Изгнание

Быть с Фушигуро партнерами — вероятно, лучшее, что может предложить все шаманское общество. Лучшее исключительно потому, что оно имеет в себе лишь пресловутых шаманишек, ведомых своими дохуя благими целями и намерениями. До чего же скучно. До чего же по-человечески. А Фушигуро… Фушигуро в шаге от преисподней. Фушигуро на краю бездны, где-то в середине канатной дорожки, по которой шагает на ходулях, — и сдерживает его только прикованная к кровати сестричка. Не собственные принципы. Не собственная жизнь. Принципы сестры, жизнь сестры — единственно важный компонент жизни Фушигуро. Но если сестру убрать… Если оставить нерушимое без фундамента… То все благоразумно и безнадёжно раскрошится. Не будет монолитных вольфрамовых конструкций, иридиевых стержней, стальных оконных рам. От Фушигуро не останется ничего, что ему поистине мешает выплеснуть наружу силу. И Сукуна знает, что теперь, когда они с Фушигуро почти напарники — а Сукуна уверен, что Итадори не сможет взять контроль в ближайшие сорок восемь часов. Теперь… — Что после смерти? — вдруг раздаётся хриплый, но явно уверенный голос, и Сукуна поднимает взгляд на звук, впаиваясь глазами в сидящего на кровати Фушигуро. Вопрос тут же пролетает мимо — все внимание сосредоточено на расслабленной позе Фушигуро, на его обманчиво спокойных пальцах, которыми он цепляется за края матраса, на его открытой шее, которую Сукуна видел сотни и тысячи раз, но сейчас все почему по-другому. Сейчас они с Фушигуро одни. Сейчас Сукуна мог бы сделать все, что угодно, — он бы придумал, как контракт обойти. Только вот не хочется. Не хочется обходить контракт, не хочется Фушигуро разрушать тут же, не хочется в один миг вытаскивать у него из-под ног не то что землю, все пространство. Не хочется, потому что куда приятнее откалывать по кусочку. Куда приятнее собирать из осколков мозаику на полотне из собственной плоти. Куда интереснее Фушигуро в себе выгравировать — выгравировать себя в Фушигуро. Поэтому Сукуна смотрит. Изучающе ухмыляясь глазами. Дергая острыми уголками губ в разные стороны — почему-то Фушигуро на этот жест реагирует легкой растерянностью. Сукуна не ведает почему, но, вероятно, пацана не особенно прельщает пожирающий его взгляд. Не то чтобы Сукуну это хоть сколько-нибудь интересует. Не то чтобы чья-либо реакция его когда-либо интересовала. Чужая реакция — дефект, забота о чужой реакции — злокачественная опухоль. Но почему-то эта легкая растерянность, что промелькнула на краю кажущийся в темноте истинным мраком радужки, не может пройти мимо сознания. Сколько песком мыслей не присыпай, сколько не пытайся изломать вопросами, оно не проходит. Блядь. Вспоминая вопрос, Сукуна произносит, не отрывая взгляда от рельефа точеных скул: — Пробуждение. Ещё мгновение впаиваясь глазами в сизый взгляд, рассматривая каждую крупицу темноты в до страшного наполненных глазах, выискивая среди всеобъемлющей черноты истоки света, Сукуна продолжает чуть ниже: — Ты просто продолжаешь существовать, но в другом образе. Не как человек. Как часть чего-то большего, — в конце голос совсем сбивается в хрипоту, и Сукуна, отлипнув от затягивающе бездонных глаз, осознает. Он впервые говорит что-то отвлеченное. Никаких реплик о литрах крови, сожженых дотла городах, реках сгущающейся черноты. Ничего об эгоцентризме, который неконтролируемо наружу льётся, потому что до краев Сукуна им залит. Не выкорчевать. Не изгнать. Не вывести. А Фушигуро. Почему-то вдруг изгоняет. И нет напыщенности, и голос становится тише, даже чуть более хриплым, каким-то до страшного спокойным. Сукуна впервые говорит о чем-то отвлеченном. Впервые говорит о себе. Не в контексте великого греха, всеобъемлющего зла, дьявола, короля проклятий — и ещё сотни обглоданных ярлыков. Сукуна говорит в контексте своего опыта. Почему это вдруг так важно, уловить не получается. Как и понять, что в этот момент зарождается в темнеющих глазах Фушигуро. Потому что вдруг кажется, кажется, что до этого вцепившиеся в края матраса пальцы, просто