Громовой барьер

      Хэйдзо сидит на мягкой траве неподалёку от крутого склона. Где-то вдалеке сверкают молнии: отсюда хорошо видно величественный, но бесприютный остров Сэйрай, где бурая от разгула стихии трава качается на сухом жестоком ветру.       Кажется, генерал Кудзё всегда мечтала побывать на фиолетовых диковинных полянах: возможно, даже вместе со всемогущей сёгуном; возможно, даже поговорить и помедитировать там вместе с нею… Впрочем, едва ли Сара могла позволить своим мечтам зайти так далеко, — замечает Хэйдзо, и ему становится жаль её. Не все мечты могут сбыться, да и не всегда это нужно — но зачем же лишать их крыльев? Что заставляет смелую, решительную, преданную родине и высоким идеалам Кудзё Сару так жестоко ограничивать себя в любом удовольствии — даже умозрительном?       Хэйдзо вновь бросает беспокойный взгляд в сторону вечных молний, рассекающих ночной небосвод, и ещё глубже погружается в таинственные мысли.       Не жестокий ли ветер, лишающий всякой надежды, привлекает её?

◘◘◘

      …Сиканоин оборачивается, чувствуя на себе её взгляд.       — Прости, — он поднимается с земли. — Я ведь так и не распаковал еду.       В конце концов, устроить маленькую встречу на уединённом склоне было именно его идеей. Присматривая место, Хэйдзо заодно пришиб тут пару попрыгуний и нашёл заброшенный тайник с кусками оружейной руды и дешёвыми доспехами. Корзинку с припасами тоже принёс Сиканоин: ягодный отвар в термосе, молоко с данго — Сара не ест сладкое, но захотела попробовать этот напиток, узнав, что он понравился сёгуну, — и любимые бутерброды с котлеткой и зелёным салатом. От Сары требовалось лишь добыть большое покрывало, чтобы постелить его поверх травы, и, разумеется, присутствовать самой.       — Я не о том, — морщится Сара. — Просто… сделай это.       От этих простых слов Хэйдзо почему-то цепенеет. Судя по её интонации, речь явно не о еде.       — То есть?..       — То, зачем ты меня позвал. Ещё скажи, что мы здесь ради молока с данго! — с презрением фыркает Сара и устремляет долгий тяжёлый взгляд в сторону Сэйрая, прежде чем вновь посмотреть на Хэйдзо.       «Треклятый остров, разрази его молния!» — восклицает он в мыслях. Похоже, Сэйрай вызывает у генерала Кудзё совсем иные чувства: он вдохновляет её не стремиться к его мрачным красотам, а… нападать на саму себя?       — Я знаю, что это должно рано или поздно произойти, — безучастно бросает Сара. — Лучше рано, чем поздно… И помни, — добавляет она неожиданно низким, глухим, надорванным голосом. — Тэнгу не может родить от человека. Никогда.       «Я знаю», — чуть не срывается с языка, но Хэйдзо вовремя понимает, что она имеет в виду; и это не сулит ничего хорошего.       — Сара, послушай… Ты ведь знаешь, как долго я учился уважать других и владеть собой. Я не…       — Ты ничего не понимаешь, — она сжимает кулаки, и взор её устремляется далеко-далеко. — Я всегда посвящала себя служению, всегда была орудием — и это правильно и справедливо. Я лишь выплачиваю долг за свою спасённую жизнь и не заслуживаю ничего другого… Потому, — мрачно заключает она, пока Сиканоин пытается окончательно поверить своим ушам, — когда, если не сейчас?       Молнии продолжают сверкать над далёким островом — чтоб его! — и на миг Хэйдзо кажется, что стойкая Сара дрожит, будто молодая кленовая ветвь на ветру. Может быть, и не кажется — но к чему это знать?..       — Я правильно понимаю, — медленно вопрошает он, стараясь выиграть время, — что ты требуешь от меня воспользоваться тобой? Но я не хочу… так. Правда не хочу.       — Хватит отпираться, — раздражённо, но всё так же потерянно бросает Сара. — Просто сделай это уже наконец!       Всё ещё поглощённый недоумением, Хэйдзо делает шаг вперёд и крепко обхватывает пальцами запястье Сары. Пульс бьётся часто, и дышит она тоже часто и глубоко — рыдания ли подступают к её горлу, или так звучит безымянное волнение, или… или всё это — единственный возможный для неё способ быть с другими по-настоящему близкой? Отдавать себя без остатка, получать взамен одни лишь требования — даже если устанавливает их она сама…       Похоже, придётся с того и начать.       — Как вам будет угодно, — закатив глаза, чеканит он; и особый приём Сиканоина Хэйдзо враз укладывает обоих на покрывало.

