Изгнание

Держать в себе Сукуну все же труднее, чем Мегуми мог предположить: слишком много проклятой энергии, а его тело, как бы Сукуна над ним ни старался, все ещё оказывается едва пригодным. Поэтому на следующий день Мегуми просыпается абсолютно выжранным. Поэтому плетётся до ванной, пытаясь привести себя в порядок, несколько раз старательно умывается, пытается держать голову ровно, а губы и глаза — убедительно. Юджи не должен знать о том, насколько внутренне тяжело. Иначе начнёт что-либо предпринимать. А Мегуми это нахуй не нужно. И день проходит нормально: лишь пару косых взглядов от Годжо и контролирующих — от Юджи. Ничего сверхъестественного. Вечером Мегуми привычно вызывает Сукуну, и они говорят почти до рассвета. Из побочек держания в себе Короля проклятий: редкие судороги конечностей, учащенное сердцебиение, залипание в глазах, перманентная головная боль и тошнота. Но это можно стерпеть. Мегуми готов это стерпеть. Он выбрал Сукуну. И если условия нахождения с Сукуной исключительно таковы, то он это примет. И стерпит. Сукуна пару вечеров расспрашивает о самочувствии — Мегуми либо переводит тему, либо отвечает, что все в порядке. Конечно, Сукуна знает, что все далеко не в порядке. Но спустя нескольких дней бестолковых расспросов унимается. И больше не спрашивает. И все продолжает быть нормально: Земля крутится, ребята улыбаются, на задания их пока не отправляют. Вернее, не отправляют Мегуми. И Мегуми прекрасно понимает почему. Он почти и не тренируется: после каждой силовой — блюет в туалете зала. Его буквально выворачивает от количества проклятой энергии. Но он терпит. И терпит. Неделя. Вторая. Пока не случается это. Тренировка с Годжо. Они всегда проходят пиздецовее всех остальных: несмотря на то, что Мегуми получал тренировки даже от Короля Проклятий. Годжо никогда никого не жалеет. Никогда не даёт продыху: от себя он требует ещё больше. Так что их тренировки — это ещё послабление! Мегуми терпит. Выполняет все команды, удары, встаёт в спарринг с Годжо, заочно зная, что, конечно же, проиграет. Как тут выиграть? Но он продолжает бороться. Продолжает наносить удары. Пока Годжо не бьет ему грудь. Легкие выворачивает — сердце перестаёт отбивать ритм. Тело с грохотом падает на татами, и Мегуми резко чувствует пульсирующую боль по всему телу. Настолько сильную, что, кажется, будто изнанку решили профилировать. Тяжелый вдох. Глухой выдох. Взгляд снизу вверх — Годжо даже не сдвинулся с места. — Ты сильнее, чем раньше, — абсолютно серьезно произносит тот, без следа привычной натянутой улыбки. Таких моментов, когда Годжо говорит спокойно и ровно, можно пересчитать по пальцам четырёх рук усиленного облика Сукуны. В голосе Годжо не слышно ни сарказма, ни презрения — лишь абсолютная серьёзность. Как вообще это можно сказать, когда Мегуми валяется почти переломанный, когда сейчас он слабее любого, даже низкорангового проклятия? Когда во внутренностях начинает колоть что-то, словно инородное, Мегуми встаёт и бежит в туалет. Сгибается над унитазом. Корчится, пока внутренности выворачивает. И вдруг до ушей доносятся шаги. Конечно же, Годжо пошёл за ним. За все недели в голове крутилось лишь одно: Почему он ничего не делает? Почему игнорирует присутствие Сукуны? Почему? Почему позволяет Мегуми себя разрушать? — Ты с детства был одиноким, Мегуми, — с какой-то странной, несвойственной ему лаской произносит Годжо. — И если ты находишь отражение своего одиночества в нем, то я не могу быть против. Тишина. Тут же становится до крайней степени жутко. Безусловно, Годжо обо всем знал, это было понятно ещё с самого начала, но слышать подтверждение этого и знать, что Годжо может быть не против происходящего… это совершенно другое. И это отчего-то больно. Мегуми не поднимает взгляда, пялится в унитаз, тянется рукой до кнопки, чтобы смыть все то, что из него вышло. Резкий звук наполняет комнату — легкие сжимаются. Почему Годжо не против? Он… действительно не против? Прокручивая слова в голове, Мегуми замечает, как с каждым мгновением становится все больнее. Да, он был одиноким. Всегда был. С самого рождения и до момента предстоящей смерти. Годжо, наверняка, его понимает: сам одиночеством пропитан. И есть в этой фразе что-то заботливое, что-то отцовское, и