрел то на майора, то на своего ротного. Наверное, надеялся, что тот скажет хоть что-нибудь, но ротный молчал, только желваки ходили.       Флешку воткнули в служебный ноутбук. Все уставились в экран. На флешке оказались фотографии, музыка, пара фильмов и несколько сохраненных методичек, на которых распространялось положение о секретности. Если говорить откровенно — глупость, мы тоже так делали, но окружной мерзко заулыбался.       — Этого военнослужащего отдельно.       Очень хорошо помню, как подумал: «Молчи, он виноват сам». Здесь редко бьют. Гораздо эффективнее посадить напротив, налить чай и 2 часа объяснять, что ты уже почти преступник, потом заставить писать объяснения, переписывать объяснения, искать противоречия в собственных словах, задавать один и тот же вопрос 20 раз.       Он ведь совсем ребёнок. Больше не оправдывался — понял, что бесполезно. Молчи, верно, товарищ майор? Потом вечером напишешь в дневнике, какие все суки.       Удивительно, сколько сил потребовалось, чтобы открыть рот. Даже почувствовал дрожь в животе. Так у меня всегда начинается паническая атака.       — Разрешите?       Получилось неожиданно громко. Все тут же уставились на меня, окружной перестал улыбаться.       — Товарищ майор?       — Разрешите пояснить.       Он посмотрел без всякого интереса.       — Поясняйте.       Я кивнул на флешку.       — Такие материалы использовались практически всеми офицерами при подготовке занятий. Методички не имеют грифа, находятся в открытом доступе внутри системы. Хранить их на личном носителе — нарушение порядка работы с информацией, но не свидетельство злого умысла.       Окружной сузил глаза.       — Вы хотите сказать, что это нормально?       — Нет.       — Тогда что вы хотите сказать?       Господи. Как же концелярская мразота любит подобные вопросы.       — Я хочу сказать, — вкрадчиво ответил я, — что выводы о намерениях военнослужащего преждевременны.       Он несколько секунд молчал.       — Интересная позиция.       Сердце колотилось где-то в горле. Солдат всё ещё стоял посреди коридора совершенно потерянный. Кажется, он вообще не понимал, что происходит.       — Проверку продолжить, — обратился окружной к прапорщику. — Военнослужащего всё равно оформить на дополнительную беседу.       Солдата увели, только уже не как пойманного диверсанта, а как человека, с которым нужно «разобраться». Очень маленькая и очень жалкая победа, после которой я не мог нормально продышаться.       Так уже бывало. Сердце ещё некоторое время ведёт себя как неисправный насос: то разгонится, то вдруг будто пропустит удар. Честно говоря, плохо помню, что было после обеда. В какой-то момент обнаружил, что стою возле лестницы. Потом оказалось, что держу в руке телефон. Не помню, когда достал. Потом ключ. Не помню, когда открыл дверь в комнату.       Сел за стол. Руки дрожали так сильно, что пришлось придерживать левую кисть коленом. Организм опять решил, что сейчас умрёт. Ксанакс лежал в верхнем ящике. Выдавил таблетку, проглотил, потом ещё одну. В какой момент решил, что этого мало, уже не помню. Я ведь всегда считал, даже когда пил больше, чем следовало.       Комната медленно качнулась вправо, потом влево, потом почему-то поплыла вперёд. «Надо лечь», — подумал я, но до кровати так и не дошёл. Очнулся оттого, что кто-то очень больно бил меня по щекам.       — Костя, блядь.       Казалось, что говорили на другом конце коридора. Когда снова ударили, увидел Валеру. Никогда ещё не видел его таким бледным. Он уже успел расстегнуть воротник и держал ладонь у шеи, пытаясь нащупать пульс.       — Ты меня слышишь?       Хотел ответить, но получилось что-то невнятное. Язык почти не слушался.       — Сколько?       Не понял.       — Сколько таблеток?       Молчал, потому что действительно не помнил. В следующую секунду Валера уже тащил меня по коридору. Слава богу, был разгар дня, по пути нам никто не встретился. Только тогда дошло, что и у меня было 2 вечерних занятия.       