опираются на него. Не вжимаются — опираются. И вдруг кажется, — кажется, — что весь Фушигуро стал чуть расслабленнее, хотя, конечно, это только кажется. Сукуна никогда не придумывал себе сказок. Всегда отличал реальность от спроектированной им действительности. Всегда мог вычленить ошибки, которые мозг собрал из полученных и додуманных деталей. Но теперь реальность не стыкуется с иллюзорной видимостью, и Сукуна глухо выдыхает. Прикрывает глаза на мгновение, словно хочет уловить расходящиеся границы. Он не хочет отвечать на вопросы. Не хочет вообще что-либо говорить. Сукуна всегда — о чем-то мерзком. О чем-то до самых краев безбожном. О болезненном и наглухо забитом. О греховном. Костлявом. Смердящем. Эти вопросы совершенно не к месту. У них нет почвы. Нет ничего, за что Сукуна мог бы зацепиться— из чего бы выгоду вывел. Почему он на них вообще отвечает, Сукуна все ещё не ебет. — И каково это — существовать так? — тем же наглухо спокойным и выверенным голосом произносит Фушигуро, но за все время прибывания в этом теле Сукуна научился за Фушигуро следить. И глаза его в середине фразы ненадолго забегали, будто… Будто Фушигуро тяжело это спрашивать. Или неловко это спрашивать. Или он уже в середине реплики начинает жалеть о том, что вообще рот раскрыл. И то, как следом Фушигуро как-то совершенно неестественно, но до хриплого смешка трогательно поджимает губы, только сильнее раззадоривает что-то в груди. Что-то, что едва уловимо дергается при каждом вопросе. Сукуна никогда не говорил о себе — никто и не спрашивал. Не было тех, кто спрашивал бы. А сейчас перед ним сидит Фушигуро — сонный, но все ещё собранный, до страшного усталый, но все ещё отвечающий нарочито спокойно и бодро, — и Сукуна не знает, почему отвечает на эти вопросы. Не знает, по каким причинам они вообще были заданы. Фушигуро сложно это говорить. Сложно спрашивать. Сложно в принципе в одной комнате с ним находиться. Тогда почему он спрашивает именно это? Не мотивы поступков, не тяжбы судьбы всех проклятий. Не что-то пространное. Синтетическое. Почти прозрачное. Почему спрашивать именно про жизнь после смерти? — Что-то вроде спокойствия или ощущения завершенности, — хрипло произносит Сукуна, не прерывая зрительного контакта. Фушигуро сейчас — по самую макушку мраком обколоченный, скреплённый с тьмой куда сильнее, чем он может себе позволить, куда сильнее, чем, вероятно, осознает. И этот диалог — наглухо странный, вычурный, какой-то иллюзорный — вдруг не кажется чем-то неправильным или скованным. Напротив — ощущается близким в абсолютной истине. И вдруг кажется, что и Фушигуро выглядит совсем расслабленным, нисколько ситуацией не смущенным. И руки его вдруг ползут вглубь матраса, и Фушигуро опирается на них совсем доверительно, совсем мягко, и всегда схмуренные брови вдруг отпускают себя до состояния прямых, и губы, до этого поджатые в тонкую линию, лишь аккуратно сцеплены. — Это похоже на свободу? — интересуется Фушигуро с куда большей долей уверенности в голосе. Сукуна тихо выдыхает. — Это она и есть. А Фушигуро тут же отводит взгляд, переводя его в темную россыпь крупиц, что залила чернотой окна. И взгляд его тут же становится задумчивым, сиплым, едва потерянным. И Сукуна следом утыкается в тьму неба, будто надеется отыскать там то, что так стремительно ищет Фушигуро. Что именно ищет Фушигуро? Что так отчаянно хочет найти? Почему вся привычная собранность вдруг переросла в едва уловимую расслабленность? Как всегда стальной Фушигуро может позволить кусочки материи плавить? Сукуна не знает ни единого ответа — ответы и не нужны. Сукуне нужен Фушигуро, не более того. Нужен исключительно в напарники. А это не предполагает вылизывание всех просторов и лабиринтов мозга Фушигуро. — К чему спрашиваешь, пацан? — едко выплёвывает Сукуна, когда Фушигуро совсем взглядом в окне теряется. Молчание. Рушащее молчание. Что ж. Стоило это предположить. Хорошо. Тогда стоит пойти другим путём. Тяжело выдохнув, Сукуна отлипает от стены, делает шаг в сторону