Мегуми прикрывает глаза, когда понимает, что поперек глотки встаёт ком. Отцовское. Сатору всегда был ему отцом. Вдруг рвотный позыв вновь добредает до гортани, и Мегуми блюет ещё раз. Ха. Это почти привычка. — Главное, не делай глупостей. Не умирай понапрасну, — с усмешкой произносит Годжо, его голос теперь кажется таким же простодушным и легкомысленным, как и всегда. Но по телу Мегуми пробегает ужас. Ужас пробирается в кости и неприятно щекочет их изнутри. «Не умирай понапрасну» Блядь. Мегуми тяжело вбирает носом воздух. Сжимает ладони в кулаки, надеясь, что это останется без внимания Годжо. Надеяться, конечно, откровенно глупо: ничего не проходит мимо шести глаз. Но Мегуми все же надеется. Когда Годжо вновь заговаривает: — Перестань бояться, что он поглотит тебя. Его голос звучит окаменело и холодно. По телу вновь бегут мурашки. Мегуми действительно боится этого. Боится намного больше, чем готов признать. Контролировать Короля Проклятий уже звучит как испитый бред. Он намного сильнее Мегуми, на целые тонны сильнее, и отрицать это совершенно бессмысленно. Но, несмотря на это, Мегуми все же отдаёт себе отчёт в том, что его шикигами ему подчиняются… подчинялись. Это он их Хозяин, поэтому, соглашаясь стать шикигами, Сукуна понимал, что будет служить Мегуми. И никак иначе. Но страх иррационален. Он травит легкие ипритом — боевая готовность и нападение вглухую. Да так, что 17-й год кланяется в повиновении. Страх заползает под кожу и зудит, зудит, зудит. Напоминая о себе каждый раз, когда мысли о Сукуне вообще возникают. Сукуна может его поглотить. И… Будет ли тогда действовать их контракт? Будет ли он рабочим, если душа Мегуми поглощена? Он не знает наверняка, но… вряд ли. Поэтому боится. Мысли прерывает холодный и расчётливый голос Годжо: — Он подчиняется тебе, — и сквозь смешок: — И весьма добровольно, как я погляжу. Хочется беззлобно закатить глаза. Но у Мегуми нет сил даже для того, чтобы поднять взгляд. Он продолжает пялиться в белый фарфор и дышать через раз. Кажется, ещё немного, и его внутренности начнут выпадать через рот. Отвратно. — Чем больше ты сопротивляешься, тем больше силы он впускает в тебя за раз. Перестань думать о том, что он с тобой сделает. Ты можешь гораздо больше, и ты сильнее, чем тебе кажется, — и следом Годжо произносит чуть тише, но тверже: — Поверь мне, он тоже это знает. Тишина. Давящая. Пустынная. Когда проходит несколько минут, до ушей доносится: — Любовь — то ещё проклятие, да? — с привычной насмешкой в голове произносит Сатору, и в этой фразе мерещится что-то заботливо больное. Что-то о собственной горечи. Мегуми знает, о ком говорит Сатору. Он вскользь делился историей своего тяжелого помешательства, от которого не может отойти до сих пор. Даже спустя столько гребаных лет. Ни на шаг дальше от этой одержимости Сатору не становится. Потому что это тяжело. Это, черт возьми, невыносимо страшно: потерять уже давно утерянное. Но… Любовь? Мегуми морщится. Разве… разве то, что он чувствует к Сукуне, поддается этому описанию? Они никогда не объяснялись в любви, даже когда Юджи спросил их об этом напрямую. Никто. Никто из не сказал ничего, что бы даже начиналось на «л». От этого под рёбрами что-то ноюще скребется. Где-то там, далеко-далеко, Мегуми действительно желает быть любимым. Где-то там до сжимающегося сердца жаждет услышать это чертово «люблю». И от этого так невыносимо. Оно же всплывает каждый раз, когда Мегуми заглядывает в глаза Сукуне. Когда сквозь всех чертей замечает то теплое, искрящееся, до самого конца нежное. Когда отыскивает в округлённых бровях что-то, слишком похожее на этого гребаное «л». Когда слышит, как Сукуна произносит его имя: редко, но запредельно ласково. Будто на этих звуках сошёлся клином мир, и сам Король Проклятий понятия не имеет, что с этим делать. Но Мегуми не станет вытаскивать это «л» из Сукуны тесаками. А может. Может, и не станет говорить первым. К чему эти пресловутые признания? (Даже если где-то там, далеко-далеко, Мегуми больше всего на свете жаждет их сказать и услышать) Когда в глотке начинает нарастать ком, Мегуми тихо, но собранно произносит: — Если что-то случится… — говорить это гораздо труднее, чем казалось до этого. — Сделай вид, что ты ничего не знал. Тишина. Вдруг. Мегуми