Смена кадра. Валера бросил меня на кушетку, а Белкин посветил фонариком в глаза.       — Константин.       Не мог открыть рот.       — Константин.       Правда не мог. Белкин повернулся к Валере.       — Что принял?       — Ксанакс.       — Сколько?       Валера очень медленно покачал головой. Белкин закрыл глаза. На секунду, всего на секунду, потом совершенно спокойно сказал:       — Так. Сейчас делаем всё тихо. Никто ничего не видел, — дальше не помню.       Он уже достал тонометр, пульсоксиметр и какие-то ампулы. Работал быстро, совсем не так, как разговаривал.       — Константин, смотри на меня.       Я пытался.       — Не засыпай.       Вот ведь удивительная просьба, потому что ничего в жизни мне не хотелось так сильно, как просто закрыть глаза.       Оклемался быстро, через час, наверное. Валера посмотрел на меня последний раз и ушёл. Хотел попросить его остаться, идиот. Белкин долго ничего не говорил, писал что-то в карте.       — Голова? — спросил он между делом.       — Немного.       — Тошнит?       — Нет.       — Сердце?       Прислушался к себе.       — Уже нормально.       Он кивнул. Снова повисла тишина. За окном валил снег. Совершенно обычный декабрьский снег, как будто ничего не произошло.       — Ты ведь не хотел умереть? — уточнил Белкин.       Нет, не хотел.       — Хорошо.       Не «слава богу», не «я так и думал», просто «хорошо». Почему-то именно после этого почувствовал, что глаза начинает щипать. Не сразу понял, что происходит, думал, голова кружится. Потом увидел слезы на рукаве кителя. Очень странно, я ведь даже не плакал. Белкин сделал вид, что смотрит в окно, спасибо ему за это.       — Извини, — сказал я.       — За что?       — За сегодняшний цирк.       Он некоторое время молчал.       — Ты сейчас перед кем извиняешься? Передо мной?       Кивнул.       — Напрасно.       — Всё равно.       — Нет, Константин.       Белкин долго подбирал слова, что для него вообще нехарактерно. Обычно он говорит сразу.       — Я не хочу тебя пугать. И нотации читать тоже не хочу. Но сегодня это была уже не паническая атака.       Это, наверное, вопрос моей болезни. Иногда болезнь начинает принимать решения раньше человека. Сегодня она почти приняла решение за меня.       21 декабря       Валера больше не оставляет меня одного. Сначала делал вид, что заходит вечером по делу, потому что всё ещё обижался, но вскоре перестал. Теперь просто приходит после отбоя, складывает свою одежду на мою, ложится рядом и засыпает. Вернее, делает вид, что засыпает. Несколько раз просыпался посреди ночи и понимал, что он смотрит на меня, один раз поймал за тем, что он просто держит ладонь на моей груди. Сделал вид, что не заметил. Стыдно.       По утрам теперь тоже всё по расписанию. Валера встаёт раньше, чтобы побриться и сходить в душ, потом тащит завтракать, потом обедать и ужинать. Иногда Валера вообще ничего не говорит, просто ждёт возле двери кабинета, если задерживаюсь, заходит сам.       — Кость, — и всё, этого хватает, я встаю.       Наверное, со стороны кажется, что он конвоирует меня, но я не имею права отказываться. Если бы с Валерой случилось то же самое, я бы не отпускал его ни на минуту. В такие моменты наши отношения становятся идеальными, потому что мне некогда, да и не хочется думать больше, чем должен.       Просыпаюсь уже уставшим. До кабинета дохожу — устал, провёл занятие — устал, посидел 5 минут без дела — устал ещё сильнее. Раньше я мог одновременно объяснять устройство противопехотной мины, думать о следующей теме занятия и ещё слушать, что происходит в коридоре, теперь же смотрю на доску и не понимаю, зачем вообще взял мел.       Занятия веду отвратительно. Просто раздаю листы для самостоятельной работы, но солдаты работают удивительно тихо, будто договорились. Иногда чувствую на себе взгляды, но когда поднимаю голову, они сразу начинают смотреть в тетради. Думают, я не замечаю.       