Зацвёл бадьян

      Запись из личного дневника       От Валеры всегда вкусно пахло. Это первое, на что обращаешь внимание на фронте — запах, особенно, если только вернулся в часть. Он всегда начисто брился, обжигал щёки острым шипром, точно отправлялся на похороны или свадьбу, но я был так возбуждён от общения с ним, что не сразу понял, что это одна из компульсий. Мне было стыдно, что я выглядел как неандерталец.       Первые 1,5 года мы не списывались, потом в 2008 дали клич, что будем выступать за Южную Осетию. Я написал ему на мыло, так и так, как поживаешь, тебя ждать? Конечно же ждать, контракт, но я решил построить из себя идиота. В последний раз я был очень высокомерным, мы как-то плохо распрощались, и я боялся, что наши отношения испортятся. Он ответил через 2 недели какой-то отпиской.       Нас сразу перебросили на базу в Джаве, он ещё месяц сидел во Влк. по неизвестной мне причине, но к тому времени у меня начались уже свои проблемы. Понтонная переправа через реку держалась на честном слове. Две секции уже повело, техника проходила, накренившись на бок. Не критично, к тому же гнать колонны на полной скорости никто не собирался, но комбата вывели, и он сорвался на меня. Так и сказал:       — Капитан, если до конца месяца не восстановишь, будет другой капитан.       Решил сделать основательно, поэтому поручил роте разбирать секции и вбивать штифты вручную. Я ещё не работал с этим составом, по тому, что я чаще молчу и не пью с ротой, они посчитали, что я «как все штабные», и начали испытывать на прочность. На третий день молодой сержант решил тихо саботировать работу. Он перепутал порядок крепления и начал доказывать мне, что так тоже держится. Я решил провернуть фокус, который уже не раз работал с придурками, и поспорил на деньги, что его зазор зажмётся под нагрузкой, а мой — нет.       Он был так уверен в себе, что подвёл БАТ. Я выбрал участок, где его вариант с перекошенным пальцем и не до конца посаженной проушиной уже стоял. Я залез на секцию, показал рукой, чтобы объяснить остальным:       — Здесь у тебя нет соосности. Понтон играет, а палец работает на срез и изгиб одновременно. По норме он должен работать только на срез, когда всё выровнено. Понимаете разницу?       От удивления парни пооткрывали рты. Наконец колёса БАТ зашли на секцию. Понтон чуть просел, но ничего не произошло, и сержант уже восторженно засмеялся. Ага, подловил! В ту же секунду палец провернуло в гнезде, проушину разжало, и вся секция прошла с перекосом, причём ровно на 2 сантиметра, о которых я говорил ранее.       Ни к кому не присматриваясь, я спрыгнул на землю и пригрозил, что в следующий раз они сами будут вытаскивать технику со дна. Что до денег — пусть оставит себе.       Я даже не сразу понял, что произошло. Сержант дёрнулся и ушёл с головой под воду, захлёбываясь матом. Валера поднял его за ворот кителя так же легко, как и опустил. Его нос был сломан, под глазами тянулись фиолетовые синяки, да и лицо осунулось, и всё равно он был выбрит и причёсан. Я был рад, но положение обязывало слегка престыдить его, напомнив, что инженерам всё же мозги не помешают.       — Ебла заткнули, и внимательно слушаем, что скажет товарищ капитан, — сказал Валера в своей манере и пригрозил взять их на обучение.       Теперь я мог быть уверен, что парни будут слушаться, но мысли занимало другое. Он мазнул по мне странным взглядом. Именно так — мазнул, с ног до головы, с какой-то невиданной ранее меланхоличностью. Когда мы пошли на перекур, он подметил:       — Ну вот, десятку скинул.       Я ещё невольно потрогал щёки — ага, не зря побрился. Тогда мне хотелось ему соответствовать. Тогда Валера ухмыльнулся и ударил меня в плечо.       — Шавуху будешь? У тебя есть что от поджелудки? Не жрал ничего.       Так я узнал, что он тоже из П. и что у него хронический панкреатит. Конечно, «что-то от поджелудки» у меня было, я и сам страдал различными болями с 16 лет.       Когда поели, Валера показал мне Беретту М9, но тогда для меня это был всего лишь какой-то иностранный пистолет.       — Где достал? — спросил я. — Тебя из-за этого разукрасили?       — В Ираке.       Это было «не наше», но, тем не менее, туда заносило таких, как он. Хотел спросить, за какие деньги (спрашивать про сторону было как-то несерьёзно), но Валера пресёк меня:       — Лучше рот не открывай, ага?       Я замолчал сразу. Он смотрел куда-то в сторону, жевал, потом вытер руки о штаны, будто разговор был закончен и ничего не произошло. Но Беретта была хороша, я не сразу выпустил её из рук.       Вскоре у меня появился Глок 17. У меня никогда не было оружия с женскими именами, всё-таки где женщины, а где — война.       — У тебя просто эта хуйня, — сказал Валера 3 года назад, когда мы приехали в П. сразу после командировки. — Латентная гомофобия.       Я задумался, поэтому не сразу поправил его:       — Скрытая гомофобия.       Он посмотрел на меня с каким-то взрослым осуждением, но набил рот так, что куриная грудка с гречей чуть ли не вываливались наружу. Я ещё подумал: «Господи, и мы ведь будем жить вместе». Мы только начали спать, но Валера решил вопрос с совместным проживанием безапелляционно.       Чем больше я вспоминаю тот период, тем больше замечаю, что он был похож на гея. Нет, в армии даже мысли такой не возникало, внешне он был максимально «не про это», опасный человек, а вот на гражданке — да.       В первую очередь — взгляд. Это сложно объяснить человеку, который никогда близко не общался с геями. Большинство мужиков смотрят на других мужиков коротко или по делу, а Валера рассматривал очень внимательно. Ещё он иначе касался. Мог поправить воротник, одернуть рукав, потрогать затылок во время разговора, причём делал это совершенно естественно, будто не замечал сам, но эротичесский подтекст чувствовался. И ведь окружающие тоже не замечали, потому что у него очень маскулинная внешность. Мозг автоматически списывает все странности на «особенности характера». Ещё Валера слишком внимательно относился к своему телу, мог задумчиво трогать шею и губы, пока слушал. Он мог жёстко говорить, материться, давить, а потом вдруг переходил на спокойный, почти мягкий тон без всякого напряжения.       Глупость, да? А ощущение возникало.       Ещё меня поражало, что он не пытался что-то кому-то доказать, жил, вот и всё. Больше меня поражала разве что его любовь к Скорпионс. Ему как раз исполнялось 35 лет, и я уже знал, что подарю.       Валера глянул на дверь, и я тоже. Там стоял мальчик лет 25, который так же испуганно выставился на нас.       — Вот он — педик, — сказал Валера и продолжил есть. — Понял, что я понял.       — Да нет, — я даже рассмеялся. — С чего ты так решил?       — Насмотренность, — ответил он серьёзно. — У меня в его возрасте крыша подтекала ого как. Трах… заниматься сексом, Костик, хотелось, но было страшно. Стоял возле клуба и смотрел на них.       — У меня с этим проблемы, — признался я, чуть расслабившись от его признания. — В Чечне капитан подрочил мне. До этого у меня не было.       — А казался неглупым мужиком, а, — вздохнул Валера.       — Я просто говорю, как было. Потом было ещё пару коротких историй. Я до сих пор это не принял, если честно.       Он наконец закончил есть и, пока никто не видит, похлопал меня по бедру. Тогда Валера был немного поласковее, а я крепко влюбился, хоть и понимал, что проигрываю ему во всём, особенно во внешности, и быстро наскучу.       Понял, что всё написано на моей физиономии. Как же я выглядел тогда, когда пытался бриться. Он ведь сразу всё понял.       — Я с этим ходил к мозгоправу, — неожиданно признался Валера. — Пидор, не пидор, нормальный, ненормальный. Да насрать вообще. У тебя на меня стоит?       Чуть не подавился кофе.       — Господи…       — Стоит или нет?       — Да.       — Ну вот и всё. Работает система.       Всё-таки улыбнулся. Только инженер вроде меня мог успокоиться от фразы «работает система».       — Я серьёзно, — продолжал Валера, решив добить меня окончательно. — Мы друг другу нравимся. Живём вместе. Не ебём никому мозги. Всё нормально.       Если честно, рядом с Валерой многие проблемы казались пустяком, даже гомосексуальность.       — Я б ещё булку съел, — подытожил Валера, хлопнув ладонями по столу, красиво завершив серьёзный разговор, как и всегда. — Ты че, ещё не съел? Ешь быстро, сейчас ещё ватрушка будет. Ты и так щепка.       Знал бы он, что будет со мной через 2,5 года.       2 ноября       Хренов больше не приходит. Сперва даже не заметил, а теперь постоянно думаю об этом. Это очень сильно ударило по моей самооценке, если писать откровенно, человек быстро привыкает к хорошему отношению. Вчера специально открыл журнал, чтобы посмотреть имя. Хренов Даниил Денисович. Даже расстроился немного, мне нравилось, что он был просто Хреновым.       Сегодня наконец задержал Хренова после занятий. Надоело делать вид, будто я не понимаю, что произошло. После истории с Козловым рота была притихшая. К тому же Козлов стал его первым настоящим другом здесь, может, даже единственным, и я прекрасно понимаю, что происходит у него в голове.       Когда остальные вышли, он остался сидеть за первой партой, немного ссутулившись. Я ещё 5 минут копался в бумагах. Хотел, чтобы он понервничал.       Когда сел за свой стол, Хренов смотрел куда угодно — в окно, на карту, на мои погоны — только не в глаза. Я снова начал нехорошо его рассматривать. Волосы отросли и лезут в глаза. Сам он худой как жердь. Шея тонкая. Форма висит, нос красный от холода. Глаза хорошие. Даня. Господи, откуда вообще это взялось?       Сразу одёрнул себя и спросил:       — Как дела?       — Нормально, — сказал Хренов ровным голосом.       — Ну-ну, не ври. Нормально говорят, когда совсем хреново.       Уши Хренова слегка порозовели. Ну вот, другое дело.       — В столовой опять испортили котлеты, — сказал он — Козлов сказал, что внутри они сырые.       — А они были сырые? — спросил я, вспоминая, что Валера съел и мои котлеты тоже.       — Не знаю. Никто не ел, кроме Козлова.       — И? — спросил я, чуть ли не смеясь.       — Живой.       Хренов поглядел на меня снизу вверх, потом начал рассказывать дальше. Оказывается, спор дошёл до того, что Козлов требовал провести контрольное вскрытие 2-ой котлеты и зафиксировать нарушение.       — Господи, — только и ответил я.       — Капитан тоже так сказал, — оживился Хренов. — Он сел рядом. Посмотрел на котлету. Потом на Козлова. И спросил: «Ты жрать будешь?»       Весьма разумный вопрос.       — Козлов сказал, что нас всех травят. Так капитан съел его котлету!       