Изгнание

— Знаешь, — заговаривает Мегуми, откидываясь на траву и прикрывая глаза, — Мне всегда казалось, что я куда больше злой человек, чем остальные. Будто с рождения все бесцветные, а я — темный и гнилой. Они сидят на холме, который за все проведённое тут время стал их домом. Тем местом, которое будет ждать их снова и снова, даже если они вообще не придут. Даже если никогда не смогут тут пройти и трава будет об этом знать. Холм все равно продолжит ждать. Снова и снова. Вечность за вечностью. Такие места зовутся домом. Таких мест ни Мегуми, ни Сукуна ранее не знали. Огромный мир был для них странным подобием шалаша для остальных. Слишком пестрый, нелепый и неуправляемый. Сукуна с этим тысячи лет боролся, выбирая противоречащие друг другу схемы и попытки захватить власть. Мегуми же — смирился и просто продолжил существовать. Они оба выгнанные из мира за собственную исключительность и силу. Годжо такой же — оба об этом знают. Наверняка, ему до ужаса одиноко. Одиноко. Странное слово. Будто немного горячее, от того, что копоть на языке теплится, и словно в такой же степени равнодушное и сухое. Когда произносишь по буквам, может показаться, что между звуков кто-то пробегает, но последнее «ко» отрывает что-то такое большое, что, даже если там кто-то и был, то после этого он точно уже не жилец. У Мегуми есть Сукуна — он напоминает себе об этом каждую секунду, когда начинает думать, что один. И что-то вместе с этим расставляет все по своим местам. И громадный нелепый мир сужается до вполне себе понятного, определяемого и любимого. Любимого. Мегуми принял тот факт, что любит Сукуну. Пусть это кажется бредом, пусть считается какой-то уродливой иллюзией больного мозга, пусть ему после смерти за такое уготовлены лишь котёл и вечные муки. Это правда. А истина, она часто бывает уродливой. — И я всегда встречал людей светлее и чище меня, — продолжает Мегуми, наконец открывая глаза и глядя в бессонное небо. — Цумики, Юджи, Маки, Юта… Они намного лучше меня. И я никогда не понимал, почему вообще связан с колледжем. Я же уродливый, и Сатору не мог этого не знать. А потом я понял, что Сатору тоже уродливый и оттого мы и сцеплены так сильно, — хриплый смешок слетает с губ. Сукуна ничего не отвечает, лишь внимательно слушает и смотрит на лежащего рядом Мегуми. Тихий ветер обволакивает лица, шурша меж ресницами и бровями. — Во мне больше зла, чем я могу вынести. Конечно же, Мегуми говорит и о Сукуне. Ему тяжело держать его в себе: тело почти не выдерживает, и это необходимо прекратить, пока оно не сожрало Мегуми до конца. Они оба это осознают. — Почему уродство тебя нервирует? — глухо спрашивает Сукуна, вглядываясь в небо в бессмысленных попытках отыскать его край. — Потому что… — Мегуми прикрывает глаза и накрывает лицо ладонями. Кажется, ему страшно. Почему? — Будто я должен соответствовать шаманским рамкам. Рамкам о добре и зле. Понятливый кивок от Сукуны, который Мегуми все равно не видит. И почему-то со словами становится легче. Дело не в нем, не в Сукуне, не в том, что он похерил жизнь Мегуми — хотя это, безусловно, так, — а в том, что сам Мегуми считает свои ориентиры слишком неправильными. От сжирающих мыслей это все равно не спасает. Сукуна из раза в раз пробегает по ним, понимая, насколько испоганил жизнь Мегуми. Насколько ее усложнил. Насколько вытащил все своё уродство и заставил на него смотреть. Должно быть, надо извиниться. Блядь. Что-то в сознании подсказывает, что Мегуми этих извинений не примет. — Шаманские рамки на то и рамки, чтобы пресловуто судить всех. Ты не обязан в них влезать, Мегуми, — тихим, бархатным голосом успокаивает Сукуна. — Пройдёмся? — Пошли. Когда они гуляют в тишине достаточно, Сукуна останавливает Мегуми и заглядывает ему в глаза, пытаясь отыскать то, что в действительности волнует Мегуми. Конечно, и собственное «уродство» его волнует, но что-то здесь все равно не так. Должно быть что-то ещё, что Мегуми старается на себе вынести, но не может. И в сизых глазах Сукуна, сколько бы не искал, не может найти хоть какой-то намёк на беспокойство. Только уверенность и сталь. Поэтому Сукуна перехватывает лицо Мегуми ладонями и прижимает лбом к собственному. Маска Мегуми слетает тут же, трескается, как старая елочная игрушка, и он поспешно закрывает глаза, чтобы Сукуна не смог ничего отыскать. Но той секунды Сукуне достаточно. И он понимает, что именно так тревожит Мегуми. И закрывает глаза