На практические занятия и отработки почти не хожу. Белкин написал, что у меня ухудшение состояния после ЧМТ. Я правда не могу. Слишком шумно, много людей. Иногда ловлю себя на том, что обычный окрик сержанта заставляет вздрогнуть.       Сегодня Козлов зачем-то подошёл после занятия.       — Товарищ майор, разрешите вопрос?       Задавай.       — Вы нормально себя чувствуете?       — Да.       Он постоял ещё секунду.       — Точно?       — Работай, Козлов.       Он кивнул и ушёл, только без своей привычной ухмылки.       Хренов оказался настойчивее. Дождался, пока остальные выйдут, закрыл дверь и очень осторожно устроился за первой партой. Смотрел на меня, как на больную собаку, честное слово.       — Товарищ майор…       — Что?       — Вы заболели?       Хотел сказать «нет», но сил не осталось даже на ложь, поэтому решил не юлить.       — Последствия ранения.       Хренов нахмурился.       — У вас болит голова?       Кивнул. Это уже почти правда. Хренов разгладил рукава кителя прежде, чем сказал:       — Вы только лечитесь, пожалуйста. Мы очень волнуемся.       Я аж завис.       — В каком смысле?       Он смутился.       — Ну… Просто… Вы так окружного на место поставили. Вдруг они вас тоже…       Он ещё верит, что взрослые умеют справляться. Очень не хочется разочаровывать его, только проблема в том, что взрослые давно закончились, оставались только мальчишки постарше — уставшие, перепуганные, очень хорошо умеющие делать вид, что знают, куда идут.       — Все наладится, — сказал я и впервые за последние дни почувствовал себя последней сволочью.       Анализы пришли после обеда. Все нормально, только очень низкие показатели витаминов группы В — всех. Сегодня снова спустился в гостиную вечером. Если честно, шёл именно к Шахяну. Всю жизнь смеялся над людьми, которые говорили: «Мне нужно выговориться». Всегда казалось, что это какая-то хуйня вроде аллергии на глютен или любви к коучам, есть проблема — решай, не можешь решить — терпи. Всё.       Сегодня он снова был там. Не смотрел телевизор и не листал книгу, просто сидел возле окна с кружкой чая.       Увидев меня, Шахян слегка кивнул.       — Майор.       — Майор.       Пошёл делать себе чай. К моему удивлению, Шахян нарушил тишину первым:       — Тебе пришли анализы?       Показал файл в телефоне, однако он даже не посмотрел.       — Видел уже.       Конечно. Совсем забыл, что он работает в собственном реабилитационном центре, а не приходит пить туда кофе.       — Витамины, — продолжил Шахян многозначительно. — Остальное ожидаемо.       Если честно — обидно. Очень хотелось, чтобы нашли какую-нибудь страшную болезнь, будь то рак или редка инфекция — хоть что-нибудь, что объяснило бы происходящее.       — Разочарован? — ловко подметил Шахян.       Очень захотелось соврать, но по моему лицу и так всё было видно. Вдруг понял, что если сейчас не скажу, то больше не скажу никогда, хоть и был уверен, что Белкин уже успел донести.       — У меня была передозировка.       Шахян не изменился в лице, лишь уточнил:       — Чем?       — Ксанаксом.       — Намеренная?       — Нет, — сказал я и только потом подумал. — Не знаю.       Он медленно кивнул.       — Расскажи.       Господи. Как же я ненавижу это слово, будто если подобрать правильные слова, станет легче, но почему-то начал. Воспроизвёл тот день до мелочей, хоть и был уверен, что Белкин уже всё рассказал ему. Как-никак, Шахян — его непосредственный начальник.       — Ты очень испугался, — подметил Шахян. — Ты неправильно принимал препарат и раньше, но продолжал считать, что всё находится под твоим контролем. Потом внезапно оказалось, что нет. Это страшно.       На мгновение оказалось, что Шахян меня понимает так, как нужно мне. Добавил, что не хотел умереть, никогда не хотел, более того — очень боюсь смерти, но иногда мне становится всё равно.       — Потому что депрессия, — согласился Шахян.       