Конечно. Конечно, Валера именно так и сделал бы.       — Потом что? — спросил я, уже не сдерживаясь.       — Сказал, что вкусно!       Некоторое время мы просто смеялись. Хренов расслабился и опять затеребил рукав. Разговор снова пошёл про Валеру, как один из контрактников притащил дорогой спальник из дома и начал хвастаться. Валера признал, что спальник хороший, потом сказал, что когда его убьют, спальник достанется одному из сослуживцев, и лучше сразу решить — кому именно.       Потом Хренов рассказал ещё историю. На прошлой неделе Козлов зачем-то спросил Валеру, какую машину лучше покупать. Тот ответил, что если задаешь такой вопрос в армии, то идиот — денег всё равно не хватит. Потом они ещё 20 минут спорили о Мерседесах.       — Вы были правы, товарищ майор, — подытожил Хренов. — Он просто людей не жалеет. Если ты тупишь — скажет, что тупишь, если ленишься — скажет, что ленишься, если боишься — тоже скажет, но потом всё равно поможет.       Я кивнул. Да, это на него похоже.       У Хренова вообще очень странная улыбка. Неяркая, будто он сперва спрашивает разрешения улыбнуться. О чём я вообще думаю?       — А ты чего пропал? — спросил я наконец.       Хренов сразу посерьёзнел. Вот и добрались.       — Ну… Я говорил, что надоедаю вам. Неправильно это… как-то.       Выяснил главное — значит, я до сих пор ему приятен, поэтому спросил прямо:       — С чего ты это взял?       — Ну… Вы знаете, товарищ майор.       — Ты мне не надоедаешь.       Лицо Хренова сделалось счастливым. Нормальный человек не должен получать столько удовольствия от того, что какой-то майор сказал пару ласковых слов, а нормальный майор не должен замечать такие вещи. Смотрел куда угодно, только не на Хренова.       — Если бы надоедал, я бы давно сказал.       — Понял.       — Более того, — продолжил я, стараясь вернуть разговор в привычное русло. — Ты единственный человек в учебке, который приходит ко мне обсуждать котлеты.       Он снова рассмеялся. Когда Хренов смеётся, исчезает постоянная готовность получить по голове. Интересно, кто вообще приучил его жить так?       Нет, не интересно. Это не моё дело. Я должен Валере гораздо больше, чем способен вернуть. Он видел меня таким, каким человека вообще никто не должен видеть — куском мяса.       Когда выписали из госпиталя, всё равно рвало ещё пару месяцев, иногда прямо в кровати. Проще было сидеть на полу возле толчка и ждать следующего приступа. Помню, как Валера держал меня за плечи, чтобы я случайно не разбил голову о плитку. Однажды обоссался во сне после очередной горсти таблеток. Вот это особенно хорошо помню, потому что хотел сдохнуть от стыда, а Валера просто сменил матрас. Даже не сказал ничего, будто так и надо, будто взрослые мужики каждый день мочатся в постель. Потом оказалось, что без посторонней помощи даже нормально помыться не могу. Помню, стоял перед ним на одной ноге, держась за стену как старик. Готов был разрыдаться, если честно.       Не хочу об этом писать. Иногда мне кажется, что Валера пережил мою инвалидность тяжелее меня самого, просто ему некогда было думать об этом. Кто-то же должен был разговаривать с врачами, покупать лекарства и прочее-прочее-прочее. Потом мы оба сделали вид, что достаточно научиться застёгивать пуговицы одной рукой, и жизнь автоматически станет прежней.       Хорошие глаза Хренова ни в чём не виноваты. Есть вещи, которые нельзя себе позволить.       Хренов в этот момент как раз рассказывал очередную историю про Валеру и Козлова, а я пропустил половину.       — Он Козлова потом нашёл.       — После чего? — спросил я, сделав вид, что просто задумался.       — После вашего разговора. Козлов думал, что его теперь комиссуют или куда-нибудь переведут. Капитан сказал ему, чтобы не ныл, а потом сказал, что вы вообще-то после ранения.       Некоторое время молча смотрел в стену. Очень захотелось придушить Валеру.       — Козлов потом успокоился, — зачем-то добавил Хренов.       Не хотел больше думать об этом, поэтому достал из стола пачку «Давидофф Голд», которые принёс Валера. Очень любил эти сигареты. Вытащил 4 штуки, протянул Хренову. Он посмотрел так, будто я подарил золотой слиток.       — Товарищ майор… Они дорогие.       — Поэтому только 4.       Хренов осторожно спрятал сигареты в карман. После этого захотелось немедленно удариться головой об стену. Проводил его взглядом до двери и ещё долго смотрел на дождь.       4 ноября       Никуда не поехали на выходных. Это уже 4-е выходные подряд, когда Валера даже не предлагает вернуться в квартиру. Раньше предлагал, спокойно так:       — Поехали домой.       Каждый раз передёргивает от этого слова, какое ещё «домой»? В квартире Валеры нормальная человеческая жизнь и дурацкие кружки со Скорпионс, а ещё моя — прозрачная из Икеи, похожая на супницу, и всё это очень сильно давит на мозги. В общежитии проще — здесь всё временное, поэтому Валера тоже вынужден оставаться.       Вообще последние недели мы сидим по разным комнатам как пенсионеры. Хотя, мы ветераны боевых действий, так что чему удивляться? Утром встречаемся в столовой, вечером ужинаем вместе, потом снова расходимся. Я закрываюсь на замок и смотрю Ютуб в темноте — всё подряд, начиная от клипов Раммштайн и заканчивая починкой смесителя, а он, наверное, смотрит свои идиотские документалки. Иногда слышу, как он ходит по коридору. У Валеры очень узнаваемая походка. После стольких ранений он всё равно двигается удивительно аккуратно.       Сегодня особенно остро почувствовал, как всё это неправильно. Проснулся в 5:24 и сразу посмотрел на крюк. Как же я ненавижу этот крюк, сколько ещё собираюсь жить как крыса? Вот серьёзно.       Разозлился настолько сильно, что встал и пошёл бриться, даже лезвие новое поставил. В последнее время мне всё равно как я выгляжу, а тут вдруг захотелось увидеть в зеркале человека. Даже кремом намазался каким-то, который Валера мне купил, потому что «у тебя рожа сохнет, как у сапога». У меня и на культе кожа сохнет, но жалко как-то переводить крем.       Потом высушил волосы и зачесал назад. Ну вот, почти как раньше, только после ранения я постарел лет на 10 и посерел. Достал не растянутую армейскую хрень, а гражданскую футболку, ту самую, в которой, по мнению Валеры, «глаза становятся вообще ебанутые зелёные». Потом ещё долго стоял над штанами и выбирал, какие меньше похожи на военную форму, но в итоге психанул и пошёл так.       Валера не спал, курил в форточку и что-то читал в телефоне. Волосы были ещё влажными после душа. Седых полно, просто из-за того, что он натуральный блондин, это почти не бросается в глаза.       Валера медленно осмотрел меня с ног до головы и отложил телефон на стол.       — Сейчас золотую цепь наденешь и будешь женщин продавать.       Говорил гадости, а сам уже улыбался. Притянул к себе за бедро, начал водить ладонью по щеке и волосам.       — Ты укладывался что ли?       — Да нет конечно.       — Не, серьёзно. Ты ж для меня наряжался.       Хотел отшутится, но Валера уже прижался носом к шее. У него абсолютно животные повадки. Просто утыкается лицом и дышит.       — Вкусно пахнешь, — пробормотал он.       — Ты тоже, — сказал я и наконец обнял его в ответ.       Приятно это всё-таки.       Он лениво поцеловал меня в щеку, потом в волосы. Утром Валера вообще становится удивительно ласковым. На Ксанаксе чувствую его как будто через жёсткую резину, а тут неожиданно увлёкся. Валера, конечно, понял сразу. Вот ведь умеет он, причём без всякой пошлости, без этого тупого порнушного ощущения, но лучше не становилось, потому что организм вроде включился, а голова — нет. Я злился уже на всё сразу. Валера не сказал ни слова, вместо этого поцеловал меня в живот.       — Чё дёргаешься?       Я хотел рассказать о чём-то личным, но вместо этого предложил:       — Пойдём за пивом?       — Заболел что ли? — спросил Валера, но уже через 10 минут ждал меня у двери совершенно довольный.       До магазина шли ещё минут 20. Обычная Пятёрочка возле остановки. Я там раньше никогда не был, вернее, забегал за минералкой и таблетками. Алкогольный отдел существовал для меня примерно так же абстрактно, как отдел косметики. Забавно, что за всю жизнь я пил раза 3, наверное: один раз шампанское на выпускном, один раз коньяк с Белугой после командировки и ещё какой-то сидр лет в 20, от которого потом болел живот, а, ну и после Белугиной свадьбы. У Валеры ещё хуже — он бухнул после Чечни, отравился и больше не брал в рот ни капли.       — Нихера себе, — констатировал Валера возле холодильника. — Это ж пиво. Почему оно со вкусом манго?       — Для пидорасов, наверное.       — Для тебя, Костик, — сказал он и продолжил рассматривать банки дальше, и я заодно.       «Манго-маракуйя», «Тропический взрыв», «Летний вайб», «Арбузный сидр». Какой ещё нахер вайб? Валера смотрел на всё это с непониманием, потом молча взял бутылку «Балтики 0».       — Точно всё? — уточнил я на всякий случай. — Это же лимонад.       На что мне безапелляционно ответили:       — Зато вкус пива.       Я взял сидр с грушей, какое-то пиво с манго и ещё банку с надписью «тропический эль», Валера уломал на пирожные, потому что «одному есть не то». Не люблю сладкое, мой максимум — пирожные из Джавы, которые по факту являлись сухарями с кремом.       Если октябрь в П. гнилостный, то ноябрь просто мерзкий.       Спортплощадка пустовала. Сели на трибуну, вернее на то, что от неё осталось — бетонную ступеньку. Я открыл сидр, на вкус оказался как компот. Если честно — гадость, но настроение было настолько хорошее, что мне понравилось.       Некоторое время просто сидели молча. Ветер гонял по площадке сухие листья, потом Валера достал картошки и очень серьёзно разделил поровну.       — Это тебе.       — Спасибо.       — Не благодари.       — Благодарю.       — Не благодари говорю.       Сидел рядом, жевал своё пирожное и рассказывал про документалки. Нормальный человек включает что-нибудь про войну, чтобы посмотреть на стрельбу или, на крайний случай, исторические кадры, а Валера смотрит их так, будто ему потом сдавать экзамен. Сначала рассказывал про Фолкленды, потом перескочил на Ирак, потом каким-то образом добрались до британской армии 90-х годов.       Я сидел рядом, пил свой грушевый компот и слушал. Очень люблю его слушать, если честно. Когда Валера чем-то действительно заинтересован, становится как мальчик. В учебке он ходит с такой физиономией, будто сейчас кого-нибудь закопает, а тут жует буше и увлечённо так объясняет, почему американцы в Ираке сами себе испортили логистику. Потом Валера забрал у меня банку с манговым пивом, сделал глоток, посмотрел на банку, сделал ещё один и продолжил рассказывать дальше. Я только через несколько минут понял, что это вообще-то моё пиво, но решил — пусть пьёт. Мне было хорошо.       