сам. Потому что не знает, что в его взгляде будет читаться. Грузно вдыхает носом воздух и тихо, почти шелестом произносит: — Если бы мы были другими, думаю, я бы никогда не потратил тысячи лет впустую. Мегуми под собственными ладонями дёргается, но тут же приводит себя в порядок и заползает руками на скулы Сукуны, поглаживая кожу большими пальцами. Спрашивает так же тихо, словно боясь что-то спугнуть. — И что бы ты сделал? Тишина между ними журчащая, успокаивающая, хотя оба понимают, что внутри у каждого — взрывы и выстрелы. Там непрекращающиеся залпы. Там крик и вой. Там запах гари и ощущение смертности. Они стоят, прижимаясь друг к другу лбами, и это кажется таким правильным, таким необходимым. Будто они всю жизнь готовились к этому мгновению. Будто это мгновение так боятся потерять. Будто… это что-то конечное. Что бы сделал Сукуна? — Нашёл бы тебя. Клятва. Мольба. Мольба о всех будущих воплощениях, в которых так хочется вновь оказаться ближе друг к другу, вновь отыскать друг друга среди бескрайних вселенных, среди пустых сборников людей, списков событий и случайностей. Клятва. Сукуна клянётся, что найдёт Мегуми, где бы тот ни был. Куда бы и как далеко бы ни спрятался. — Если однажды найдёшь, своди меня к морю, — немного шутя, просит Мегуми хриплым болезненным голосом. — А если не будет моря? — К озеру. — Клянусь, — выдыхает Сукуна и следом трется кончиком носа о нос Мегуми. — Клянусь, — вторит Мегуми, подаваясь вперёд. Целуя Сукуну. Мягко и ласково. Так, как у них никогда не получалось. Всегда вместе с нежностью был голод. Вместе с лаской приходила жажда. Вместе с мягкостью мешалась влажность. А теперь. Теперь в поцелуе нет оголтелого желания. В нем нет жадности, желания обладать. Только мягкость. И от этой мягкости внутри все переворачивается, и Сукуна ведет Мегуми к дереву, пока крышу ведёт самому. И вжимается губами сильнее, но все ещё до страшного осторожно, боясь Мегуми разрушить. А Мегуми отвечает с той же пылкостью и той же аккуратностью. Они боятся что-то утратить. Может, себя. Может, мгновение. Может, что-то большее. Когда Сукуна отстраняется — заглядывает в глаза Мегуми и смаргивает пелену в глазах. А на него в ответ смотрит Мегуми. Стальной взрослый Мегуми. Совсем не тот мальчишка, которого он впервые встретил пару лет назад. Теперь Мегуми не обороняется и не звучно шипит на него, теперь — лишь ласково подставляет кожу под прикосновения. И Сукуне так страшно хочется Мегуми сжать. Сколько всего они прошли. От пылкой ненависти до… безусловного принятия? До… Слова страшные, они оседают на языке горечью, но Мегуми оказывается быстрее. В Мегуми куда больше силы, Сукуна всегда это знал. — Сукуна, ты же знаешь, что я тебя… В изнанке голодный ужас, пробирающийся под кожу и охлаждающий кости. Сукуна не дает Мегуми договорить: — Знаю. И я тебя. Кажется, если дать сказать фразу целиком, что-то разрушится. Сломается. Распадётся. Они никогда не говорили о чувствах. Даже когда их спрашивал Юджи. Даже после. Пока слова оставались невысказанными, сохранялось ощущение времени. У них было время. Даже если ничтожно мало, оно было. А теперь. Теперь… Сукуна не выдерживает и целует Мегуми в висок. Целует в бровь. В лоб. В другую. Целует в краешек глаза. Целует щеки. Быстро. Ломано. Абсолютно искренне. Целует краешек носа. Целует уголок глаза. Ещё раз целует лоб. Снова целует скулу. Оголтело опускается к подбородку. Целует его. Целует край губы. Целует губы. Вновь начинает с брови. Ему кажется, это не закончится. Это не должно кончиться. У них нет времени. Сукуна прекрасно это знает. Поэтому вновь целует прикрытый глаз. Поэтому дольше целует скулы и губы. Поэтому слепо нашаривает руки Мегуми и хватает их, и ласково поглаживает большими пальцами кожу. И целует щеки — везде, где только может. Выцеловывает каждый атом, чтобы запомнить, чтобы спрятать под рёбра. Чтобы вспоминать, даже когда некому уже будет воспроизводить эти воспоминания. Чтобы запомнить на все жизни. На все следующие. На все предыдущие. — Сукуна, — сломано, почти жалобно выдыхает Мегуми. А Сукуна не останавливается, не может позволить себе остановиться. Не тогда, когда у него осталось совсем ничего. И он не может винить Мегуми: это правильно, все обязано было кончиться именно так. Сукуна знал это с самого начала. Но осыпает короткими поцелуями челюсть. Но спускается к шее. Чувствует бьющееся сердце и совсем немного успокаивается. Мегуми жив. — Сукуна, — протяжно