Мне кажется, это слишком простой ответ.       Шахян достал из кармана потрёпанный блокнот и ручку и стал уточнять, сколько Ксанакса я выпил утром. Признался, что ту дозу, что прописал прежний психотерапевт, а потом в том же, в чём уже сознался Белкину.       — Максимум?       Очень захотелось соврать.       — Не помню.       — Я не тороплю, — добавил Шахян, и стало невыносимо стыдно.       — 12.       Он снова записал.       — И после выпитого ты работал?       Да, как иначе.       — Понимаешь, что произошло несколько дней назад?       — Передозировка.       — Нет.       Опять нет. Он хочет, чтобы я сжирал себя ещё больше?       — Передозировка — следствие, — вздохнул Шахян, убрав блокнот обратно. — Проблема в том, что ты начал самостоятельно лечить тревогу препаратом, который предназначен для решения другой задачи. Ксанакс помогает, безусловно, как и алкоголь помогает человеку, который боится выступать публично.       Что тогда делать?       — Во-первых, больше никаких самостоятельных увеличений дозы.       — Хорошо, — наивно согласился я.       — Нет, — Шахян снова покачал головой. — Не «хорошо». Ты не сможешь этого обещать, поэтому таблетки останутся. Сейчас я не буду резко отменять бензодиазепин. Сначала нужно сделать так, чтобы тебе стало на что опереться.       Он вырвал лист.       — Я распишу схему снижения. Вместо Ксанакса обсудим лечение, которое работает не только пару часов.       Заметил слово «антидепрессант» и расстроился. Шахян это заметил сразу и ласково спросил:       — Уже придумал, что я собираюсь превратить тебя в овощ?       — Примерно.       — Многие почему-то считают, что препарат изменит их личность, будто их личность — это что-то настолько прекрасное, что её обязательно нужно сохранить любой ценой.       Стало смешно. Господи.       — Послушай внимательно, — сказал он уже как врач. — После тяжёлой черепно-мозговой травмы, хронической тревоги, постоянного недосыпа и всего, что ты мне рассказывал раньше, твой мозг сейчас работает не так, как работал несколько лет назад.       Это не вопрос силы характера, не вопрос мужества и уж точно не вопрос дисциплины. Это состояние, которое требует лечения. Так же, как перелом требует гипса. Тогда почему мне кажется, я просто ненужный человек?       — Есть ещё одно условие, — сказал Шахян, чтобы я не оставался один на один с головой. — Ты перестаёшь изображать из себя удобного пациента. Если становится хуже — сообщаешь, если возникает желание выпить лишние таблетки — сообщаешь. Не Алексею — мне.       А если я тебя заебу, хитрый армянин?       Шахян впервые за весь вечер по-настоящему улыбнулся.       — Ты сильно переоцениваешь свою способность кого-нибудь заебать, — после чего передал мне лист. — Через неделю.       — Обязательно?       — Да.       Поднялся.       — Это приказ?       — Нет.       Он тоже встал.       — Предложение, как и всегда.       Сложил листок в карман как послушный мальчик. А может…       Нет. Не может.       26 декабря       Прошла почти неделя. Шахян оказался прав в одной очень неприятной вещи — новое лечение организм отвергал категорически. Первые 2-е суток хотелось спать постоянно. Не обычная сонливость после бессонной ночи, а какое-то вязкое состояние, словно голову залили густым машинным маслом. Просыпаешься — и уже устал, проходишь двадцать метров — хочется сесть, садишься — хочется лечь.       Потом стало полегче. Исчезла та постоянная потребность подсчитывать Ксанакс каждые несколько часов.       Интересно наблюдать за собственной головой, когда она начинает работать иначе. Раньше каждая мысль рождала поток бреда. Посмотрел на крюк — через 5 минут уже думал о смерти, увидел снег — вспомнил о Сирии, сирена скорой… Теперь эти цепочки иногда обрываются. Странное чувство, будто кто-то наконец поставил в сеть автоматический выключатель.       