На какое-то время вообще забыл, где нахожусь. На дереве каркала ворона, где-то за забором ездили автобусы. Валера окончательно увлёкся и доел мою картошку. Потом начало темнеть, ноябрь всё-таки.       Разболелась культя.       6 ноября       Утром меня выдернули ещё до разводки. Я как раз сидел в кабинете и пытался заставить себя выпить сладкий чай. После Ксанакса во рту стоял мерзкий химический привкус, будто лизнул батарейку. Думал, а не поднять ли мне дозу ещё на 0,06 мг.       В дверь постучали и тут же открыли без разрешения.       — Товарищ майор, вас вызывают к генерал-майору, — сказал незнакомый старлей.       Подавился слюной. В армии хорошие новости никогда не начинаются со слов «вас вызывают». Пока шёл по штабу, успел вспомнить половину уголовного кодекса. Очень смешно, учитывая, что формально я вообще чист, но после определённого опыта начинаешь бояться любых кабинетов.       В приёмной сидел какой-то незнакомый капитан из округа. У него было сальное гладкое лицо с мутными глазёнками. Ага, проверка, а на проверку в такие времена слетаются только мухи. Секретарша даже глаза отвела, пока говорила:       — Проходите.       В кабинете сразу увидел диктофон на столе. Вокруг сидели трое — генерал-майор Федотов собственной персоной, подполковник Ерёмин и какой-то майор из кадров. Свидетели, прекрасно. Окружной сел во главе стола и с улыбкой посмотрел на меня.       — Присаживайтесь, Константин Алексеевич, — сказал Федотов очень спокойно.       Вот когда начальство начинает называть тебя по имени-отчеству — это всегда хреново. Пришлось сесть. Культя сразу неприятно заныла. Окружной нажал кнопку диктофона.       — Ведётся служебная беседа в рамках проверки личного состава учебного центра, — начал он официальным голосом. — Присутствуют…       Дальше пошла скучная канцелярщина. Я почти не слушал, всё смотрел на диктофон. Старый «Олимпус». Почему-то запомнилось именно это.       — На основании чего проверка? — спросил я, когда окружной наконец замолк.       — Внутренний приказ округа.       — Ознакомьте.       Ерёмин тяжело вздохнул.       — Вельяшев, не начинайте.       — Я хочу понимать, на каком основании меня сажают под диктофон.       — Никто никого никуда не сажает, — очень спокойно сказал Федотов. — Это стандартная процедура после последних распоряжений.       «Последних распоряжений». Да, конечно. После разговоров о внутренних угрозах, после того, как все внезапно вспомнили, что по стране ходит несколько тысяч мужиков с ПТСР и очень сложными отношениями с государством.       Федотов пролистнул бумаги.       — Подтвердите участие в боевых действиях на Северном Кавказе.       — Подтверждаю.       — Годы службы?       Началось. Минут 40 меня методично таскали по всей биографии: где служил, кто командовал, в каких подразделениях, с кем поддерживаю связь, не выезжал ли за границу в последнее время. Последний вопрос задали трижды разными формулировками.       — Вам когда-либо поступали предложения о трудоустройстве в частные военные структуры? — вдруг спросил окружной.       Вот тут мне уже стало интересно. Посмотрел сперва на Федотова, потом на Ерёмина. Последний сразу отвёл взгляд к окну. Ах вот оно что.       — Нет, — ответил я так же спокойно.       — Вы знакомы с лицами, связанными с подобной деятельностью?       — С какой конкретно?       Окружной раздражённо постучал папкой по столу.       — С незаконными вооружёнными формированиями вне структуры Министерства обороны.       — Очень размытая формулировка, — подкусил его я.       — Что именно вас смущает? — не терял сомообладание окружной.       — Всё. Начиная с того, что с юридической точки зрения у нас вообще не существует структур, о которых вы говорите.       Майор из кадров заёрзал на стуле. Ерёмин тяжело вздохнул.       — Вельяшев…       — Нет, товарищ подполковник, подождите, — прервал его я. — Если вы ведёте официальную беседу под запись, тогда давайте говорить юридическим языком.       Окружной мерзко оскалился. Такие люди очень не любят, когда им мешают чувствовать себя важными.       — Майор Вельяшев, — продолжил он, — я бы попросил вас соблюдать субординацию.       — А я бы попросил соблюдать законодательство.       Даже сам удивился, зачем это сказал. Наверное потому, что пережрал Ксанакса, ну или потому, что меня уже тошнит от постоянной слежки.       — Хватит, — вмешался Федотов. — Константин Алексеевич, никто вас ни в чём не обвиняет. Воспринимайте это всё как неприятную, но нужную формальность. Вы же понимаете, что сейчас творится. Прошу, отвечайте.       «Иначе мы не допустим вас до занятий», — понял я, поэтому прикусил язык.       — Были ли вы в период с две 2008 по 2012 год за пределами государства? — снова включился окружной.       Очень аккуратно сформулировано, пришлось маневрировать так же.       — В рамках служебных командировок.       — Куда именно?       — Информация закрытая.       — Для нас — нет.       — Тогда оформляйте допуск и делайте запрос через Министерство.       Ерёмин потёр переносицу. Было видно, как ему хотелось, чтобы мы оба наконец заткнулись. Тем не мене окружной улыбался очень неприятной канцелярской улыбкой.       — Вам известен гражданин Оленников Валерий Олегович?       Вот тут уже занервничал, но старался сохранять лицо.       — Да. Капитан Оленников служит в учебном центре.       — Как давно знакомы?       — Давно.       — Насколько близко?       И вот опять. Наверное, я излишне себя накрутил, но для вида состроил оскорблённое лицо и начал агрессировать в ответ:       — Вы на что намекаете? Вы вообще понимаете, что спрашиваете?       Ерёмин вмешался сразу:       — Господи боже, никто ничего не имел в виду. Отвечайте нормально.       — Сослуживец, — сказал я максимально ровно. — Друг.       Окружной что-то записал.       — Вам известно о его участии в неофициальных вооружённых структурах?       — Нет.       — Вы уверены?       — Да.       — Вам известны его контакты вне территории государства?       — Нет.       — Вам известны случаи немотивированной агрессии со стороны капитана Оленникова?       Да Валера вообще один из самых мотивированно агрессивных людей на планете, но пришлось снова держать лицо.       — Нет.       — Жалобы со стороны личного состава?       — Нет.       — Конфликты?       — Обычная армейская работа.       Федотов не сводил взгляд с моего лица. Таких людей, как я понял сейчас, не интересуют ответы, а паузы между ответами.       — Вам известно о его психологическом состоянии после службы на Кавказе? — спросил Федотов.       — Всем известно психологическое состояние солдат после Кавказа, — ответил я честно.       Ерёмин раздражённо поморщился.       — Вельяшев, не выёбывайся.       Вот это уже было почти по-человечески, и я ответил:       — Удовлетворительное. Иначе бы он не служил в армии ещё 17 лет.       Окружной сделал ещё одну пометку в бумагах, меня это страшно напрягло. В голове загудело.       — В связи с новой директивой весь офицерский состав проходит дополнительный медицинский контроль, — сказал окружной. — Сегодня после занятий сдаёте кровь и мочу.       — На что?       — Стандартная токсикология.       Вот теперь всё окончательно пояснилось. Ксанакс увидят. Не криминал, конечно, рецепт у меня есть, но вопросов станет ещё больше. Очень захотелось выйти отсюда и долго бить кулаком в стену, пока не сломаю кисть, но вместо этого спросил:       — Это приказ?       — Да, — ответил Ерёмин.       — Хорошо.       Окружной выключил диктофон. Щелчок прозвучал как выстрел.       — Благодарим за сотрудничество.       Господи, какая же канцелярская мразь.       Когда вышел в коридор, понял, что весь вспотел. Внутренняя дрожь была настолько сильной, что я даже не смог расстегнуть китель. В приёмной сидел Валера. Увидев моё лицо, он медленно встал. Щёки опять были порезаны после бритья, значит, нервничал с утра.       — Чё хотели? — спросил он тихо.       — Допрос на лояльность, — сказал я прямо и поспешил к медчасти, потому что через час мне нужно было сдать кровь Белкину. Как наркоману.       Оставил прапорщика с солдатами. До медчасти дошёл почти бегом. Очень глупо, учитывая, что бегать мне вообще не рекомендуется, но мне было не до культи и рёбер. Белкин сидел у себя за столом, но на этот раз без рюмки.       Быстро оглядев меня с ног до головы, он спросил:       — Что случилось?       Видимо, я снова выглядел как псих. Закрыл дверь, потом ещё раз проверил замок. Белкин наблюдал с интересом.       — Тебе как легче говорить, сидя или стоя?       Я сел на кушетку. Он нацепил дурацкую интеллигентную улыбку, ожидая, что я всё расскажу, и я, конечно же, начал:       — Меня отправили на токсикологию.       — Ты принимаешь что-то, о чём забыл рассказать?       Господи, даже стыдно стало.       — Да, Ксанакс.       — И как, помогает?       — Иногда.       — Понятно.       Вот это «понятно» добило окончательно. Я начал оправдываться:       — У меня есть рецепт.       Белкин покрутил ручку между пальцев.       — Так сколько принимаешь?       — Иногда 0,3.       Иногда 0,4, иногда 0,5, даже 0,56 было.       — Тогда в чём проблема?       — Отправят же на комиссию, а потом к психотерапевту. Мне не нужна вся эта возня.       Белкин очень устало потёр лицо ладонью. Заметил, что выглядит он тоже неважно: бледный какой-то, осунувшийся, с мешками под глазами.       — Психотерапевту звонил? — спросил Белкин.       Вот же сука.       — Нет.       — Почему?       — Потому что не хочу.       — Константин, ты же обещал.       — Не переворачивай, — рассмеялся я, решив соскочить, но Белкин смотрел очень внимательно.       — Позвонишь ему сегодня.       Я понял, что он тихонько подводит меня к правильному (по его мнению) решению, поэтому сказал прямо:       — Не получится. Я не пойду. Я знаю, что это телефон центра Шахяна, если не самого Шахяна.       — Знаешь, почему я сижу здесь? — спросил Белкин грустно. — Потому что я наркоман. Рецидивирующий.       Я быстро сник. Уже не хотелось ни о чём спорить.       — Если я сейчас возьму у тебя анализы по инструкции, а потом их отправят наверх, в первую очередь будет плохо мне, — сказал Белкин и достал из ящика шкалик водки. — Они зададутся вопросом, почему врач части — наркоман — не отразил это в документации. А у нас вся медслужба на таблетках и 2/3 штаба. Дальше начнут смотреть бумаги, потом начнут смотреть мои бумаги, потом майор из округа спросит, почему офицер принимает препарат длительно, почему не направлен к профильному специалисту, почему состояние не отражено в карте, почему врач считает возможным самостоятельно вести такого пациента.       