и хрипло зовет Мегуми, и Сукуна побежденно отрывается от чужой кожи. Вновь заглядывает в глаза. — Сукуна, дай я тебя поцелую. И Сукуна позволяет. Прикрывает глаза, когда ощущает на себе прикосновение губ. И тут же их открывает, потому что нельзя. Нельзя закрывать, когда остаются считанные минуты. И поглощает глазами Мегуми. Его взъерошенные волосы. Его острые черты лица, которые лишь сильнее заострились, и Сукуна замечает это только сейчас. Сейчас, когда уже поздно что-либо замечать. И глотает взглядом длинные чёрные ресницы, и разбирает все серые вкрапления в сизых глазах. Теперь их, кажется, больше. Теперь глаза Мегуми почти полностью выцветшие. Как он мог это упустить? Как мог не заметить раньше? Мегуми продолжает целовать. Осторожно, медленно, совсем не так судорожно, как это делал Сукуна. Так медленно, словно хочет запомнить каждую неровность, каждую ресницу, каждый атом. И Сукуна переплетает их пальцы и сильнее поглаживает большими пальцами ладони, чтобы там остались следы. Ему так хочется извиниться. Это же он разрушил Мегуми. Это из-за него сейчас все происходит. Мегуми был жертвой. Сукуна сломал Мегуми. Приговорил к казни. И. Блядь. — Прости меня, — сипло, совсем болезненно выдыхает Сукуна. — За что? — непонимающе спрашивает Мегуми, продолжая целовать лицо. — Ты бы жил, если бы не я. Тишина. Мегуми останавливается. Замирает. И Сукуна замирает тоже. Затем Мегуми вновь целует краешек губы и отстраняется, чтобы заглянуть в глаза Сукуне. — Едва ли это тогда была бы жизнь. И: — Ты многому меня научил, Сукуна. И я рад, что все происходит именно так. Внутри что-то обрывается, сердце — больное, скулящее — воет сильнее и кричит громче. Сукуне хочется прижать Мегуми к себе, чтобы спаяться. Чтобы стать одним целым. Чтобы, наконец, все встало на свои места и больше не было так больно. — Мы же встретимся вновь? — шепчет Сукуна, обнимая Мегуми за талию. Прижимаясь к нему так, словно он — его единственное спасение. Словно Мегуми весь смысл его гребаной жизни. И это же действительно так. — Конечно, мы же поклялись друг другу. Сукуну трясёт. И он чувствует, как Мегуми трясёт тоже. Блядь. Блядь. Блядь. Если бы у них была ещё одна жизнь, смогли бы они прожить ее по-другому? Прожить дольше? Счастливее? Лучше? Они бы не тратили время на яд и ненависть? Они бы не стали видеть друг в друге врагов? Когда Мегуми прижимается сильнее, Сукуна заползает пальцами в ворох чужих волос и утыкается в висок. — Умирать — страшно? — шелестяще спрашивает Сукуна. — С тобой — нет, — твёрдо выдыхает Мегуми. Их обоих трясёт. Они оба это чувствуют и знают. И все равно почему-то верят друг другу. Возможно, потому что вера — единственное, что у них осталось. Может, потому что вера — это то, на чем строились все их отношения. Верить друг другу. Верить каждому слову. Каждой реакции. Каждому звуку и взгляду. Каждому касанию. Верить друг другу. Как много в этом заложено. Когда Мегуми вжимается совсем крепко, Сукуна понимает, что счет идёт на секунды. И судорожно шепчет Мегуми в ухо: — Люблю. И ещё раз. — Люблю. И. — Мегуми, слышишь? Тишина. — Люблю. — И я тебя люблю, Сукуна, — последнее, что выдыхает Мегуми прежде, чем применить технику. Сукуна знал, что так будет. Знал, когда соглашался на тот «шуточный» контракт, гласящий о том, что Мегуми тоже не может навредить ему. А это все равно больно. Они обязательно встретятся. И Сукуна рад, что провёл эту жизнь с Мегуми. И счастлив, что последним воспоминанием стали их тесные непоглотимые жизнью объятия. Держаться ровно и стойко. Никаких уебанских шуток и кривляний. Хотя, может, их стоило бы добавить ради правдоподобности. Какая к черту правдоподобность, если Мегуми мертв. Если Мегуми, его мальчишка, его сын, мертв. Сатору понимал исход. Как и осознавал его неизбежность. Но Мегуми сам это выбрал. Осознанно. И Сатору верит его выбору. Доверяет его решению. По крайней мере Мегуми ушёл не один. И последние месяцы не был одинок. Мегуми ушёл с пониманием, что у него есть душа, и эту душу он делит с Сукуной. Сатору рад. Рад, что Смерть забрала их вот так. Мегуми понимал, что однажды его все равно казнят, что их с Сукуной больше не станет. Как и понимал, что куда лучше закончить это самому. Держаться иридиевой жердью и заколотить глаза досками. Перед Сатору — старейшины. Когда те спрашивают о причастности, событиях и мотивах, Сатору отвечает: — Я ничего не знал. Это последнее обещание, данное Мегуми.