проворачивается на звук — Годжо садится рядом, опираясь спиной на стену, выложенную этой надоедливой бежевой плиткой. Лицо Сатору не искажает ни маска, ни очки, и от этого становится ещё тяжелее. Потому что в глазах Сатору что-то похожее на печаль, на какую-то изуродованную горечь, которую тот никогда — никогда — не позволял себе проявлять. Такое лицо Мегуми видел лишь дважды. Блядь. Почему это настолько больно? Сатору ничего не отвечает, просто смотрит, смотрит своими искаженными глазами, в которых теперь к печали примешиваются тоска и теплота. И Мегуми продолжает смотреть. И они оба молчат, потому что знают: словами тут не помочь. Слова едва ли способны что-либо выразить. — Хорошо, — наконец тихо-тихо, почти шелестом выдыхает Сатору, прикрывая глаза. В остром бледном лице Сатору Мегуми находит тяжёлые тени под глазами, которые так страшно контрастируют с белёсыми ресницами. Сколько на самом деле Сатору не спал? Сколько раз обдумывал всю эту ситуацию, в которую его вогнал Мегуми?.. Сколько раз пытался найти из неё выход?.. Внутренности обдаёт холодом. Там изморозь и никакой преждевременной росы — лишь вина. Терпкая. Когтистая. Мегуми ощущает ее скрежет и чавкание собственной глоткой. Он не должен был этого делать. Блядь. А что он должен был делать? Кажется, любой исход абсолютно поганый. Приходится тяжело вдохнуть. Он мешает Сатору. Он прекрасно это знает. Но… Сатору необходимо ещё немного потерпеть, и все встанет на свои места. И плевать, насколько больно это будет. Когда вывихи вправляют, это всегда больно. Иначе на место не встать. — Спасибо, Сатору, — единственное, что выходит сказать. И то получается с надрывом и плещущейся виной. А Сатору тут же замирает на секунду, совсем испуганный. Кажется, даже ошарашенный. То ли собственное имя на него так влияет, то ли влияет то, кто это имя произносит. В любом случае, уже через мгновение он дёргает губами совсем как обычно, и встаёт. Произносит напрочь шутливо: — Не забудь почистить зубы, Мегуми! — и забирается рукой в волосы, тормоша макушку, отчего хочется взвыть: настолько болезненным выходит жест. — И губы тоже. Хотя… думаю, с твоих он слижет все. — Да иди ты. До ушей тут же доносится откровенный смех и такой же громкий хлопок двери. Блядь. Это значит, что Сатору не против?

***

Когда Сукуна приходит в сознание, первое, что он видит, это Мегуми, опирающийся руками на стоящий позади него стол. Взгляд напротив тут же проясняется, наливается какой-то сталью — так бывает каждый раз, когда Мегуми хочет сказать что-то важное. За все предоставленное им время Сукуна успел вдоль и поперёк изучить Мегуми, но едва ли остался этим удовлетворён. Признаться, он бы целые тысячи лет потратил только на изучение Мегуми. И эти тысячи лет были бы куда продуктивнее тех, что уже были им прожиты. Но у них нет нескольких тысяч лет. У них нет даже десятка. Возможно, даже года. Или нескольких месяцев. Сукуна одёргивает себя каждый раз, когда думает об этом. Старается сбежать, пока мысли не окружили его, пока не сожрали разум до конца, старается концентрироваться на настоящем и не думать о том, сколько им отведено. Он будет благодарен каждому дню, даже если их осталось меньше десяти. Даже если меньше одного. Поэтому он осторожно дергает бровями, пытаясь вывести Мегуми из оцепенения, поэтому все более жадно высматривает каждый уголок острого лица, каждый скол в глазах, каждую крупицу голубого в разливе серого. Поэтому ползёт глазами ниже, на открытые сильные руки — господи, кто позволил Мегуми надеть сегодня не футболку, а именно майку? — вгрызается взглядом в рельеф выточенных мышц и тяжело сглатывает. Быстро поднимает глаза, возвращаясь к лицу. Мегуми собирается сказать ему что-то важное. Так что к черту эти руки. Даже если не смотреть на них почти невозможно. — Что такое? — не выдерживая, интересуется Сукуна, подходя ближе. Так близко, пока между ними не остаётся шаг. Мегуми мгновенно отводит взгляд. Приоткрывает рот. Хмурится. Говорит тихо, но серьезно: — Думаю, я готов попробовать ещё раз. Оу. Дурное сердце падает куда-то в низ живота, и Сукуне приходится сглотнуть ещё раз. Блядь. Когда… Блядь. А. Бля. Черт. Сукуне явно необходим сурдопереводчик, потому что он откровенно не вывозит этот разговор. Мысли