Некоторое время мы сидели молча, потом Белкин коротко выдохнул и наконец выпил свой несчастный шкалик.       — Поэтому предлагаю честную сделку. Я решаю проблему с бумажками, а ты идёшь разговаривать с психотерапевтом.       Пришлось согласиться. А что мне ещё оставалось?       — Я не прошу лечиться, — добавил Белкин зачем-то. — И верить в психотерапию тоже не прошу, как и рассказывать про детство, маму и любимую собаку. Один разговор.       Честно говоря, в тот момент я понял, что попал в ловушку, из которой не выбраться. Набрал номер прямо в кабинете. Трубку взяла женщина с очень спокойным голосом, записала фамилию, спросила удобное время и нужна ли парковка. Я чуть не сказал, что мне приоритетней пуля в затылок.       Когда повесил трубку, Белкин уже пил чай за столом.       — Всё? — спросил он интеллигентно, как всегда.       — Всё.       — Молодец.       — Леш, не выводи меня, — огрызнулся я.       — И ты тоже молодец, — сказал он, посмотрев на женщин.       После этого ещё пришлось сдавать анализы, потом возвращаться на занятия и слушать ахинею про новые требования округа.       После ужина сразу пошёл к Валере, чтобы расспросить, что да как. Дверь была не заперта, он сидел на кровати и улыбался в телефон. Даже смешно писать, но мысли в отношении его телефона всегда одинаковы: если Валера улыбается, значит, переписывается с любовником, если не улыбается, значит, поссорился с любовником, если телефон выключен, значит, специально скрывает любовника.       — Чего рожа такая? — спросил Валера, не поднимая головы.       — Кто пишет?       Он посмотрел на меня секунды 2 и бросил телефон прямо в руки. Белуга прислал фотографии сына. Сын стоял возле новых санок и выглядел крайне недовольным жизнью. Полистал дальше: сын на велосипеде, сын у памятника, сын с огромной игрушечной акулой.       — Серёга приедет в декабре, — сказал Валера.       — С семьёй?       — Нет. Один. Дня на 3.       Потом ещё минут 5 рассказывал, как Белуга опять поругался с начальством и как собирается ехать через полстраны на машине. Я слушал вполуха.       А спросили всё то же самое. Сейчас пишу и понимаю, что Валера выдерживает жизненные испытания лучше меня. Люди говорят ему гадости, начальство давит, государство лезет в штаны, а он просто смотрит на всё это и говорит: «Ну ладно», и идёт дальше.       Я так никогда не умел.       Запись из личного дневника       Очень хорошо помню, когда мы наконец нормально представились друг другу. К тому моменту уже месяц постоянно пересекались, и я красовался перед ним как идиот. Это вообще специфика командировок тех лет — все знают позывные, должности, кто кого прикрывает, у кого какая группа, кто умеет работать, кто конченный, но имена не спрашивают месяцами. Особенно когда рядом вся эта полулегальная каша из армейских, контрактников, местных, «добровольцев», мутных охранных структур и людей, про которых вообще лучше не спрашивать.       В Ливане тогда творился полный цирк. С одной стороны — официальные части, с другой — спецуха, с третьей — какие-то частные группы, которые формально «охраняли объекты», а по факту делали всё подряд. Валера как раз приехал с такими. В те времена они ещё не назывались ЧВК, а «компания» или просто «ребята».       Помню, меня страшно раздражало, как армейские относились к ним. Особенно некоторые спецназовцы. В начале нулевых между регуляркой и такими группами чувствовалось постоянное напряжение. Армия считала их бандитами, те же считали армию бесполезными штабными крысами, и обе стороны были по-своему правы.       Сцепились из-за какой-то хуйни, как и всегда.       Работали по дороге в горах после ночного обстрела. Наши инженеры проверяли проход для колонны, а группа Валеры шла чуть дальше по склону. И тут приезжают какие-то особенно красивые спецназовцы. Именно что красивые — чистые, выбритые, с новыми разгрузками. Сразу было видно, что с базы.       Один майор посмотрел на Валериных и начал:       — А это ещё кто такие?       Тон вот этот армейский. Через губу. Валера курил на камне и даже не повернул голову в его сторону.       Майор продолжил:       — Вы к кому прикомандированы?       — Ни к кому, — ответил Валера спокойно.       — Тогда оружие убрали и отошли отсюда.       Вот тут уже напряглись вообще все, потому что убрать оружие в горах мог только человек с очень богатым внутренним миром.       Помню, Белуга (конечно, я тогда не знал, кто это) начал орать:       — Слышь, командир…       Валера поднял руку, приказав замолчать, потом медленно встал. Господи, даже рядом со здоровыми мужиками он казался огромным.       — Спецназ? — сразу понял майор.       — Ага.       — Какой ещё нахуй спецназ?       — ГРУ.       Майор завис на секунду, потому что Валера действительно выглядел неуставно: сборная форма, оружие не табельное, шевронов минимум. Типичный «контрактный мясник».       — Документы.       Валера посмотрел на него очень внимательно.       — Ты сейчас колонну задерживаешь, командир.       Мне это всё стало надоедать. Подошёл к ним и сказал:       — Пока вы меряетесь, мои люди стоят на неочищенном участке.       Майор снова заорал:       — А вы еще нахуй кто?       — Капитан Вельяшев. Инженерные войска.       Он сразу прикусил язык. Инженеров тогда старались не злить, и если они говорят «вон с маршрута», значит, ты обязан подчиняться.       Потом минут 20 разруливали конфликт через позывные, знакомых командиров и прочую армейскую магию. Выяснилось, что Валерина группа действительно работала «по линии». Майор сразу сделал вид, будто ничего не случилась. Армия вообще так умеет — только что готовы были друг другу глотки рвать, а через 5 минут уже курят рядом.       Помню, стоим потом возле БТР. Я злой как собака, потому что сержанты не могут заставить миноискатели работать хоть 15 минут. Валера подходит, протягивает сигареты, сразу становится лучше.       — Будешь?       — Буду.       Некоторое время курили молча. Потом он вдруг сказал:       — Кстати. Капитан Оленников. Валера, — и протянул руку.       Вот это я помню очень хорошо. Рука у него была страшная. Вся в шрамах, без безымянного пальца, но очень тёплая.       Я пожал её.       — Константин.       — Знаю.       — Откуда?       — Сержанты громкие.       Сука. Я тогда заржал впервые нормально рядом с ним, а потом мы пошли вместе смотреть проход для колонны.       И как-то так получилось, что дальше уже всё время работали рядом.       11 ноября       Проснулся ещё затемно от боли. Казалось, что кто-то медленно вкручивает раскалённый болт прямо в кость. От шока лежал минут 10 и смотрел на крюк. Потом сел. Потом снова лёг. Потом опять сел. В итоге выпил 3 мг Ксанакса, как прописал врач, полирнул тремя таблетками обезбола и пошёл в столовую. Всё-таки разговор с Белкиным меня напугал.       Лил дождь, ветер каким-то образом умудрялся задувать под воротник со всех сторон одновременно. В столовой было полутемно. Валера уже сидел за дальним столом у колонны. Лицо было порезано вдоль и поперёк — вот дурак… Взял поесть и мне, и себе, и три бутерброда с сыром сверху. Сразу спросил:       — Ты чего такой?       — Болит, — признался я, и стало чуть лучше.       — Сильно?       — Ага.       Валера кивнул. Никаких лишних слов, за это я его и люблю, он лишь заварил чай и придвинул кружку ближе.       Я пил чай, ел манку. К тому моменту шрамы уже просто противно ныли, но я был рад — когда болит культя, меня не рвёт. Даже съел кусок булки.       — Сегодня опять цирк будет, — сказал Валера, расправляясь с последним бутербродом.       — Почему?       — Вчера после отбоя приехали ещё какие-то проверяющие.       Господи, конечно, кто же ещё. У нас же сейчас проходит соревнование по поиску внутренних врагов.       После завтрака поднялся в кабинет. На столе лежала толстая папка, сверху — записка от Ерёмина: «Подготовить служебные характеристики на весь личный состав учебного взвода». Замечательно, просто замечательно.       Сел. Открыл. 32 человека из Валериной роты, которых нужно упростить одной из канцелярских фраз: «исполнителен», «дисциплинирован», «лидер», «требует дополнительного контроля». Особенно тяжело было писать про Хренова. Как объяснить человеку из кадров, что солдат хороший? Что это вообще значит? Что он приходит поговорить про котлеты, что у него хорошие глаза? В графе «морально-психологические качества» такого почему-то не предусмотрено.       К 9 утра уже началась мигрень, поэтому рука потянулась в карман за Ксанаксом. Ладно, я уже привык пить 0,12 мг сверху. Что вообще я творю?       К началу занятия возле аудитории уже сонно толпились контрактники. Именно тогда снова появился старлей из штаба. За ним шли двое прапорщиков и орали:       — Сдаём телефоны.       По коридору прокатилась волна недовольства, кто-то даже спросил, для чего именно.       — Проверка соцсетей!       Контрактники переглядывались, матерились, некоторые даже пытались спорить, но в конце концов сдали телефоны, даже Козлов, который по обыкновению орал громче всех. Хренов вообще держал телефон двумя руками, как котёнка. Понимаю, что для них это не просто вещь, а часть жизни.       На занятии сидели очень тихо. Господи, будто похороны. Хренов и Козлов синхронно переводили взгляд то на окно, то на стену за мной. Боялись ведь, но не мнимой угрозы — неизвестности, поэтому я решил их немного взбодрить.       — Так, все успокоились. Никого не арестуют.       Козлов поднял руку.       — Товарищ майор, а если там мемы?       — Тогда дадут медаль, — уж не стал говорить, что за тупость.       Кто-то хмыкнул. Уже хорошо.       — А если политические?       — Тогда две.       Несколько человек осторожно засмеялись, проверяя, можно ли.       — Не, серьёзно, — продолжил Козлов.       — Я тоже серьёзно.       — Да ладно вам. Вы знаете, что такое мемы?       Ну вот опять, мне же не 90. Подкусил их:       — Я в интернете сидел раньше, чем ты родился.       — Не может быть, — продолжал Козлов кисло. — Просто вы выглядите как человек, который только читает методички.       — И тебе тоже не помешает, — сказал я, намекнув про два незачёта.       — А какой мем ваш любимый? — спросил кто-то, и я совсем увлёкся.       Ответ про доге в майорской форме всем понравился, как и про Реддит, и Твиттер. Интересное наблюдение: многие ведь считают, что в 40 или в 50 ты становишься другим человеком, но нет, такой же дурак, и строчишь твиты про Эдварда Сноудена.       