Политзанятия тем временем окончательно превратились в театр. Часто выступал лично окружной. Иногда приезжали люди без знаков различия и наблюдали за нами. На этой неделе дважды видел одну и ту же картину. Капитан заходит к Федотову, выходит через 20 минут, через час ещё одного офицера вызывают туда же. Потом они оба неделю не здороваются. Совпадение? Я не верю в совпадения.       Сам тоже стал ловить взгляды, в курилке некоторые откровенно пялились, да и окружная мразь стала чаще усмехаться. После истории с той флешкой я стал, наверное, неудобным.       После сегодняшнего политзанятия всех ещё минут 20 держали в актовом зале. Окружной что-то долго говорил про «новую модель внутреннего контроля», про «формирование здорового морально-психологического климата», про «личную ответственность офицера за информационную безопасность». Никто уже не слушал. Все научились различать настоящие приказы и слова-заполнители. Если человек N минут подряд говорит существительными, значит, скоро последует один конкретный глагол.       Когда начали расходиться, заметил, что Валеру забрал Федотов, интеллигентно так:       — Капитан Оленников, зайдите на минуту.       Валера даже не взглянул на меня, хотя раньше посмотрел бы, конечно.       Ждал его почти час. Потом увидел возле штаба. Шёл медленно, не курил, а значит, долго и упорно размышлял о чём-то. Догнал и сразу спросил:       — Что хотели?       — Работу предложили.       — Какую?       — Новую.       — Очень содержательно.       Валера раздражённо потёр лицо ладонью.       — Ещё хоть раз будешь ебать мозги… — многозначительно пригрозил он. — Делают отдельную внутреннюю службу. Будем следить, чтобы здесь никто не охуел.       Очень хорошая формулировка, максимально честная. Согласился ли, остаётся гадать, но что-то подсказывает, что взял время подумать, и это расстроило меня, если честно. Я ведь не оставлю одного. Теперь он мне ничего не рассказывает, я даже не смогу подготовиться.       Удивился, когда в коридоре после занятий наткнулся на Ерёмина.       — Константин Алексеевич, — сказал он, на минуточку, не «Вельяшев, не выёбывайся», а значит, я был ему очень нужен. — Если не торопитесь, прогуляемся.       Шли возле КамАЗов, которые никак не могли завести, и я опрометчиво перестал думать о Ерёмине, потому что он молчал. Хорошие следователи так делают, хорошие психотерапевты — тоже.       — Алексей Викторович говорил, что после ранения вам стало хуже.       — Да, — ответил я, мысленно поцеловав Белкина в макушку. — Погода, знаете ли. Не привык.       — После таких травм многие годами восстанавливаются. Организм не железный, — продолжал Ерёмин и достал лист из папки. — Посмотрите.       Привык не брать незнакомые документы в руки, поэтому посмотрел из его. Не ожидал увидеть направление на санаторно-курортное лечение. Военный госпиталь. Неврологическое отделение, 21 день.       — Мы можем оформить всё без лишней бюрократии. Или отпуск, тоже можем, если понадобится — продлим.       — Зачем? — спросил я.       Ерёмин даже удивился.       — Потому что мы вас ценим. Вы хороший инженер, хороший преподаватель, боевой офицер. Зачем создавать вам невыносимые условия?       Вот ведь умеет говорить. Не врёт, именно этим страшен.       — Сейчас всем тяжело, — продолжил Ерёмин. — Вы же сами видите, что происходит.       Я вижу.       — Система претерпевает некоторые изменения.       Да.       — Где-то перегибают.       Да.       — Где-то ошибаются.       Тоже да.       — Ты знаешь, чего сейчас все боятся?       Я пожал плечами.       — Повторения. После любой большой войны всегда начинается одно и то же. Люди возвращаются домой, — сказал Ерёмин с лёгкой усталостью. — Государство уже через это неоднократно проходило, мы — тоже. Вспомнить хотя бы Афганистан. Сейчас многие говорят, что мы закручиваем гайки, а что ещё делать? Ждать, пока кто-нибудь возьмёт в руки автомат и начнёт стрелять? Ты ведь сам видел таких солдат.       — Видел.       