путаются, сознание мутнеет, и это ещё ничего даже не произошло! Блядство. Руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони с такой силой, что там точно останутся кровавые следы. Привести себя в чувства. — Ты хочешь? — спрашивает Сукуна, наклоняя голову и пытаясь заглянуть Мегуми в глаза. Каким бы прекрасным актером пацан ни был, Сукуна все ещё различит ложь, если посмотрит достаточно пристально. — Хочу, — выдыхает Мегуми, поднимая взгляд. Черт. Встречаясь с сизыми глазами, различая в них оттенки вдумчивости и серьёзности намерений, Сукуна осторожно дергает уголками губ, замечая, как взгляд напротив тут же смягчается. И сквозь ухмылку произносит: — Тогда не смею нас больше задерживать. И подаётся вперед. Губы Мегуми — бойкие, голодные — цепляются за собственные, и вдоль позвоночника пробегает дрожь. Поцелуй выходит смазанным, он тут же набирает силу и темп, и со временем начинает походить на попытку друг друга сожрать, и… Сукуна тут же этот темп ослабляет. Совсем немного, просто, чтобы можно было примешивать в жажду мягкость. Почему это вдруг так важно… Он бы хотел сказать, что не знает, да только вот пиздеть себе уже как-то бессмысленно. Ему важно показать, что он тут не ради секса. Конечно, он и ему рад, но это далеко не основной пункт. Потому что, даже если бы сейчас их время закончилось, Сукуна не был бы даже хоть немного расстроен. Он не сожалеет ни о чем. И боготворит все, что у них с Мегуми было. Боготворит часовые разговоры по ночам. Те самые, в которых они только начинали друг друга узнавать, когда это куда больше было похоже на плевки желчью, чем даже пресловутое подобие коммуникации. И те, когда они уже знали друг друга. И благодарен за все те разговоры, что у них были, когда Сукуне приходилось отыгрывать Юджи. И за все те на холме, в коридорах, в спортзале. И за все. За каждую секунду разговора. За каждую мелочь. Сукуна боготворит каждое их касание — благодарен за каждый их поцелуй. Те беглые взгляды и за взгляды, когда невозможно было друг от друга оторваться. Поэтому целует нежнее. Поэтому забирается пальцами в волосы, поэтому чуть оттягивает их, заставляя Мегуми открыть рот шире. И врывается языком, очерчивает небо, задевает кромку зубов, сплетается с языком Мегуми, который с такой же мягкостью и силой почти вгрызается в собственный. И пальцы второй руки заворожено ползут вдоль спины и спускаются ниже, и ниже, и ниже, и с силой сжимают бедра. И Мегуми тут же схватывает движение, и подаётся вперед, ближе, теснее, сквозь ткань брюк проезжаясь по вставшему члену Сукуны. Из глотки вырывается тихий стон. Тварь, — думает Сукуна с беззлобной язвительностью и… нежностью. С разрывающей легкие нежностью, и Сукуна тонет в ней совсем не умеющий — не желающий — плавать. И вдруг пальцы Мегуми со скул ползут ниже, и цепляются за плечо, чтобы тут же развернуть Сукуну и усадить на кровать. Когда им приходится оторваться друг от друга, в сознании пробегает явно… замечательная идея. — Я поставлю завесу, — тяжело дыша, говорит Сукуна. — Чтобы нам не приходилось сдерживаться. — Хорошо, — так же тяжело выдыхает Мегуми, уводя взгляд куда-то в кровать. Руки складываются в печать — завеса, охватывающая большую часть комнаты, опущена. И, блядь. Сукуна замечает, как Мегуми вновь возвращает взгляд, как его глаза тут же чернеют, как наливаются бесами, как губы ползут в самодовольной улыбке, и это так охуительно, как Сукуна никогда не мог бы себе представить. Лучше, чем в любых фантазиях. Лучше, чем в любых возможных вселенных. Когда Мегуми вдруг произносит: — Я хочу быть сверху. То мир совсем немного рушится. Вернее. Пиздецки рушится. И, судя по всему, это отображается и на лице, потому что Мегуми тут же непонимающе хмурится и словно ощетинивается, сцепляя челюсти. Прежде, чем Сукуна успевает уверить Мегуми в нормальности происходящего, тот уже начинает: — Блядь, — тяжелый вдох. Мегуми зажмуривается, нервно сцепляет пальцы в кулак, и Сукуна тут же рукой тянется вперед и накрывает его в попытке ослабить хватку. — Я имел в виду, что… — стопорит себя, бросает взгляд на руку, и Сукуна тут же за взглядом как послушный пёс следует. Переплетает их пальцы. — Если ты просто ляжешь и дашь мне… блядь. В собственной гортани — наждак. Сукуна не знает, что