Чтобы сделать подводку к уроку, рассказал, как в 29 получил капитана и был перведён на Северный Кавказ. Однажды нам приказали проверить старую дорогу в горах после оползня. Очень хорошо помню тот день. Валил мокрый снег. Нас было человек 10, ехали медленно, но всё равно ни хрена не было видно.       Чудом заметил мальчишку на обочине лет 12-ти, может 13-ти. Мы его отгоняли, а он почему-то не уходил, всё стоял и смотрел. Я подумал, что просит денег, но всё равно приказал тормознуть. Водитель страшно ругался — могли ведь и обокрасть. Когда вышел, оказалось, что за следующим поворотом сошёл кусок скалы, тонн 20, наверное. Если бы мы продолжили ехать, нас бы просто размазало вместе с машиной.       Некоторое время в аудитории стояла тишина.       — И что потом? — спросил кто-то.       — Ничего.       — Вы его не нашли?       Я пожал плечом.       — Нет. Это же не кино. Но как в кино между тобой и могилой часто стоит случайный человек.       Поэтому когда вам кажется, что вокруг происходит какая-то хуйня, не спешите делать выводы. Верно, Костя?       — Товарищ майор, это вы так говорите не киснуть? — спросил Козлов.       — Так точно.       — Странные методы, — сказал он из вредности и больше не открывал рот до конца занятия.       И ведь правда расслабились.       К вечеру заполнил половину характеристик. Поругался с Ерёминым из-за формулировки «склонен к самостоятельному принятию решений». Ерёмин утверждал, что это положительное качество, а мне просто хотелось понять, как быстро он выходит из себя. Потом мы оба поняли, что спорим о какой-то ерунде и разошлись.       Весь день думал о словах Белкина. В голове наркоман выглядит по-другому, как какой-нибудь обоссанный тип возле метро или парень, который тащит телевизор из квартиры матери. Потом смотришь на себя в зеркало… Вышка, офицерство, государственные награды, хорошая характеристика, но всё-таки считаю Ксанакс по граммам.       Любая сложная система начинает деградировать одинаково. Неважно, мост это или человек. Ставишь распорку на месяц, а через 5 лет она становится несущим элементом конструкции. В инженерии это называется костыль. Смешное слово. Потом все забывают, что костыль вообще-то задумывался как временная мера.       14 ноября       Героически отсидел на первом политзанятии, потом рука заныла так, что от ещё одного разговора о традиционных ценностях я бы взвыл. Снова удалось соскочить.       Вот что заметил. Пока замполит рассказывал про новые признаки деструктивного поведения и схемы вербовки через интернет, офицеры уже не скучали, а присматривались друг к другу. Наверняка думали, кто первым побежит докладывать?       С начала ноября в центре появилось какое-то невероятное количество добровольных помощников. Самое смешное, что они даже не скрываются. Один капитан из соседнего батальона вообще начал разговаривать фразами из брошюры. Любая шутка вызывает у него нервное оживление, любой разговор он слушает с таким вниманием, будто сейчас получит новую звезду на погоны. Таких людей всегда хватало, но раньше над ними смеялись, а теперь… Непонятно. Я сам не уверен, где заканчивается обычная служебная активность и начинается доносительство.       Вообще жизнь в учебке стала напоминать мне работу неисправного двигателя: валы вращаются, редуктор крутится, насос качает, но внутри уже копится металлическая стружка. Её пока немного, механизм пока — пока — функционирует, только каждый новый оборот повреждает двигатель все больше.       Когда понял, что гуляю по С. и панически думаю о Ксанаксе, пошёл к Белкину. Тот сидел в процедурной и пытался собрать новый шкаф для медикаментов. Именно что пытался — инструкция была на китайском, а у них обычно комплектность набирается случайным образом. На полу лежали доски, какие-то уголки, 3 одинаковых пакета саморезов (зачем-то) и Белкин, который смотрел на всё это с выражением глубочайшего отчаяния.       — Купил говно? — спросил я, решив, что мне рады.       — Выдали говно, — поправил Белкин и вручил мне инструкцию.       Через 5 минут стало понятно, что я был прав — не хватало 4-х креплений. Ещё через 10 минут мы пили чай и пытались придумать, как заменить их подручными средствами. В итоге разобрали старую тумбочку. Мне вообще нравятся работать руками, отвлекает. Белкин тем временем сортировал лекарства. За окном пошёл дождь. Стало удивительно спокойно. Потом пришла медсестра, что-то шепнула и выбежала, плотно закрыв дверь.       — Заметил? — спросил Белкин, приподняв брови. — Никто уже не разговаривает при открытых дверях.       Конечно, заметил.       — Паранойя, — сказал я.       — Не совсем, — поправил Белкин, и я, если честно, готов был дать ему по роже за этот замечательный интеллигентный тон. — Здесь всё-таки угроза есть, и она существенная. Доносят же не самые убеждённые, а самые напуганные.       Я так не хотел думать об этом, что начал заново прикручивать дверцы шкафа. Через час шкаф всё-таки стоял, хоть и кривовато. В принципе, идеальное описание всей нашей системы.       Потом Белкин открыл окно и закурил. Не самый плохой набор запахов, если честно, не нравилось только, что Белкин смотрит на культю.       — Слушай, а ты вообще чем занимался? — спросит он.       — В смысле?       — В армии, в ЧВК. И нет, «инженер» — это не ответ. Таких инженеров я видел мало.       — Ремонтно-восстановительные группы, — сказал я.       — Это в ЧВК?       Кивнул, потому что рассказывать половину своей жизни не хотелось, особенно Белкину.       Он стряхнул пепел в банку из-под физраствора и признался:       — А я вот, знаешь, одно время работал в центре помощи женщинам.       Я даже повернулся.       — Как тебя туда занесло?       — Ну так никуда больше не брали, — развёл руками он. — После наркологии и всех истории. Не трави душу. Зато не без плюсов — там же женился.       А это разве не злоупотребление должностными обязанностями?       — Если говорить профессиональным языком, то да, — рассмеялся Белкин и красиво смахнул пепел. — Сидишь такой красивый в белом халате, всех понимаешь, всем помогаешь, а её муж бьёт или ребёнок умер. Через какое-то время женщина начинает смотреть на тебя как на единственного нормального мужчину на планете, но хороший человек — это не профессия, конечно. Тебя никто не подобрал?       Снова неосознанно задёргался, Белкин это заметил. Он вообще замечает слишком многое.       — Подобрал, — сказал я как идиот.       — Да ну? И давно?       — Достаточно.       — Не жалуешься.       — Потому что не на что.       Белкин снова посмотрел на меня с интересом и очень нехорошо усмехнулся. Уже успел проклясть всё и всех, но в следующую минуту в кабинет вошла медсестра и завизжала:       — Ну Алексей, вы совсем… А я думаю, почему воняет куревом!       — Ольга Сергеевна, ну что вы, — начал вздыхать Белкин. — Хотите, я вам целый блок подарю?       Договорились на 2, после чего нас обоих выгнали проветривать кабинет. Мы стояли возле двери под козырьком, на улице уже темнело. Белкин курил вторую сигарету подряд и выглядел удивительно довольным.       — Слушай, — сказал он потом. — А ты вообще счастливый человек?       Я аж завис.       — Господи. Что за вопрос?       — Люди готовы говорить о боли часами, — продолжил размышлять Белкин. — Стоит только спросить, кого они любят, и люди сразу начинают вести себя как подростки. Знаешь, Шопенгауэр сказал…       Нет, я разбираюсь только в механике, знаю лишь, что Шопенгауэр вообще был не очень весёлым человеком. Слушал его вполуха, не люблю эту сентиментальную чепуху. Может, Белкин уже успел хорошенько бухнуть.       — Ты сам в это веришь? — в конце концов спросил я.       — Разумеется. Как иначе.       После череды личных катастроф люди становятся циниками, а Белкин почему-то не стал, и это раздражает. Если уж совсем откровенно — я не хочу сентиментальной болтовни, я хочу молодого любовника. Моя голова перестала обеспечивать сложные процессы и начала питать самые примитивные. Если говорить ещё откровеннее, дело даже не в здоровом юном теле, а в юношеской неопытности. Хочу, чтобы мной восхищались. Видимо, я последний мудак.       Фантазии получаются удивительно правдоподобными. Не зря же нам на механике развивали абстрактное мышление, вот и наслаждайся, товарищ майор. Какой-нибудь контрактник лет 25, обязательно высокий и обязательно светлый, смотрит так, будто я последний человек на земле. А глаза какие — синие… Он слушает внимательно, спрашивает совета, потом начинает флиртовать, потом что-нибудь ещё. Секс в этих фантазиях получается крышесностный. Воображаемые люди вообще очень удобны, они существуют исключительно для того, чтобы любить тебя. Очень практичная конструкция, но, к сожалению, несовместимая с реальностью.       Поэтому обычно на этом месте я мысленно подвешиваю себя на крюк.       17 ноября       Не получается вернуться на 0,34 мг Ксанакса. Без повышения дозы хотя бы на 0,12 мг у меня, кажется, снова начинаются судороги. Когда проснулся утром, руки тряслись так, что не мог завязать берцы. Очень испугался, поэтому пошёл к Валере.       А что если предложить ему тройничок? Не потому что мне Валеры мало, наоборот — проблема как раз в том, что Валеры слишком много. Он занимает столько места в моей голове, что иногда кажется, будто остальные люди существуют исключительно для того, чтобы я сравнивал их с ним. Потом представил лицо Валеры. Результат эксперимента абсолютно предсказуемый — мне бы хорошенько врезали, поэтому идея разнообразить секс была повешена на отдельный крюк к молодым любовникам.       Валера не просто любовник, а друг и член семьи. Я ведь люблю его, очень.       В 4 утра он ещё спал. Встретил меня лохматый, с щетиной, я ещё подумал, что давно не видел его таким. Кажется, Валера всерьёз размышлял, не захлопнуть ли дверь, но в итоге молча отошёл в сторону. На стуле лежал китель, на столе — кружка со вчерашним чаем. Нормальная человеческая берлога без философии и Шопенгауэра.       Валера застегнул мой китель, ремень и завязал шнурки на берцах без всяких вдохов и заламывания пальцев. Именно поэтому я пришёл к нему, а не к Белкину, но все равно почувствовал себя невероятно жалким. Отличная карьера, товарищ майор.       Потом Валера пошёл бриться, я поплёлся следом. На улице сраная темень, в общаге сраная темень, как же мне всё это надоело. В общем умывальнике ещё воняло вчерашней жизнедеятельностью, тем не менее Валера занял раковину у окна, как и всегда. Ритуал не меняется годами: распарить лицо, хорошенько намазать пеной — особенно густо у висков, — побрить сверху вниз правую щёку, затем левую, затем подбородок и шею, и так трижды, пока рожа не покраснеет. И потом ещё минут 10 трогать её, проверяя, всё ли сбрил.       