Громовой барьер

      хэйдзо спускается со священной горы. зачем приходил? — так, ничего особенного: повидался с родственницей-жрицей, узнал о здоровье родни, по привычке пропустил мимо ушей её вздохи об его внешнем виде — зато выслушал всё о беде малышки по имени саю, которая всё никак не может вырасти. «может быть, сама наруками сможет ей помочь», — вздыхает преданная жрица. хэйдзо рассеянно кивает в ответ: даже самый великодушный из сюмацубан никогда не решился бы рискнуть судьбой всей организации, показав девчонку сëгуну. к тому же рост саю — огромное преимущество перед большинством агентов, как и её забавный костюм барсучонка: спрячется — даже днëм не разглядишь.       оттого-то для хэйдзо это всё лишь разговоры, как говорят иной раз, в пользу бедных; а такую роскошь он может позволить себе только при исполнении — ради дела. впрочем, тревоги сестры подкинули пищи для размышлений — уже что-то. теперь можно и попрощаться — нынешних новостей, включая его скуповатые рассказы о службе, обоим хватит ещё надолго.       ступив на землю у подножия, хэйдзо тут же сворачивает в сторону от леса тиндзю: что он там забыл?.. закатное солнце щедро озаряет, почти золотит его густо-красные волосы; только вот сам хэйдзо этого не видит, конечно. не замечает он и того, насколько неровно висят полы его пояса — это куда как менее интересно, чем самая ничтожная зацепка и самый тихий птичий крик в ночи.       тихо, но почти не упуская нот, сиканоин напевает священные гимны — пока никто не слышит. нет, он вовсе не отрицает всеобщей веры в сёгуна; но древние таинственные песнопения, которые оказались вплетены в его обучение искусству боя, — куда более возвышенны, чем весь нынешний порядок вещей. для хэйдзо они воплощают нечто близкое, тайное, светлое.       и едва ли не впервые он чувствует, что хотел бы петь их ради кого-нибудь другого. хотя бы саю.

◘◘◘

      О службе и вправду нечего говорить: что-то — тайна, а что-то — рутина. Когда бы он ни виделся с сестрой — ей от него всякий раз нечего родным передать, кроме привета да горячих объятий. Даже про победу на состязании не рассказывал: ни к чему ему лишнее внимание. Чего доброго, ещё приедут поздравлять — и работа сорвётся, и разместить их всех негде. Места в его комнате — самому мало; зато не переплачиваешь за спальное место, нет соблазна обрастать пожитками.       Вообще же, размышляя о жизни наедине с собой, он всякий раз приходит к тому, что всем доволен. Жалованья хватает, чтобы не лопать варево из участка: хоть и казённое, а душу и тело с него воротит настолько, что какая уж тут экономия. Если что-то лишнее отложил — непременно спустит на очередное расследование. Хватает же всяких щекотливых вопросов, от которых начальство бы только нос поморщило!       Жаловаться, словом, не на что. Работа и вовсе такая, что больше ничего от жизни не надо. Только вот генерал Кудзë Сара — хоть и нечасто её увидишь — всё пристальней глядит на него. Новое выражение упрёка, надо думать, — и Хэйдзо скрепя сердце подшивает отчëты томик за томиком, да ещё в своё личное время… Только вот взгляды эти лишь острее становятся. Будто она про него что-то знает, чего он ещё сам не понял.       А что?.. — наверное, проще и не понимать.

◘◘◘

      Странные нынче стали ночи. То ли луна в окно чаще заглядывать начала, то ли дерево какое дурманное зацвело… — только спать невозможно. Хэйдзо привык, что, лишь голова коснулась подушки, он не открывает глаз до первых лучей; а тут внутри что-то клокочет, рвётся, никак не пускает глубже лёгкой дремоты. И ведь не спрячешься, не выгонишь, не остановишь, — разве что провалишься в самую бездну со странными, тягучими сновиденьями, где каждое будто вся жизнь, только наизнанку.       …На сей раз он не помнит, что видел во сне: только сердце колотится, щëки горят, а перед глазами до сих пор всё плывëт.       — Да чтоб тебя, — ворчит Хэйдзо. — И так завтра в участок ни свет ни заря.       Он переворачивается на спину. Нужно хотя бы сделать так, чтоб сердце перестало штурмовать грудную клетку изнутри — тогда уж нетрудно будет уснуть.       Несколько глубоких вдохов. Всё, как учил старик. Как потом заставила затвердить жизнь.       Клокочущее, сердитое — уползает, прячется, если не навсегда, то хоть на сегодня. Можно перевернуться обратно, взбить подушку (раздобыть бы новую, попышнее!..) да спать себе дальше.       Только вот под подушкой у Хэйдзо — та самая стрела.       Та, что пронзила ему сердце ещё в миг, когда рука стрелка только-только её отпустила.       — …Чтоб тебя, Сиканоин, — ворчит он, прежде чем всё-таки провалиться в беспокойный сон без сновидений.