именно хочет сказать Мегуми, да и, блядь. На самом деле, Сукуна ловит себя на мысли, что, чтобы Мегуми ему не сказал, о чем бы не попросил, он все равно выполнит. И сделает это исключительно из собственного желания. Мегуми вновь вдыхает — кажется, каждое слово даётся ему посредством огромных усилий. И Сукуна начинает большим пальцем аккуратно поглаживать чужую ладонь, стараясь убрать лишнее напряжение. — Если ты хочешь сверху, я не против, — странно-устало говорит Сукуна, замечая, как в голосе отчётливо виднеется надлом, какой-то изуродованный срыв, и, вероятно, это лишь отражение изуродованных внутренностей. Он не был готов быть снизу. Ни с кем и никогда. Но это Мегуми. А с Мегуми, как оказалось, Сукуне хочется всего. — Что? — растеряно спрашивает Мегуми, и напряжение в груди начинает разрастаться. Господи, Дьявол, если они сегодня все-таки дойдут до секса, это будет настоящей победой. Но даже если нет — Сукуна все равно не против. Все, что угодно, — лишь бы с Мегуми. Лицо Мегуми тут же меняется, принимая какое-то странное выражение: уголки губ подняты, брови поджаты в явном непонимании происходящего. И черт. Насколько все-таки очаровательно это острое лицо. — Нет, погоди, — сквозь нервный смешок останавливает Мегуми. — Бля, стой, ты реально был бы не против? Что? — Ну да, — мажет Сукуна, продолжая вглядываться в кажущиеся чёрными глаза — зрачок сожрал радужку. Глаза Мегуми тут же распахиваются, в них пробегает что-то болезненное, но такое пленительное, почти испуганное. Он поджимает брови и тихо-тихо, почти шелестом произносит: — Не думал, что ты хочешь… Какой-то шаман и… Блядь. Теперь глаза распахиваются у самого Сукуны. — Стой, Мегуми, — слова вылетают быстрее, чем Сукуна успевает их осознавать. Кажется, что, позволив Мегуми договорить, он разрушит что-то слишком важное. — Я хочу. Ты не «какой-то шаман»… Блядь. Если это ты, то я хочу. Что-то рушится. Сукуне кажется, что они оба. Что, может быть, вместе с этим обваливаются и стены, что они так старательно возводили в начале. — Спасибо. За что Мегуми вообще его благодарит? Но тот уже продолжает: — Но я имел в виду, что… что если ты просто ляжешь и дашь мне сесть на член самому, то я смогу расслабиться. Блядь. — Делай со мной все, что хочешь, — нарочито устало бросает Сукуна. В ответ — тихий смешок, кажущийся в равных степенях ласковым и игривым. Мегуми тут же прикипает к губам, целует напористее и развязнее, чем до этого — кажется, будто с этим диалогом он сбросил все напряжение — и забирается руками под кофту, начиная стягивать ее. Сукуна, конечно же, позволяет ему это сделать. Сукуна позволяет ему все. Стянуть с себя штаны вместе с бельём, уложить на кровать, и это не первый раз, когда Мегуми укладывает его на лопатки — на последних тренировках Мегуми превосходил все ожидания, — но это первый раз, когда Сукуна так жаждет продолжения, когда позволяет себе о продолжении думать. И это лучше любых мечт. Лучше любых возможных реальностей. — Не двигайся, — приказывает Мегуми, и в его хриплом низком голосе проскальзывает столько всего разрушительного. Для сердца Сукуны разрушительного. Все, что удаётся, — лишь безумно ощериться. Сукуне кажется, что он не доживет до конца. А Мегуми стаскивает с себя брюки с нижним бельём. И, когда следом седлает бедра и возвышается над то ли нимбом, то ли грохочущим грозовым небом, когда обдает темнеющим, тяжелым взглядом, полным беснующихся чертей, когда прикипает им к губам и вызывающе дергает уголками губ — Сукуна не представляет, как справиться с нарастающим в груди благоговением. Как ему с таким Мегуми справиться? До пиздеца горячим, властным, жаждущим и при этом до пиздеца аккуратным и мягким. Потому что все касания — бережные, все взгляды, сколько бы чертей в них ни было, все равно… Лю… Блядь. Любящие? Сукуна отмахивает эту мысль: потом, потом, потом. Только не сейчас. Не тогда, когда он так близок к краю пропасти, к которой за Мегуми добровольно следует. И до пиздеца сложно не вгрызться в губы Мегуми своими, не вжаться ладонями в его острые ребра, выбив тихий сорванный выдох. Сукуна же знает, как тот звучит, и это самый восхитительный звук, что он когда-либо слышал. До пиздеца — позволить Мегуми делать все, что он хочет, при этом бездействуя