Ерёмин кивнул и не стал развивать мысль дальше, будто одного моего «видел» было достаточно для того, чтобы во всём разобраться.       — Сейчас время такое, что каждый начинает жить своим богом. Потом удивляются, почему всё развалилось. Так нельзя, не по-человечески. Человек должен чувствовать плечо рядом.       Как и Шахян, Ерёмин говорил о правильных вещах, только выводы делал совсем иные.       — Вместе легче, — продолжал убеждать он. — Ты ведь это знаешь.       Знаю. Когда колонна идёт вместе, когда сапёр знает, что его прикроют, когда раненого не бросают, когда Валера сидит ночью возле моей кровати. Да, вместе действительно легче. А если он прав? Я перестал думать об этом сразу же, но подумал же, что снова не осталось незамеченным.       Ерёмин не стал торопить, не предложил должность, не предложил подписать бумаги — вообще ничего, вместо этого сказал почти шёпотом:       — Константин Алексеевич, ты ведь знаешь этих мальчишек. Если не ты будешь рядом с ними, то кто? Те, кому всё равно? Прошу не делать поспешных выводов. Мы всё понимаем не хуже вас. Я прошу немного терпения. Лично я.       — Спасибо, — сказал я хоть что-то, осознав, что снова внимательно слушаю. — Я понял.       — Вот и хорошо, — Ерёмин похлопал меня по плечу. — До конца месяца освобождаю тебя от полевых занятий. Если почувствуешь себя хуже — вообще не выходи. Никаких вопросов.       Я кивнул. Наверное, именно так и становятся лояльными.       Память устроена странным образом. Запах краски и сырого линолеума, и ты снова оказываешься в Африке. Вспомнил первый год в ЧВК и первую настоящую операцию. Тогда мне казалось, что инженер не может совершить ничего по-настоящему страшного. Я ведь не штурмовик, не разведчик и не пулемётчик, просто помогаю выжить нашим солдатам.       В тот день мы приехали в небольшую деревню. Разведка доложила, что через неё проходит вражеское снабжение. Мне приказали подготовить подрыв единственного моста.       Я честно передал по рации:       — Здесь гражданские.       Мне ответили с той же прямотой:       — Сегодня гражданские. Завтра — колонна. Думай.       Думал недолго. Рассчитал заряд. Разложили тротил и провели детонаторы. Всё сделали идеально.       Когда отходили, возле моста играли дети. Помню красный мяч. Почему-то именно мяч. В отчёте так и написали: «Объект выведен из строя». Ни слова о людях, просто объект. Не совершили преступление, а выполнили задачу.       Мерзость и лицемерие маскируется очень грамотными словами.       31 декабря       Странная неделя.       Чувствую, будто голову набили мокрой ватой. Обычно просыпаюсь и минут 10 просто сижу на кровати, вспоминая, где нахожусь. Мысли не исчезли, просто перестали бегать, как крысы в горящем подвале. Счастливее я, конечно, не стал, просто чуть менее несчастным.       Ерёмин действительно снял меня со всех занятий. Пожалуй, главная роскошь в армии — это разрешение ничего не делать. Сначала чувствовал себя предателем, потом большую часть времени стал проводить у Белкина. Когда первый раз зашёл к нему после осмотра, думал, поговорим минут 5 и разойдёмся, в итоге просидел почти 2 часа. Удивительный человек.       Оказывается, Белкин очень любит «Сталкера», помнит реплики почти дословно. Если откровенно, это фильм о 3-х идиотах, которые 3 часа ходят по болоту, хотя… «Ностальгию» с его подачи решил пересмотреть. В университете почти каждую неделю ходил на показы. Любил старые французские фильмы с длинными кадрами, где ничего не происходит, немецкий экспрессионизм вроде «Носферату» или «Метрополиса». Нас таких странных было достаточно.       Вспомнил, как ещё до армии рисовал. Плохо, очень плохо, но рисовал. Господи. Я ведь когда-то действительно всё это любил, ходил в филармонию, умел отличать конструктивизм от супрематизма. А потом много лет подряд обсуждал только радиусы поражения, расход боеприпасов и то, сколько крови человек теряет за минуту, если задеть бедренную артерию.       