У него страшные компульсии. Смешно, что за 6 с чёртом лет я слышал не больше десятка историй. Так и так, в чеченском плену морили голодом, отрезали пальцы, посадили в яму, и теперь он страшно не хотел снова зарастать как свинья.       Когда в голову снова полезли мысли о любовниках, я признался:       — Похоже, у меня кризис среднего возраста. Ты вообще как 40 лет переживаешь?       Валера медленно повернул голову и посмотрел так, будто услышал что-то невероятно тупое.       — Какой ещё кризис?       — Обычный. Ощущение, что жизнь пошла куда-то не туда.       Валера выдохнул «блядь» и опустил голову. Вот это его «блядь» всегда означало, что я начинаю его бесить, но он всё равно будет продолжать разговор.       — Чё опять случилось?       — Ничего.       — Тогда зачем ты с утра мозги ебёшь? — спросил он, снова начав скрести шею станком. — Опять с этим врачом трепался?       — Немного.       Валера снова обиделся как мальчик. Потом всё-таки выключил воду и заговорил очень раздражённо. Даже — надо же — не проверил руками, как разворотил рожу.       — Ты ко мне приходить должен. Всегда так было. Я 7 лет тебя знаю. Не пизди с ним больше, чем со мной.       В психологии Валера, конечно, настоящий армейский сапог, но я прекрасно понял, что он имеет в виду. Всё равно решил внести ясность:       — Вообще-то ты сейчас сказал не ебать тебе мозги.       — Ага.       — А потом сказал, что приходить нужно к тебе. Не видишь противоречие?       Валера посмотрел на меня тяжёлым взглядом.       — Душнишь с утра?       — То есть всё-таки противоречие.       Ухмыльнулся. Ну вот, другое дело.       Любовался им, пока он он собирал свои бритвенные принадлежности. Ещё и своим вкусным лосьоном намазался. Прежде, чем я успел придумать очередную умную мысль, Валера коротко ткнулся губами мне в висок, а затем и лоб. После малейшей близости с ним мозг моментально превращается в кисель. Какой там кризис среднего возраста, молодой любовник?       Потом проговорился, что нашёл психотерапевта. Валера как раз увлечённо отглаживал китель и не сразу ответил.       — Хорош. Где?       — В центре Шахяна, — сказал я без всякой задней мысли, отправляя в рот очередное печенье.       Валера уставился на меня своими ненормально синими глазами и безапелляционно ответил:       — Нет. Про него уже полцентра пиздит.       — И что?       — И ничего хорошего. Мутный он, — продолжил Валера неспешно, проходя утюгом по рукавам. — Костик, ты куда чай льешь, а?       Заметил, что капаю на подушку и поставил чай на тумбочку от греха подальше. Тоже же понял, какой я идиот. Попал в ловушку как мальчик. Да Шахян наверняка и Белкина сюда устроил со своими связям. Лишь бы больше людей прибрать к рукам, а потом им втирать всякий бред. Хитрый армянин.       … К вечеру дописал все характеристики на солдат, у которых веду. Даню Хренова, правда, переохарактеризовывал дважды. Не хочется, чтобы он нажил себе проблем, но и двигаться по карьерной лестнице нужно. Неправильно это всё, конечно, по-людоедски.       Валера тоже сидел у себя в кабинете злой как чёрт и тоже дописывал «ебучие характеристики». Время от времени недовольно цокал и щёлкал ручкой. Интересно смотреть на него в такие моменты. Он ведь очень умён, хоть по нему и не скажешь, и словарный запас у него нормальный, если он, конечно, не задолбался, и людей он хорошо понимает. Хорошо знает английский и немного арабский. Иногда страшно думать, что было бы с ним, если бы он рос в семье.       Нет, с психотерапевтом лучше повременить.       20 ноября       Сегодня весь день занимался МУВами.       С утра выдали учебные макеты. Старые уже, потёртые, но мне они нравятся больше новых. Все группы отстрелялись без приключений, хоть задавали одни и те же вопросы: «А если случайно задеть?», «А если упадёт?», «А если….» Всегда хочется ответить: если «если», то тебе уже будет всё равно, но сдерживаюсь. Заставлял разбирать и собирать по 3 раза, чтобы запомнили.       После обеда пришли на отработку. Первым появился Козлов. Увидел его в дверях и подумал, что мир окончательно сошёл с ума. Следом пришёл Хренов, один высокий сержант из третьей и какой-то тихий парень, которого я видел раньше, но имени не помню.       Хренов стоял возле плаката с таким видом, будто его сейчас расстреляют. Козлов выглядел значительно увереннее, хотя нёс примерно такую же чушь. В какой-то момент я начал подозревать, что они издеваются, при этом видел, что Хренов готовился, вот что обидно. Просто мозг у него устроен так, что неинтересная информация входит через одно ухо и тут же выходит через другое. На инженерной разведке он блещет. Зато когда дошла очередь до практической части, Хренов неожиданно собрался.       Козлов наоборот. Теорию рассказывал громко, с уверенностью человека, который всё про всех понял, но когда задал наводящий вопрос, выяснилось, что понял он примерно половину. И всё же ум у него подвижный. Постоянно проверяет границы, постоянно лезет куда не надо, спорит, особенно когда согласен.       Он ведь мне тоже нравится, не так, как Хренов, конечно. Если честно, до сих пор не понял, как отличить симпатию к младшему товарищу от привязанности к воспитаннику, а профессиональную гордость от сексуального интереса. Это гетеросексуальные мужчины могут позволить себе любить друг друга в очень широком диапазоне чувств и при этом ни секунды не сомневаться в природе этих отношений. Мне же такой привилегии не досталось.       Они оба абсолютно, кристально, безоговорочно гетеросексуальные мальчишки. Это видно сразу. Я вообще в учебке не встретил ни одного человека, на которого сработал бы внутренний радар. Ни одного. Зиро. Пустыня. Собственно, за 36 лет в реальной жизни я встретил разве что Валеру и того сраного француза. Несколько сотен мужиков вокруг, но ни одного своего.       Часа через 2 начали уставать. Разрешил притащить чай в пластиковых стаканчиках. Когда все всё сдали, разговор снова потёк не по тому руслу. Тихий пожаловался, что в роте запретили пользоваться телефонами после отбоя. Я даже не удивился — за последнюю неделю даже нам приказали выйти из всех бесед, даже административных.       — У нас теперь журнал появился, — вдруг сказал сержант.       — Какой ещё журнал? — спросил я.       — Учёт настроений.       Оказалось, замполит рекомендовал командирам отделений фиксировать все конфликты внутри роты, а его ротный очень идейный.       — А что считается признаком? — невинно спросил Козлов.       — Да всё, — начал возмущаться сержант. — Молчишь много — подозрительно. Материшься много — тоже хуй… Ой, простите, товарищ майор.       Я лишь попросил принести мне кофе из автомата. Стало интересно. Ещё один контрактник рассказал, что у них в роте теперь сержанты обязаны сообщать о «нестандартных контактах личного состава».       — Это что ещё такое? — начал возмущаться Козлов.       — Не знаю.       — Они сами-то знают?!       — Судя по всему, тоже нет!       Хренов всё это время сидел тихо и теребил рукав кителя. Лишь когда переглянулся с Козловым, посчитал важным сообщить:       — У нас вчера одного прапорщика вызвали писать объяснительную. Ну… Прям наверх. Он пошутил в курилке.       — Как это пошутил? — очень испуганно спросил сержант.       — Не знаю я. Что-то про ситуацию.       — Что теперь проще быть глухонемым, — недовольно буркнул Козлов.       С одной стороны, приятно, что они доверяют мне настолько, что обсуждают такие вещи открыто, с другой — хотелось видеть больше негодования, что ли. Человек ко всему привыкает. Инженеры называют это адаптацией системы к изменившимся условиям эксплуатации. Потом уже не помнишь, как было раньше. Они очень молоды, для них всё происходящее может вообще стать нормой по умолчанию, может быть, уже становится.       Потом Козлов ожил и начал болтать за троих, да и вообще вёл себя так, будто мы сидим не на отработке, а где-нибудь на кухне. Сделал замечание, так и так, если продолжишь говорить одновременно со всеми присутствующими, то я буду вынужден предоставить тебе отдельную аудиторию исключительно для общения с самим собой.       Козлов состроил смертельно оскорблённую физиономию и замолчал на целых секунд 30. Потом я начал заполнять ведомость и краем глаза заметил, как он показывает мне средний палец под столом. На самом деле Козлов выпендривался перед Хреновым, который уже краснел и давился смехом, и был абсолютно уверен, что я не вижу. Господи.       — Надеюсь, что это был палец, Козлов? — спросил я, и он покраснел как носок.       Вовремя прикусил язык. Ещё не то подумают.       С анализами, кстати, всё нормально. Я чист как стёклышко. Нужно как-то поймать Валеру перед пробежкой и подумать, как незаметно перевести мои деньги на его счета.       25 ноября       Примерно в одно и то же время после занятий дверь открывается, и в кабинет просовывается лохматая голова Хренова с неизменным вопросом:       — Товарищ майор, можно?       Если бы я хоть раз ответил «нет», мне кажется, он бы умер.       Сегодня тоже пришёл. Около часа рассказывал про сломавшуюся сушилку, кота возле КПП (назвал Толик) и сержанта, который потерял паспорт. Мне почему-то нравится. Иногда кажется, что он вообще не до конца понимает, что такое субординация, ну или считает её досадным недоразумением.       Думаю про Шахяна чаще, чем хотелось бы. Особенно когда болит рука. Всё ещё пытаюсь вернуться на прежнюю дозу Ксанакса, но получается плохо. Очень боюсь судорог.       Вокруг Шахяна образовалось настоящее информационное болото. Вокруг слишком много людей, которые почему-то считают своим долгом рассказать мне, что о нём думают. Сидел на политзанятиях, ходил по штабу, пил кофе в курилках и слушал. Это вообще один из самых полезных навыков, который я приобрёл за жизнь. Люди невероятно разговорчивы, если не задавать им вопросы напрямую.       Первое, что я услышал: Шахян — сын депутата Тереховой Ирины Игоревны. Второе: не просто сын, а внебрачный. Третье: его отец умер на Первой Чечне. Четвёртое: жив. Пятое: он был губернатором. Шестое: министром. После этого я больше не пытался вникать в биографию Шахяна.       Про Терехову я, конечно, слышал, стоит подчеркнуть, что не по своей воле. В армии вообще быстро отучаешься интересоваться вещами, на которые не можешь повлиять. Это как следить за погодой на другом континенте — какая разница? То один скандал, то другой, то какой-то долгострой, то закупки, то журналисты раскопали, что она кувыркается с кем-то из правительства, но никто ничего не мог сказать однозначно. Одни пишут, что она чуть ли не спасла Ленобл., другие — что разграбила до основания. Называют железной женщиной. Понятно — одна из тех фигур, которая за много лет обрастает слухами.       