самому, по указанию того же Мегуми. Получив короткий кивок-разрешение, Сукуна привстает, забирается ладонями под майку, жалея, что не раздел Мегуми до приказа не двигаться. До того, как пришлось проклинать себя самого и гребаного Мегуми за худшую пытку в жизни. Худшую и почему-то самую желанную. Майка отлетает куда-то на пол — Сукуна ещё раз смотрит на Мегуми, вопрошая. Хрипит: — Можно? Хрипит так побежденно, словно это — самое главное и самое упоительное поражение. — Да. Сукуна тут же нетерпеливо накрывает губами сосок, на что Мегуми реагирует тихим выдохом, бессознательно сильнее прижимая Сукуну к себе ладонями, размещенными на его спине. Теснее. Ближе. Перспектива задохнуться, горячо обводя языком сосок Фушигуро, уже не кажется настолько ебнутой. Разве что все равно уступает смерти с членом Мегуми в глотке, но это так — детали. Когда Мегуми все же отстраняется, заставляя Сукуну с характерным звуком выпустить изо рта сосок, то слегка подаётся вперед и почти невесомо проезжается по вставшему члену Сукуны, отчего тот непроизвольно дергается. Поэтому Сукуна, опьяненный разрешением, тут же принимается вылизывать Мегуми грудь. Выцеловывает каждую родинку на его сахарной коже, цепляется за острые ребра зубами, преданно зализывает шрамы, о происхождении которых не знает, но так страшно жаждет узнать. И Сукуна скулит, когда слышит доносящийся сверху приглушенный стон, и хрипит сильнее, когда Мегуми мощнее зарывается пальцами ему в волосы, когда оттягивает пряди, запутываясь в макушке окончательно. И Сукуне так ужасно хочется из Мегуми все признаки удовольствия выбить, все судорожные вздохи губами словить, все стоны в собственной глотке на гребаные тысячелетия поселить, все раны заласкать. Хочется сделать так хорошо, что до умопомрачения, до короткого помешательства. Плевать на себя, плевать на член, все болезненнее и невыносимее ноющий, плевать на собственное удовольствие, потому что оно же всегда повязано исключительно на удовольствии Мегуми. Потому что Сукуна существует только рядом с Мегуми. Теперь — даже буквально. — Ляг, — шепчет Мегуми, а произнесенное все равно кажется приказом. Сукуна тут же ложится. И наблюдает за тем, как Мегуми тянется к тумбочке, как достаёт оттуда смазку, как тут же выдавливает ее себе на пальцы, как заводит руку назад… О Дьявол, это лучшее, что Сукуна когда-либо видел. За все тысячи лет. Чувствуя, как рука Мегуми опирается на грудь, Сукуна блокирует желание накрыть ладонь собственной. Ему сказали лежать. Поэтому Сукуна, как бы страшно ни хотел коснуться, будет брать от бездействия все. И он вгрызается взглядом в лицо Мегуми, вгрызается в то, как тот поджимает губы, когда начинает двигать кистью, как прикрывает глаза и стягивает брови друг к другу, как восхитительно, совершенно истинно при этом выглядит. Как с тем, как начинает резче толкаться пальцами, вдруг приоткрывает рот и начинает вбирать им воздух, все судорожнее и судорожнее. И приходится сцепить челюсти, чтобы не дать себе застонать только от одного вида такого Мегуми, чтобы не спугнуть, не отвлечь, чтобы не прервать это неистовое явление. Вдруг резкий стон. Которого Мегуми, кажется, совершенно не стесняется — все-таки, теперь здесь завеса, и нет никакой необходимости себя сдерживать, но тот факт, что Мегуми не сдерживает себя при нем, при Сукуне… тот факт, что он позволяет себе оголять клыки и стонать, пока растягивает себя… Это выше любых возможностей. Выше любых даров за все тысячи лет. Воздух накаляется все сильнее, все ярче, и Мегуми отмирает, тянется вперед и прикипает к губам Сукуны, продолжая себя растягивать и поселяя глухой стон в чужой глотке, и это так упоенно. И целует Мегуми голодно, развязано, влажно. Блядь. Ладони сжимаются в кулаки — Сукуна уверен, что там останутся следы. Мегуми сказал ему не двигаться. Все, что ему позволено — отвечать на поцелуй. Но поцелуй заканчивается так же быстро, как начался, и Мегуми вытаскивает из себя пальцы, и вновь тянется к тумбочке, доставая из неё презерватив, и упаковка тут же летит куда-то на пол. Мгновение. Они сцеплены взглядами. И это кажется самым потрясающим. Самым желанным. В глазах Мегуми — бесы и нежность. В его касаниях — твердость и забота. И, блядь. Блядь. То, как он, прежде, чем раскатать