Тем не менее Валера затаил обиду, я слишком хорошо его знаю. О праздновании дома больше не шло и речи, но мысленно он был точно не в учебке. Постоянно держал телефон под рукой, сообщения, звонки. Обычно слушал из соседней комнаты. Раньше ведь сам был частью этой жизни, больше не хочу.       Хожу очень много, иногда по 5-6 км. Вчера за воротами меня догнал Хренов. Бежал почти 200 метров, запыхался весь, идиот.       — Товарищ майор!       Остановился. Он неловко улыбнулся и достал из пакета бутылку. «Старейшина», господи.       — Это что? — спросил я.       Хренов смутился.       — Это… ну, наше. Ребята просили передать.       — Какие?       — Ну, ваши. Те, кто к вам на дополнительные занятия ходил, — потом Хренов начал перечислять фамилии, почти всех вспомнил и добавил: — Хотели поздравить вас с Новым годом. Ещё просили сказать…       — Что?       Он поправил воротник.       — Что все очень ждут, когда вы вернётесь.       Стало неловко, честное слово, и приятно, куда без этого. Сказал, что вернусь, и Хренов достаточно грамотно козырнул. И убежал обратно. Вечером отнёс коньяк Белкину.       Сегодня достали пластиковую ёлку из подсобки. Не наряжали, всем оказалось лень, кто-то разве что накрутил мишуру. Вечером в гостиной общежития собралось человек 20. В основном из медслужбы и преподаватели, даже Шахян маячил где-то на фоне, но всё время отлучался на улицу. Я купил в Пятёрочке салатов, но они слишком подозрительно пахли, и я решил ничего не выкладывать. Белкин действительно принёс обещанные бутерброды с икрой, не красной — какой-то дешёвой имитацией, но он очень красиво разложил их на тарелке, и никто не догадался, пока не попробовал.       — Не смейтесь, — повторял он слегка виновато. — Зато красиво.       Говорили много о чём, но не про войну. Было очень спокойно. Кажется, впервые за долгое время я действительно был увлечён чем-то кроме себя. Близко познакомился с другими преподавателями. Валера пришёл минут за 20 до полуночи. Все поздоровались очень вежливо и очень холодно, но Валера сделал вид, что не заметил, и сел с краю.       В 11:55 Белкин разлил коньяк, который подарили ребята.       — Предлагаю, — сказал он негромко, — просто за то, чтобы следующий год оказался менее тяжёлым.       Когда пробили куранты, все просто чокнулись пластиковыми стаканчиками, и тихо поздравили с Новым годом или праздником, так и так.       Минут через 10 Валера поднялся, никто, кажется, и не заметил. Белкин только кивнул.       — Доброй ночи.       — Доброй.       Посмотрел на Валеру. Он, наверное, думал, что я тоже встану, как делал всегда, но в этот момент Белкин спросил про отвёртки, а когда я снова посмотрел на дверь, Валеры уже не было.       Сидели ещё часа 3. Разговаривали. Когда вернулся в комнату, Валера не спал, лежал на своей стороне кровати лицом к стене. Телефон ещё мерцал в руке.       — Наговорился? — спросил он сухо.       Ничего не ответил. А что я должен был делать? С новым 2014 годом.       Запись из личного дневника       В ЧВК о Валере ходило много легенд, при этом он не делал для этого примерно нихрена. Никаких героических рассказов, никакого позерства, никаких баек про «как я в одиночку», наоборот — если при нём обсуждали войну, он мог просто встать и уйти, ну или сказать своё любимое «заебали».       Думаю, дело во внешности. Огромный, спокойный, шрамы, глаза эти стеклянные — Валера очень хорошо вписывался в образ «того самого страшного наёмника». Причём он ведь никогда специально не давил авторитетом. Просто заходил в помещение, и люди начали додумывать, хотя в ЧВК все вообще-то были не сахар.       Помню, как один молодой спросил у меня шёпотом:       — Это правда Пёс?       Господи, как будто ему при отборе показали маньяка из «Криминальной Р».       