Изгнание

Это даже почти смешно. Почти триумфально. Только вот все ещё. Почти. В самом деле же обстоятельства глядят точно не в сторону Сукуны. Вернее, вообще, нахуй, в противоположную сторону. Что-то выблядское решило, что может ставить палки в колёса Королю проклятий. Чувствуешь себя довольным, Мразь? Чувствуешь ли ты благосклонное упоение, когда приходится так корячится, чтобы тебя исправить? Что ты вообще сейчас чувствуешь, Дрянь? Какова на вкус гнилая победа? Сколько в тебе человеческого, раз так жаждешь выигрыша? Сколько в тебе дурного, Дрянь! Сколько жалкой жажды славы! Как часто смотришься в зеркало, Дрянь? Как часто видишь в отражении мое лицо? Мы похожи, Дрянь. Мы едины, Дрянь. Блядь. Кулаки сжимаются сильнее при мысли о этом выблядском что-то. Нет, Сукуна совершенно не против находиться в сознании дольше положенного, просто отыгрывать Итадори совершенно не входило в его планы. Тупоголовость никогда не была близка Сукуне. Эмоциональная пташность — тем более. И, слава всему Проклятому, что этот совершенно безрезультатный ужас настиг посреди ночи, пока Итадори мирно видел десятый сон, иначе бы пришлось импровизировать. Слишком изнурительно это — импровизация. Слишком многого требует спекуляция на щенячьем счастье. Поэтому сейчас есть хотя бы кроха времени, чтобы понять, как действовать дальше. Убить всех разом? Нет. Однозначное нет. Шестиглазый ублюдок слишком силен. В отличии от Сукуны, сила которого в теле пацана заложена в исключительно малых количествах. Почти смехотворно малых. А жаль. Сукуна бы столько всего интересного мог предоставить! Целое кровавое цирковое шоу как бельмо на шести светлых глазах! Тошно. Сколько времени ему отведено? — Сукуна не знает. Может, такая возможность дарована всего на одну ночь. Может, на каждую последующую ночь. А может… Куда больше, чем ночные часы. Улыбка тянет уголки в разные стороны — Сукуна хрипло смеется. Пугающе хрипло. Пугающе долго. Какое же это все-таки удовольствие — не быть скованным обстоятельствами. Не быть заключённым в этом уродливом лишенном потенциала теле. Серьезно, выдалась бы Сукуне возможность просуществовать в другом — он бы незамедлительно ею воспользовался. Только сейчас такой возможности нет. Хотя, если совсем уж по-ублюдски порассуждать, эта возможность находится в соседней комнате. Барьер — две двери и пространство коридора. Ничтожная цена за полученное восхищение. И… Сукуна подскакивает с кровати, на мгновение замирает, чтобы насладиться глубоким вздохом существующими, а не фантомными лёгкими. После разминает мышцы — Дьявол, до чего же это потрясающе. До чего потрясающе быть сво-бо-дным. До чего опьяняюще хорошо чувствовать. Осязать себя, пространство, каждый атом воздуха, каждую инородную клетку под зубчатыми ногтями. Осознавать, что ты живой, дышащий, реальный. Чувствовать. Убогие чувства — Величайшая слабость человечества. Величайший порок и самый ничтожный грех. Это загонит в могилу каждого человека, засыпет мокрой землей каждого шамана. До чего же шаманы смехотворны, до чего же помешанные: на цели, удаче, очищении мира! Как ты можешь что-то чистить, Грязь? Какая уродливая дерзость: говорить, что у тебя руки чистые, что ты — белый флаг и сатиновые перчатки. В тебе светлого не больше моего. Убийства порождают убийства. Грязь порождает грязь. Так в чем наше отличие? Почему вы решили, что вы — Светило? Потому что вам хорошо? Потому что вы счастливы, когда проклятого не существует? А кто решил, что вы — вершина цивилизации? Как же ты будешь несчастна без проклятий, Грязь! Как же страшно тебе станет, когда в мире пропадает зло. Как неуютно и одиноко будет, если лишишься меня. Грязь, на ухо шепчу: «Ты зависишь от меня». Проскакивая в коридор, Сукуна прислушивается, следом притягивает душу к сердцу и оголтело осматривается — ничего. Лишь еле уловимое движение в соседней комнате. Что ж. Отлично. Даже не придётся Фушигуро будить. Дьявол, ещё одна бессонная ночь — тени под глазами пацана станут не меньше тех, которыми он управляет. Бесцеремонно дергая дверь, Сукуна ступает на порог комнаты, и… Фушигуро не оборачивается. Не заметил подмены? Нет, это же Фушигуро, он всегда замечает. Всегда, мать его, видит. Сквозь темноту стен просматривает. Не хочет реагировать? Это тоже не в духе пацана. Совершенно не в духе. — И надолго ты здесь? — выплёвывает Фушигуро, не отнимая взгляда от сложённой на столе тетради. Боже, насколько же он вообще скучный. Гребаная ночь, какая к черту тетрадь. Ещё бы перо достал, ей-дьяволу. Тошно. Фраза нисколько не задевает: скользящая в ней дерзость, напротив, раззадоривает донельзя. Резкость Фушигуро, ответная бесцеремонность Фушигуро, его хриплый тягучий голос, который подчиняет себе окружающее пространство, — лучше любых наград. Лучше всего, что может на этом свете быть. Фушигуро все ещё боится — Сукуна нутром гнилым чувствует напряжение, которое тот умело