презерватив на члене, проводит вдоль основания пальцем… Хриплый выдох вырывается наружу — Мегуми на это лишь самодовольно ухмыляется. А после — выдавливает смазку распределяет ее по члену. Ещё немного — и Сукуна сойдёт с ума. Если уже не сходит. Позволить Мегуми делать все исключительно самостоятельно — лучший выбор из всех возможных. И Сукуна так благодарен всем богам, всем чертям и Дьяволу за Мегуми. За то, как он вновь опирается рукой о грудь, как раздвигает ноги шире, как другой рукой направляет член… — Позволь мне просто придержать бедра, — хрипит Сукуна. — Хорошо, — хрипит в Мегуми в ответ. И Сукуна касается сильных, рельефных бёдер Мегуми, и сдерживает себя, чтобы с силой не вжаться в них пальцами, и помогает насадиться на член. И тут же опускает руки. Прикрывает глаза, концентрируясь на том, как медленно Мегуми насаживается. Как, когда доходит до упора, сжимается, и, блядь. Ну блядь же. Сукуна стонет. В этот раз громко и совершенно неприкрыто. Хрипло, но почти скрипуче, и Мегуми шипит: — Блядь. — Что? — Мне нравится тебя слышать. Ох. Если Мегуми ещё раз скажет что-то подобное, Сукуна умрет прямо здесь. И Мегуми начинает двигаться. Сначала лишь слегка и неспешно, отчего все под рёбрами начинает выворачиваться, и это настолько приятно, что Сукуна отпускает себя, позволяя вылезать наружу всем хрипам, всем шипениям, матам — всему, что жаждет вырваться. Когда темп нарастает, хрипеть начинает и Мегуми, сначала так же тихо, как и обычно, едва слышно, и Сукуне кажется это чем-то куда более интимным, чем все происходящее. Он открывает глаза. И смотрит. Смотрит. Смотрит. Смотрит на стоящий член с выступающими венками, на поджарый живот, на словно прорисованный рельеф, и ко всему так страшно хочется прикоснуться, и ни к чему нельзя прикасаться. Темп ускоряется. Сукуна смотрит на грудь, к которой хочется припасть и исцеловать каждый атом. Движения становится резче. Смотрит на ключицы, в которых хочется утонуть и никогда более не всплыть на поверхность. И блядь. Сукуна смотрит на лицо, на то, как сорвано дышит открытый рот, как дрожат при этом влажные губы, смотрит, пытаясь отвлечься от мысли о том, насколько сильно хочется в них пропасть, смотрит, как иногда показываются зубы, как срывается громкий стон, так не похожий на все то, что показывал Мегуми до этого. И дразнит тут же: — Не знал, что ты такой громкий. — Мне нравится слышать процесс, — абсолютно заворожено и слегка ослаблено отвечает Мегуми, продолжая сжимать глаза и сжиматься вокруг члена. Господи. Все Боги. О Дьявол. За какие подвиги Сукуне дарован Мегуми? Как он должен был выслужиться, чтобы это сокровище получить? Сокровище. Пожалуй, это самое подходящее слово. Раньше Сукуна посчитал бы его приторным, чем-то пресловутым, странным, даже уродливым. Раньше Сукуна никогда не сталкивался с искрящимся теплом. Раньше Сукуна не знал нежных касаний, не ведал многочасовых разговоров, не находил себе равного не столько по силе, сколько духовно. Раньше Сукуне казалось, что он одинок. А сейчас. Сейчас у Сукуны в руках Сокровище, и это кажется самым подходящим для Мегуми словом. Сейчас Сукуна смотрит на Сокровище и падает. И растворяется. И, кажется, впервые ощущает себя настолько живым. — Тогда давай сдвинемся немного, — бормочет Сукуна, осознавая, как невозможно сухо становится в глотке. И сдвигается. Сдвигается в место, где кровать поскрипывает. Если Мегуми нравится слышать, пусть он слышит все. И Сукуна ползёт взглядом дальше — прикрытые глаза и ворох ресниц, и это так, черт возьми, красиво. И прилипающие ко лбу мраком покрытые волосы, и весь остальной всклокоченный ужас, который оставили пальцы Сукуны, так тщательно зарывавшиеся в пряди. И весь Мегуми — с головы до пят — главный экспонат в Лувре, и во всей личной вселенной Сукуны. И движения становится все быстрее, и Мегуми стонет все громче, и громкий Мегуми — это что-то определённо новое и в той же степени восхитительное. Сукуну ведет. Но вдруг. Вдруг Мегуми нашаривает руками руки Сукуны, хватает те за запястья и опускает себе на бёдра, надавливает так, чтобы удариться телами, хрипит следом: — Двигайся. Блядь. И Сукуна движется. И толкает руками бедра Мегуми вниз, и поднимает их, и опускает вновь, и Мегуми реагирует на это тяжёлыми, почти