Я тогда ещё не очень понимал, насколько Валера известен внутри «компании». Потом начал замечать, как на него реагируют другие группы. Если Пёс приходил на общий брифинг, все затихали. Многие Валеру терпеть не могли, особенно командиры групп попроще, потому что он был очень неудобным человеком. Валера не лизал начальству, не играл в корпоративную культуру, не умел махать языком, зато задачи выполнял идеально, а в ЧВК это было главным. Руководство вообще относилось к нему как к очень дорогому и очень проблемному инструменту. Помню, как однажды услышал разговор двух менеджеров возле штаба.       — С Псом опять конфликт, — сказал один.       Второй даже головы не поднял от ноутбука.       — Ну и хуй с ним. Лишь бы работал.       Валере многое прощали, намного больше, чем остальным, потому что его группа приносила результат. Всегда. Если операция совсем гнилая — туда почти гарантированно отправляли Пса.       Помню, как в лагере начали распределять группы на выезд. Сидят матёрые мужики — бывший спецназ, ВДВ, ГРУ — курят, ждут, потом называют направление, и главный из соседней группы начинает ржать, а другой ему поддакивает:       — А, опять Пса кинут. Хулиардером будет.       Никакой злобы, факт. И ведь кинули же. К слову, в ЧВК все общались матом. Сложно было услышать что-то кроме мата.       Ещё очень смешно было наблюдать, как Валеру воспринимали новые люди внутри собственной группы. Сперва даже боялись стоять рядом, ждали жестокости, что ли, но если человек не ломался, Валера начинал о нём очень криво и очень по-мужски заботиться. Чуть позже понял, что Валера такой, потому что Белуга забирает на себя весь человеческий мусор. Думаю, если бы он занимался всей это казармой — кто опоздал, кто потерял магазин, кто опять кинул носки возле генератора — перестрелял бы половину состава через неделю. Даже у нас ссоры чаще всего случались из-за бытовухи.       Помню, как однажды ночью сидели возле карт. Я ковырялся в спутниковой схеме, Филин возился со связью, а Валера молча рисовал что-то маркером прямо поверх старой карты. Белуга в этот момент орал где-то снаружи:       — Я тебе сейчас ебальник оторву, ты понял меня?! — и дальше мат, от которого даже мне стало некомфортно.       Посмотрел на Валеру, ноль реакции. Только линейку передвинул.       — У вас там драка?       — Не. Белуга работает.       Страшно удивился и начал наблюдать. И правда, все наказания — через Белугу, все мелкие конфликты — тоже, и самое странное — люди его слушались. Внутри группы он держал дисциплину железно, причём не как офицер, а как старший брат-дебил.       Помню одного молодого, который умудрился потерять тепловизор. В ЧВК потерять теплак — это почти как автомат. Все думали, Валера его убьёт, а он вообще ничего не сказал, просто тяжело вздохнул и ушёл дальше обсуждать маршрут, зато Белуга жрал этого парня 3-е суток.       — Теплак видел? Нет? А он тебя, сука, видел.       Или:       — Мужики, не наступите. Тут у нас боец ориентирование потерял.       И ведь вся группа подключалась. Кедр начинал специально спрашивать:       — А где мои магазины? Не проебал никто?       Филин:       — Проверьте связь, а то Архитектор сейчас лагерь потеряет.       Даже Рысь иногда вставлял что-нибудь очень сухое:       — Без тепла теперь живём.       И молодой ходил красный как рак.       Но самое главное — никто не позволял чужим его трогать. Это тоже была часть системы. Помню, как один контрактник из соседней группы решил докопаться до этого парня, сказал что-то про «слепого долбоёба». Белуга даже перестал жрать, подошёл вплотную и ответил:       — Это наш долбоёб. Понял?       И всё. Разговор закончился.       У них с Валерой вообще была почти семейная модель управления, причём они сами этого, кажется, даже не замечали. Валера редко повышал голос внутри группы. Очень редко. Если Пёс орал, значит, всё совсем плохо, зато Белуга орал постоянно: на молодых, на Кедра, на поваров, на технику, на генератор, на погоду, но в критические моменты они переключались мгновенно. Тогда становилось понятно, почему руководство так держалось за эту группу.