прячет в ноги. Только вот Сукуна замечает. Замечает, как неестественно напрягаются спина и открытые предплечья, как на мгновение сжимается челюсть, как лист бумаги в руке на долю секунды сжимается пальцами. Да и пацан не настолько отбитый, чтобы не бояться совсем, — если в его отбитости вообще допустимо сомневаться, — только вот мраком облепленная макушка даже на миллиметр не сдвигается, а это впечатляющий уровень самоконтроля. В целом, Фушигуро всегда был лучшим в этом. До чего скучно. — Пока ты меня не прогонишь, — услужливо отвечает Сукуна нарочито выжатым голосом, добавляя немного драмы в это до мерзкого немое кино. — С каких пор ты подчиняешься командам? — язвит Фушигуро, все ещё не отлипая от своей тетради — это заставляет грудь разрастись жгучим пламенем. Блядь. Пацан, пусть и боится, все равно ставит себя на равне. Что-то вроде «ты — на С, а я — на Ф». И это не может не вызывать уважения. Никаких авторитетов Сукуна не признаёт — никогда не признавал и никогда не признает. Только вот с Фушигуро все отчаянно не так. До чего он скучный. И До чего совершенный. Шестиглазый выблядок никогда не был противником Сукуны. Сильнейший в мире шаман — величайшее невежество. С такими грязно иметь дело. С другой стороны — Фушигуро. Обволоченный мраком. Скрытый за сотнями вольфрамовых дверей. Таящий в себе концентрат силы и стали. Носящий в костях иридий. Хранящий в сердце что-то страшнее того ужаса, на который он считает себя способным. Фушигуро безумен. Сукуна знает это. Признаёт это. И. Уважает это. Поэтому, подходя ближе и нависая над Фушигуро, тяжело выдыхает, заставляя черные прядки колыхнуться, а после ядовито, но бархатно выплёвывает: — С тех пор, когда зашёл сюда. Тело, сидящее на стуле, едва уловимо дергается — как же ты великолепен в своей сдержанности, Фушигуро. Всегда ли ты такой сдержанный? Или существуют ситуации, в которых твоя сдержанность ускользает? — только для Сукуны это ещё одна возможность придвинуться ближе. — Почему ты взял контроль? — вдруг спрашивает Фушигуро, поднимая голову и сталкиваясь с алыми глазами. Что-то в подреберье загорается, и от этого становится невыносимо неуютно. До чего же пацан… … Фушигуро. Сизые глаза, кажущиеся в приглушённом свете до верхов залитыми преисподней, едва уловимо прищуриваются, чтобы вытянуть из пространства более чёткие образы, и тут же вновь расслабляются. Прямые брови тонут в нескромности вопроса, а шелестящие от дыхания губы приоткрываются — до чего же удивительный вид. Что-то в груди ответно дергается, только вот Сукуна не хочет задумываться, что именно. Ни на мгновение не хочет узнать, что именно в изнанке щёлкает из-за вида такого Фушигуро. Домашнего Фушигуро. Пушистые волосы спадают на лицо, оставляя на коже фактурные тени — но не то чтобы когда-то Фушигуро выглядел иначе. Только вот одет он в растянутую, явно домашнюю — общажную — футболку, и вид выскальзывающих из-под ткани рук почему-то совсем немного сводит с ума. Сводит с орбиты. Когда взгляд тянется ниже, к выразительным венам, бугристо просвечивающимся сквозь тонкую кожу, — сводит что-то иное. Куда ниже сердца, орбиты или груди. Куда ниже, чем Сукуна мог бы себе представить. Блядь. — Тут не смогу быть полезным. Я понятия не имею, Фушигуро, — бросает Сукуна куда более хриплым голосом, чем мог бы сказать. Гребаные просвечивающиеся вены. Гребаный Фушигуро. Фушигуро, который тут же, дергая бровями, невпечатлено хмыкает — что-то с этим в подреберье замирает — и принимается вставать. Хочет быть на одном уровне. Ох. Заглядывая в сизые глаза, отсчитывая в них все вкрапления мрака и совсем немного этим упиваясь, Сукуна декларирует Фушигуро условия. Условия, которые буду выгодны им обоим. — Если я до утра не поменяюсь с безмозглым местами, стань тем, кто будет меня прикрывать. Что-то в воздухе замирает. В сгущающейся тишине слышится тяжелый выдох. Фушигуро, заглядывая Сукуне в глаза и ментально разрезая алый сизым, произносит: — С каких оснований? — Итадори убьют, если он не сможет меня контролировать. Они оба это знают. Они оба это понимают. Что-то в лице Фушигуро меняется: смазывается та выточенная острота. И в сизых глазах по ощущениям вспыхивает нотка болезненности — Сукуну едва ли это интересует. Щенячью драму, растекающуюся между пацаном и Итадори не заметил бы только отбитый. И откровенно тупой. — Тогда ты не причиняешь близким мне людям вред, — спокойным уверенным голосом отвечает Фушигуро, а после на мгновение сжимает челюсть. Продолжает следом: — И мне. Это контракт. Хриплый смех разносится по комнате, резонируя со старыми стенами. Что-то в груди загорается. Вспыхивает. Воспламеняется. — Ты соучастник, Фушигуро, — бросает Сукуна голосом, налитым откровенный сарказмом. — Я осознаю, — едливо цедит сквозь зубы пацан. Что ж. Это должно быть весело. Быть с Фушигуро на равных — то, что всегда заводило Сукуну. Но быть с Фушигуро партнерами…