полыми стонами, потому что воздуха уже не хватает. Когда Сукуна, абсолютно Мегуми опьяненный, выпаливает: — Могу я тебя обнять? То слышит в ответ лишь четкое: — Да. И ещё раз: — Да. И: — Обними меня. И в просьбе столько отчаяния, столько жажды, голода, желания и печали, столько чего-то раскрошившегося, что Сукуна не выдерживает и сцепляет челюсти, чтобы не завыть — под рёбрами одиноко воет душа. Небольшая остановка: Мегуми быстро мажет поцелуем по губам Сукуны и тут же обхватывает его руками. И движения продолжаются, и они быстро возвращают нужный темп, и Мегуми цепляется и проезжает по коже ногтями, и там, наверняка, останутся следы, которыми Сукуна так страшно будет дорожить. Следы-подтверждение: Это было. Его Сокровище было у него в руках. Когда Сукуна с громким стоном кончает, он продолжает двигаться, напрочь о себе забывая. И этот оргазм настолько сильный, что Сукуна закатывает глаза и движения, как бы он не старался, все равно становятся будто затуманенными, но он продолжает двигаться, потому что Мегуми ещё не кончил. — Сукуна, стой, — вдруг тихий выдох. И Сукуна тут же останавливается. Открывает глаза. Пытается отдышаться. Сердце оголтелое бьет измучено, бьет в такт чужому — родному — сердцу. — Мне хорошо, — тут же выпаливает Мегуми, — Правда хорошо, как никогда не было. Но… И чуть тише: — Думаю, я просто не кончу. Что-то с этим рушится, потому что Сукуна не хочет оставлять Мегуми без удовольствия, и, блядь. Блядь. Он не знает, будет ли у них ещё одна подобная возможность. Потому произносит: — Позволь мне попробовать ещё, и, если не получится, я перестану, хорошо? В глазах Мегуми что-то смягчается. — Хорошо. Тогда они меняются местами, Сукуна завязывает использованный презерватив и кидает куда-то на пол к остальным вещам. И подхватывает бедра Мегуми, лежащего навзничь. — Быстрее, — хрипит Мегуми запрокидывая голову. И Сукуна припадёт к бёдрам губами, проводит носом вдоль внутренней части бедра, кусаче целует, тут же зализывая укус, отстраняется и вдруг замирает. — У тебя родинка на лобке? — сквозь тёплую улыбку произносит Сукуна так тихо, будто это самый главный секрет человечества. До ушей доносится тяжелый вздох. И следом недовольно-смущенное: — Блядь, ты можешь просто… — Нет, постой, это мило, — перебивает Сукуна. — Рушит весь твой образ серьёзного парня. — Блядь, Сукун, если ты собрался трепаться, то дай я оденусь, — совершенно беззлобно язвит Мегуми, и это заставляет поднять взгляд. Какой же Мегуми невозможный. — Молчу, — напоследок бросает Сукуна. И следом целует родинку, проступающую сквозь едва отросшие волосы. Проводит языком вдоль основания члена. Обхватывает губами головку. Насаживается. Сверху доносится сорванный громкий стон — лучшая награда из всех возможных. Сукуна начинает двигаться — Мегуми стонет: то несоразмерно громко, то почти беззвучно. В голове мелькает мысль о том, всегда ли Мегуми бреется, учитывая то, что в Японии это в принципе не принято. Сукуна втягивает щеки и чувствует, как длинные пальцы Мегуми зарываются в собственных волосах. Продолжает двигаться. Но оба раза, когда они видели друг друга голыми, Мегуми был бритым, и это. бля. Это дало возможность увидеть эту очаровательную родинку, и… — Сейчас кончу, — звонко выдыхает Мегуми, пытаясь оттянуть Сукуну за волосы. Сукуна, конечно же, на эту дерзость не ведётся. И позволяет Мегуми с почти беззвучным стоном кончить себе в глотку. Выпуская член изо рта, Сукуна тут же поднимает взгляд на Мегуми. Едва сглатывает. Припаивается взглядом к судорожно поднимающейся грудной клетке, к запрокинутой голове и показывающимся дрожащим губам. Благоговение. Но Сукуна не успевает вдоволь насмотреться — его тут же тянут вперед, и он послушно за движением следует. Мегуми целует его. Пробирается языком глубже, и Сукуна прекрасно понимает, для чего тот это делает: ему попросту неловко, что он кончил в рот. Но пусть. Зато Сукуне перепал ещё один поцелуй — так что это в любом случае того стоило. Когда Мегуми отстраняется и придерживает лицо Сукуны дрожащими от наслаждения руками, произносит: — Мерзость. — Не оскорбляй себя, — сквозь смешок отвечает Сукуна. Мегуми закатывает глаза и, улыбаясь, хмыкает. А Сукуна уверен, что он сейчас счастливее любого когда-либо существовавшего.