И вот у этой женщины сын занимается реабилитацией военных. Очень странно.       Потом в курилке вбросили, что раньше Шахян работал хирургом, причём не государственным, частная практика. Потом ушёл воевать. Потом проработал ещё немного и пропал. Куда, спрашивается, никто не знает, но появился он снова только через 3 года.       Однажды услышал, как 2 капитана спорили возле курилки.       — Да нормальный он мужик.       — Конечно, нормальный. Все они нормальные, когда камеру врубят.       Очень содержательная была дискуссия, поэтому полез на Ютуб. Интересно, что интервью он давал много, в основном связанные с медициной, реабилитацией после ампутаций, суицидах и прочем-прочем-прочем. Говорил Шахян складно. Я специально посмотрел несколько роликов подряд, чтобы понять, как и при каких обстоятельствах он начинает нервничать, но так и не узнал.       Особенно зацепило последнее интервью. Журналисты стали лезть в политику, так, как они любят — исподтишка. Сперва задавали совершенно безобидные вопросы про ветеранов, государственную поддержку, проблемы адаптации, и тут — ОБЩЕСТВЕННЫЕ НАСТРОЕНИЯ. Журналист хотел получить красивую цитату и улыбался как идиот. Шахян виртуозно увиливал.       Спросили, доверяют ли военные государству. Он ответил, что военные доверяют конкретным людям гораздо чаще, чем институтам власти.       Спросили про недовольство. Ответил, что любой человек имеет право испытывать деструктивные эмоции после тяжёлых событий.       Спросили про протесты. Ответил, что врач и предпочитает говорить о здоровье.       Спросили про ответственность власти. Ответил, что под руку с ответственностью должна идти компетентность.       Спросили про ответственность граждан. Ответил то же самое. Слово в слово.       Не понимаю его совсем. Спокойный, умный, очень уверенный в себе — из тех людей, которые слишком хорошо понимают, как выглядят со стороны, и что забыл здесь? Неужели мать сослала подальше от себя?       Потом узнал ещё более странную историю. Оказалось, что он выступал на политзанятии как раз в тот день, когда я откосил. Многое можно было оправдать семьёй, административными связями, знакомствами, но политзанятия?.. На всякий случай поинтересовался у майора из артиллеристов, правда ли. Не послышалось, действительно выступал, причём администрация осталась очень довольна. Я искренне думал, будто Шахян придерживается совершенно других взглядов.       Сегодня спросил про Шахяна у солдат из Валериной роты. Козлов поднял голову первым.       — У психолога?       — А он психолог? — уточнил я, ведь же, блядь, хирург.       — Вроде того.       — А что говорят?       Козлов задумался.       — Да по-разному. Прошлый ротный остался доволен.       Отсосал что ли? Вот и весь аналитический материал.       В итоге за неделю наблюдений я получил примерно следующую картину: 1/3 считала Шахяна опасным карьеристом, 1/3 — хорошим специалистом, другая треть вообще не понимала, о ком идёт речь. Забавно, что каждый звучал достаточно убедительно, но я видел слишком много человеческого дерьма, чтобы принимать чью-то сторону.       Возможно, Валера прав и мне вообще не стоит этим заниматься, но чем больше версий я слышу, тем сильнее хочется понять, что именно он здесь делает. Люди вроде него редко оказываются где-то случайно.       28 ноября       Из Валериной группы в армии остался только Кнут, но Кнут — это отдельная история, конечно. Валера как-то сказал, что ему нужно умереть на войне, иначе пострадает много мирных людей, так что, наверное, к лучшему. Остальные ушли вслед за Валерой.       Белуга сейчас живёт в Мск. Господи, до сих пор смешно звучит, где Белуга, а где — Мск. У него жена, маленький ребёнок, какая-то работа через знакомых в охране. Иногда возит «важных людей», но чаще сидит на объектах и постоянно жалуется Валере голосовыми. Я невольно слушаю.       — Братан, я щас ебнусь, — обычно начинает Белуга. — Этот мелкий вообще не спит. Вообще. Я за Африку так не задолбался.       Валера потом ржёт:       — Заслужил.       Белуга совершенно серьёзно отвечает:       — Не, слушай… он говорит уже. Реально говорит нормально, — и начинает рассказывать про сына.       Очень сложно привыкнуть к этому, если честно.       Филин осел где-то под Крд., купил дом рядом с бывшей женой и детьми, разводит пчёл. Я сперва думал, Валера шутит. Нет. Иногда присылает фотографии банок с мёдом и пишет: «Это вам, инвалиды. Жду адрес». Он вообще удивительно хорошо вписался в гражданскую жизнь, наверное потому, что всегда был самым адекватным из них. Хотя «адекватный» — понятие относительное. Как-то вечером Валера разговаривал с ним по видео, и Филин минут 40 показывал ульи, так что думаю, это его способ справляться с компульсиями.       Кедр исчез на севере, работает в каких-то охотничьих базах. Никто толком не знает. Он и раньше был похож на человека, который однажды просто уйдёт в лес и не вернётся. Пишет редко. Иногда посреди ночи Валере приходит сообщение: «Жив», и всё, но Валера после этого всегда успокаивается.       Рысь, конечно, вообще всех переплюнул, подался в свой буддизм окончательно. Путешествует по Азии: то Непал, то Монголия, то Тибет. Иногда присылает фотографии гор. На всех фотографиях одинаковое пофигистичнре лицо. Валера как-то спросил по телефону:       — Ты монах уже или чё?       А Рысь совершенно серьёзно:       — Я наблюдаю пустоту.       Белуга потом неделю ржал над этим:       — Пиздец, мы человека сломали.       Но самое смешное — Рысь, кажется, действительно стал спокойнее, хотя я до сих пор уверен — дай ему винтовку, и он снова положит 5 из 5.       Валера продолжает держать их возле себя. Переписываются через день, созваниваются, делятся фотографиями, шутят. Он ничего от меня не скрывает. Может сесть рядом на кровать, включить голосовое от Белуги, и мы вдвоём начинаем слушать, как он орёт на сантехника. Потом Рысь присылает фотографию какого-то невероятного ножа с подписью: «Нормальный человек оценит», и Валера до вечера ходит довольный. Раздражает, если честно.       Я ведь даже не знаю, как он сообщил им, что уходит. После ранения я вообще долго не мог соображать. Валера не отходил от меня, про своих говорил мало. Что они вообще думают? Не хочу, чтобы они позаглаза называли меня педиком, потому что про Валеру они не могут думать так априори. Просто решили, что Пёс ебнулся.       Как-то увидел, что Белуга прислал их старую общую фотографию, ещё из Судана, кажется. Все молодые, грязные, злые, загорелые как черти. Валера в тельняшке сидит на ящике и курит, Белуга показывает средний палец в камеру. И подпись: «Пидоры старые».       Мне кажется, что Валера скучает не по войне даже, а по своим.       «Ты где».       «Живой?»       «Кедр ответь блядь».       «Белуга не жри это».       «Скинь фотку руки».       Вот так.       30 ноября       Вечером столкнулся с Шахяном в гостиной.       Вообще не собирался ни с кем разговаривать, спустился за кипятком. Чайник остался в Валериной комнате, но он свалил по делам роты, а я снова накрутил себя по поводу микроинсульта. Для таких случаев у меня в столе лежат батончики «Рот Фронт». Странно, что от фантомных болей не помогает сладкое.       Шахян сидел за столом возле окна, пил чай и читал книгу. Увидел меня и кивнул.       — Майор.       — Майор.       На этом разговор должен был закончиться. Я налил воду и уже собирался уходить, когда заметил, что он держит книгу обеими руками. Правая кисть двигалась нормально, но левая… Пальцы не разгибались. Иногда я упорно не замечаю очевидное. Шахян поймал взгляд и спокойно закатал рукав. Никогда прежде не видел такой глубокий термический ожог. От запястья до плеча мышцы отсутствовали целыми участками, будто кто-то ложкой вычерпал мясо, на внутренней стороне предплечья вообще была яма размером с ладонь.       Я молчал, Шахян — тоже. Психотерапевты одинаковые, если он, конечно же, психотерапевт — делают всё, чтобы человеку самому захотелось говорить. Хитрые твари.       Шахян сделал большой глоток. И ведь не убирал свою сраную руку.       — Газ? — не выдержал я.       — Нет.       — Бензин?       — Вроде того.       Меня почему-то раздражало, что он отвечает так спокойно.       — Загадками разговариваешь со всеми или только со мной?       — Мне показалось, что ты уже всё решил в отношении меня.       Я сел напротив исключительно потому, что уходить теперь было неудобно. Шахян закрыл книгу и расстроенно потрогал чашку. Решил подыграть ему:       — Конечно. Я ведь тебя не знаю. Слухи разные ходят.       Шахян улыбнулся.       — Какие?       — Например, что ты сын депутата.       — И что именно тебя смущает?       В этом и заключается основная разница между нами, ты можешь позволить себе не знать ответ на этот вопрос. Легко искать себя, помогать людям, думать о высоком, когда мать может нажать кнопочку на рабочем телефончике, когда есть деньги, фонды, приглашения на интервью. Очень удобно быть мудрым человеком при таком стартовом наборе.       — А если бы моя мать работала продавщицей, мнение изменилось бы?       Я промолчал. Очень неприятный вопрос, потому что ответ был очевиден.       — Значит, проблема не во мне, — заметил Шахян.       Вот ведь хитрая сука. Ты меня раздражаешь. Тоже решил поиграть в психотерапевта, спросив:       — Так кто ты, хирург?       — Был.       — Военный?       — Нет.       Ага, значит ожог не позволил вернуться в чистенький центр? Наверняка тогда его мать ещё не была депутатом. Сколько ей вообще лет?       — Психолог?       — Не совсем — психотерапевт. Переучился. Корочка тоже имеется.       — Мама помогла?       Ещё подумал — наконец-то, хоть что-то неприятное, но Шахян улыбнулся.       — Конечно.       Меня это даже разочаровало, я ожидал оправданий.       Наверху хлопнула дверь и Шахян глянул на культю.       — Болит?       — Нет, — на автомате ответил я.       — Тогда почему пьёшь бензодиазепины?       Вот тут точно следовало встать и уйти, но я начал нападать на Белкина, причём очень некрасивым образом.       — Алексей здесь ни при чём, — остановил меня Шахян. — Я вижу двигательные нарушения, характерные для этой группы аппаратов.       Ничего не ответил. Наверное, так выглядит хорошая работа. Не знаю.       — Ты ведь не из-за руки сюда пришёл, — вдруг сказал Шахян.       Вот тут я впервые не понял, шутит он или говорит серьёзно. Скорее всего, это тупое недоумение было написано на моём лице, поэтому Шахян продолжил:       — Разочарован? Психотерапевт не даёт ответы, но может задать полезные вопросы.       — Не очень-то полезные.       — Хорошо, — сказал Шахян и шумно глотнул чай. — Тогда без вопросов. Ты производишь впечатление очень рационального человека.       Так и есть.       — Но твоё состояние деструктивно. Тебе комфортно?       Зачем ты спрашиваешь меня?       — Представим, что у тебя есть машина.       Рабочая машина, надёжная. Потом она попадает под обстрел и теряет половину деталей, после чего продолжает ездить, да — разваливается, но едет. А потом владелец приходит в ремонт и заявляет: «Не понимаю, почему она работает не так хорошо, как раньше».       Нет, не буду сочувствовать самому себе.       — Хочу понять, почему ты отказываешься себе в том сочувствии, которое автоматически испытываешь к другому человеку.       Жалость бесполезна.       — Сочувствие и жалость — разные вещи.       Я уже начал понимать, почему Валера хотел, чтобы я держался от него подальше. Он всё время оказывается на шаг впереди.       — Ты ведь военный, — продолжил Шахян. — Поэтому попробую объяснить по-другому. Когда человек получает ранение, ты признаёшь факт повреждения?       Конечно.       — Не считаешь его слабым?       Нет.       — Не обвиняешь в том, что он не может бегать с оторванной ногой?       Нет.       — Тогда откуда столько требований к себе?       Я очень сильно разозлился, но вместе с тем расстроился. Ничего изменить нельзя. Шахян наблюдал за мной как последняя сука. Может, он социопат? У него очень старые глаза.       Он неспешно наклонился ближе и спросил:       — А ты вообще хочешь жить?       Так вскочил, что чуть не уронил стул.       А если бы… Нет, даже если убрать хронические боли и пришить руку, уже ничего не останется. Я стал другим человеком.       Не хочу больше писать. Как же меня заебал этот дневник.       Не перечитывать запись.       Запись из личного дневника       После того мужика я ни с кем не знакомился года 2, наверное, даже анкету удалил. Началась обычная армейская рутина, но дома всё равно накрывало. Иногда снова заходил на сайты знакомств, листал анкеты и закрывал. Всё те же фотографии в трусах, женатые мужики, странные семейные пары и любители унижений. Иногда кто-то писал мне сам, но я почти всегда сливался после первых сообщений. Очень боялся встретить кого-нибудь знакомого. В армии слухи разлетаются быстро, особенно про офицеров.       В 28 всё-таки познакомился с Сашей. Только закончил университет, 24 года, историк. Очень нервный.       Познакомились совершенно случайно. Я тогда сидел ночью на сайте после дежурства, злой, уставший, уже хотел купить себе водки. Он написал первым: «А правда военные все такие страшные?» Я ответил: «Да». Он написал: «Тогда почему у тебя лицо грустное?» Вот это меня почему-то зацепило.       Переписывались недели 2. Он, видимо, боялся, что я окажусь психом. Потом выяснилось, что у него до меня никого не было. Страшно расслабляет, когда понимаешь, что второй человек тоже не знает, что делает.       Мы встретились возле Чернышевской. Он пришёл в каком-то огромном сером шарфе и всё время оглядывался. Помню, как сразу подумал: «Господи, если нас сейчас увидят вместе, то решат, что я его граблю», потому что выглядел я тогда очень по-армейски.       Мы сперва просто гуляли. На нервах он очень много говорил. Я почти не слушал и смотрел, как у него дрожат руки, вспоминая свой первый раз.       В один момент Саша спросил:       — А ты всегда такой молчаливый?       Я ответил:       — Я вообще-то тоже тебя побаиваюсь.       Он засмеялся очень искренне. Вот тогда напряжение окончательно отступило.       Саша, кстати, был первым мужчиной, с которым у меня получилось нормально заняться сексом. Как и я, он был неловким и очень осторожным. Мы оба всё время спрашивали друг у друга: «Нормально?», «Не больно?», «Точно всё хорошо?» Сейчас бы Валера умер со смеху от такого секса. Что интересно, Саша думал, что я более опытный и взрослый, а мне было как-то стыдно его переубеждать.       Мне нравилось периодически проводить время в его большой квартире, но мы провстречались 4 месяца. Он уезжал в Мск., да и меня отправляли в Крд. Впервые возникло чувство, что меня бросили.       Последний раз видел Сашу возле метро. Он стоял в том же дурацком шарфе и всё время поправлял лямку рюкзака. Обнялись. Он сказал:       — Всё будет хорошо, не переживай.       А я тогда ещё огрызнулся. Так и закончилась эта история.       Думаю, что деньги меня очень сильно испортили. С Мишей я познакомился, когда мне уже было 32 и я окончательно ушёл в ЧВК. Мне очень не нравилось сидеть одному в своей новой огромной квартире, к тому же я стал подозрительно много думать о Валере. Познакомились опять через сайт, причём сперва я вообще не хотел отвечать — в анкете не было ни одной нормальной фотографии, только какие-то куски чертежей и силуэт со спины. Я тогда подумал: «Ну что за шизофреник», но подкупил его возраст.       Встретил Мишу возле института. Он вышел с тубусом через плечо в каком-то огромном пальто и старых кедах, которые буквально разваливались, и начал извиняться за внешний вид. Совсем мальчик, 21 год, архитектор. Очень высокий и очень сутулый, но у него были совершенно невероятные руки.       Помню, как мы сидели в кафе, ели пирожные, и он вдруг спросил:       — А ты правда военный?       — Да.       — Прямо настоящий?       Впервые за долгое время засмеялся, потом пошли ко мне. Причём секса сперва вообще не планировалось. Мы сидели на кухне, пили чай, и вдруг Миша начал рассматривать мою квартиру с каким-то совершенно детским ужасом.       Помню, как он остановился возле панорамного окна и тихо спросил:       — А ты точно капитан?       Вот тут я почему-то страшно смутился, потом всё-таки поцеловал его первым. Миша замер, даже перестал дышать, но через время осторожно поцеловал в ответ.       Какой же он был социально неопытный. Первый раз мы вообще разделись минут через 40, потому что он всё время начинал нервно смеяться, но меня это тронуло. Секс с Мишей вообще был очень тихим и, не побоюсь этого слова, нежным. У меня самого после мужчин почти всегда была паника, не хотел, чтобы у него появились такие же ассоциации.       Мы встречались чуть больше года. Когда был дома, он приезжал ко мне после института и чертил балки за кухонным столом, пока я работал с бумагами. Очень любил молча сидеть рядом.       Мне нравилось покупать Мише хорошие вещи. Раздражало, что у него ничего нет. Помню, как впервые привёл его в нормальный магазин. Он посмотрел на ценник куртки и совершенно искренне сказал:       — Она стоит как моя зарплата.       Помню, что страшно разозлился. Думал, что я как минимум авторитет и имею право навязывать своё мнение. После этого Миша начал меня немного побаиваться.       Я начал давать Мише деньги, не как содержанке, господи, нет. Просто у него никогда ничего не было, вечно подрабатывал, экономил. Один раз пришёл злой, сказал, что мать нашла конверт и устроила истерику. Решила, что он делает закладки, и мы вместе придумывали отговорку.       Никогда не проводили ночи вместе. После секса он обычно лежал минут 10, потом начинал нервно поглядывать на часы и искать трусы со словами «мне рано вставать» или «мама будет волноваться». Я не удерживал, да и зачем.       Помню один вечер очень хорошо. Миша сидел на полу возле дивана и рисовал для института. Какие-то лестницы, световые проёмы, господи, не знаю. Он всегда рисовал. Я сидел за ноутбуком и пытался дописать отчёт по объекту. Ничего не сходилось, связь лагала, штаб задалбливал, а Миша начал что-то рассказывать про своего преподавателя.       В голове зашумело. Я рявкнул:       — Да заткнись ты нахуй хоть на 5 минут.       До сих пор помню, как он тихо извинился, хотя виноват был вообще не он. И вот это «извини» меня почему-то ещё сильнее раззадорило.       Один раз вообще напугал его до полусмерти. Вернулся после контракта, 3-е суток почти не спал, жрал обезболивающие как конфеты. Он подошёл сзади слишком тихо. Я развернулся и впечатал его в стену, причём не специально, в голове был один шум.       — Всё нормально, всё нормально, — начал повторять Миша, бледнея на глазах.       Всё чаще начал замечать, что он вздрагивает, когда я резко встаю, и всё равно продолжал вести себя как мудак. Как и мудаку-отцу мне казалось, что если человек терпит, значит, всё не так плохо.       Иногда специально начинал рассказывать ему разную жесть. Сейчас понимаю, что это вообще была какая-то извращённая проверка: уйдёт, не уйдёт. Помню, как рассказывал ему про грузовик с трупами в Судане, про запах, мух, как вздуваются тела.       Миша тогда сидел белый весь и всё равно слушал, а потом тихо спросил:       — Зачем ты мне это рассказываешь?       Начала раздражать твоя невинность, вот и всё.       Один раз чуть не ударил его. Вот это до сих пор стыдно вспоминать. Мы тогда поссорились из-за какой-то ерунды, по-моему, он опять хотел уехать домой к матери, а меня это взбесило. Я начал цепляться, огрызаться, он впервые попытался спорить со мной.       — Ты не можешь всё время разговаривать со мной как с подчинённым.       Я замахнулся. Не ударил. Но замахнулся. До сих пор помню разочарование на его лице.       Мы ещё переспали пару раз, потом Миша начал отдаляться. Думаю, под конец он думал, что я действительно могу его убить. Потом и вовсе поменял номер телефона. Надеюсь, он смог как-то оправиться.       Иногда думаю, сколько вообще у Валеры было любовников до меня. Я никогда не спрашивал, потому что боялся ответа. Он рассказал только про одного человека, даже не любовника, про старшего брата друга из детдома. Он был военным и служил в спецназе. Валере было лет 15 или 16. Тот приезжал прямо из части, привозил сигареты и халву для воспитателей, чтобы «не обижали малого», и разговаривал с парнями.       Я сразу понял, что эта была та самая подростковая влюбленность. Валера однажды рассказал, как этот военный разрешил ему подержать пистолет, и он потом полночи не мог уснуть. Господи. Смешно осознавать, что он влюбился в офицера за то, что тот был добр.       — Он меня в армию и затянул, — признался Валера.       — Ты с ним спал? — спросил я прямо.       Валера посмотрел на меня так, будто я идиот.       — Нет, — и после паузы добавил: — Я ему вообще нахуй не нужен был.       Тогда впервые осознал, насколько Валера умеет быть преданным, по-настоящему, по-собачьи преданным. Он мог годами испытывать чувства к человеку, который этого даже не замечал.       Страшно, что эта преданность…       Валериного прапора забрали.