закрытой двери — ему никто не запрещал выходить из комнаты. Ещё шаг. И ещё. Вдруг в спину прилетает тяжелое, но такое же уверенное, почти монолитное: — Потому что ты единственный, кого я могу об этом спросить. Действительно. В окружении пацана нет ни единой умерщвлённой души — если не считать смерть духовную. Там шестиглазый ублюдок выиграл вертеться в глубинах личной преисподней. У Фушигуро нет никого, кто имеет опыт вещественной смерти, да. Однако это не меняет сущности вопроса. Не определяет мотива. Повернувшись на сто восемьдесят, Сукуна самодовольной скалится, опаливая Фушигуро пронзительным взглядом, от которого тот едва уловимо дергается — не заметишь, если не знаешь, куда именно смотреть. Но Сукуна знает. За все время существования в сознании Итадори единственным развлечением была слежка за Фушигуро. За тем, как он сжимает челюсть и отводит взгляд, когда что-то вызывает в нем раздражение. За тем, как невозможно трогательно надуваются его губы, когда он занят мозговой деятельностью. Как прищуривается его взгляд, когда он сильно сосредоточен. Как он, расслабившись, поднимает одну ногу на стул и опирается на неё локтем. Поднимает всегда исключительно правую ногу. Времени было достаточно, чтобы заметить все, даже самые незначительные перемены. И сейчас Сукуна видит, как Фушигуро прячет напряжение в ноги — это его так встревожила провокационная попытка улизнуть? Что ж. Тогда Сукуна будет прогуливаться чаще. — И это все вопросы, на которые ты так жаждешь услышать ответ? — с ядовитой иронией в голосе выпаливает Сукуна, явно наслаждаясь процессом этой игры в кошки-мышки. — На другие ты не ответишь, — предельно спокойно выдыхает Фушигуро, пока в хриплом голосе скользит что-то, что Сукуна не в силах разобрать. Это сожаление? Разочарование? Спокойствие? Хер его знает — и Сукуна бы полез проверить, да только не думает, что Фушигуро ему позволит. Не то чтобы Сукуну чье-то несогласие когда-либо волновало, просто… Просто Фушигуро ему ещё нужен. А злить его — ставить палки себе же в колеса. Пацан не боится смерти — пацан смерти жаждет. Поэтому контракт для него не более, чем формальность. Блядь. И что вообще в себя вбирают остальные вопросы? Это Фушигуро так умело закинул удочку? Едва ли ему это было разрешено. Цепляясь взглядом за устало прикрытые глаза Фушигуро, Сукуна выплёвывает так холодно и наглухо саркастично, как только умеет: — Тебе бы поспать. — Я не усну, пока рядом ты. Едкий фырк вырывается из легких — Сукуна хрипло смеется. Конечно. Конечно же Фушигуро не станет терять бдительность. Это же Фушигуро. Продуманные на сто шагов ходы. Отчаянная жажда бороться. Оголтелая потребность сражаться до последнего выдоха. И Сукуна его понимает. Потому что Сукуна такой же. — Мы можем заключить контракт, если ты не хочешь выпускать меня из комнаты, — голос звучит так пустынно, что приходится сглотнуть. — Ты лежишь на этой кровати пять минут, а я не выхожу из комнаты до утра. Острая челюсть сжимается почти до хруста, в сизых глазах воспламеняется активная потребность защищаться — это начинает забавлять все сильнее. Спустя мгновение Фушигуро, вновь зарываясь в нарочитое спокойствие, настороженно выдыхает: — Хорошо. И ложится в кровать. А Сукуне остаётся лишь наблюдать. Наблюдать за тем, как глаза Фушигуро бегают под закрытыми веками, как челюсть его ни на долю не разжимается, напротив, кажется, что только сильнее сцепляется. Как руки его отчаянно хватаются за одеяло. Как Фушигуро лежит неподвижно, как после, наконец заснув, все ещё не сдвигается с места. Как во сне его брови едва хмурятся, как лицо при этом все равно выглядит совершенно расслабленным. Сукуна никогда такого лица у Фушигуро не видел. Поэтому продолжает смотреть. Смотреть. Смотреть. Смотреть и осознавать, что это слишком похоже на бутафорное ощущение свободы. Спустя час на мгновение кажется, что даже на пробуждение. Сукуна смотрит на спящего Фушигуро и тихо выдыхает. Прикрывает глаза. А под веками все равно всплывает неизведанно спокойное лицо.