◘◘◘

      «Вот же история, — вертится у него в голове, пока они лежат в тишине под лунными лучами, и его рука всё крепче обнимает живую, тёплую Сару. — Ничего больше не остаётся».       — Раз ты говоришь, что заслуживаешь этого, — собственный голос звучит, будто далёкий вихрь, — так тому и быть.       Преодолев себя — решение есть решение, — он приподнимается, чтобы рывком прижать её к земле и сорвать с приоткрытых уст горький поцелуй… следом ещё один… и ещё.       — Что, нравится?       Руки Сиканоина всё ещё покоятся на её плечах, плавно усиливая хватку. Сара глядит на него с полнейшим изумлением. В её глазах не видно ни отвращения, ни страха: лишь трепет и лёгкая горечь.       — Этого ты хочешь, упрямая тэнгу?       Она всё ещё не отвечает.       — В мои планы ничего подобного не входило, — он проводит последнюю черту, за которой их ожидает ослепительный хаос. — Если хочешь, я остановлюсь… пока ещё можно.       «…уже нет», — почти сразу понимает Хэйдзо, наклоняясь в ответ на молчание ещё за одним поцелуем — долгим, как вечность.

◘◘◘

      Собрав по уголкам памяти всё, что когда-либо знал о таких вещах, Хэйдзо позволяет себе потратить немного времени на скупые, неумелые, грубоватые ласки. В конце концов, «воспользоваться» ведь не означает «истерзать грубым вторжением и тем привести в негодность»… Все эти отвратительные саркастические мысли проносятся в его голове, пока Сара продолжает уходить в себя.       — Получай заслуженное, — парой минут позже объявляет Хэйдзо и резко подаётся вперёд, крепко сжав руками её тело чуть ниже талии. — Упрямая, строптивая тэнгу…       Откровенно говоря, в гробу он видал все эти жестокие фокусы; но за долгое время службы ему удалось слишком хорошо узнать Сару, чтобы понимать: сказанное ею сегодня — абсолютная правда.       Исключительно — впрочем — в её глазах.       Поняв это, он просто решает делать, что хочет. В конце концов, нельзя же что-то использовать без своей выгоды… или удовольствия. А какое удовольствие в том, чтобы причинять незаслуженные мучения?       Для Хэйдзо — решительно никакого.

◘◘◘

      — Больно?       — Нет. Почти приятно, — признаётся она; и пальцы Сиканоина крепче сжимаются над выступающими косточками.       — Этого ли ты заслуживаешь, несносная тэнгу?       — Я заслуживаю лишь наказания, — по её вискам стекают тихие скупые слёзы, а шёпот звучит почти потусторонне.       — Я больше по показаниям, а не по наказаниям, — дружелюбно острит Сиканоин, невзначай переводя дух. — Так что потерпи до конца, как есть.       Всё это безумно странно, думается ему, но над ними — большая луна и мириады мерцающих звёзд, а вокруг ни души. Даже перепуганной вусмерть тэнгу, похоже, здесь нравится. Чего ещё желать?       — С… Сиканоин, — смущённо усмехается Сара, когда до неё наконец доходит; и от её нежного голоса в животе завязывается тугой жгучий узел.       Сëгун всемогущий.       Голова совершенно идёт кругом: только и остаётся, что громко беспомощно охнуть. Даже сострадание, которым всё это время был пропитан воздух, без борьбы уступает место могучему безымянному жару.       — Ты моя упрямая тэнгу, — горячо шепчет Хэйдзо, наклонясь ближе к ней. — Моя милая упрямая тэнгу… Только моя.       …Спустя пару минут всё завершается предельно логичным образом.

◘◘◘

      Под рукой удачно случается та самая корзинка. Хэйдзо достаёт оттуда ароматное махровое полотенце, чтобы вложить его меж бёдер Сары, и падает на покрывало рядом с нею, едва поправив одежду.       Оба молчат, погружаясь во внезапную чистую тишину.       Сара была права, рассеянно думает Сиканоин, прежде чем ненадолго забыться. Этого она действительно заслуживает.

◘◘◘

      — Как ты?.. — негромко спрашивает он.       Сара понемногу отходит от тяжёлого полусна — конечно же, возвращаясь в явь прежней Сарой: разбитой, нетерпеливой, жестокой к себе. Только теперь ей, похоже, ещё тяжелее.       Или нет?       — Ненавижу быть слабой, — цедит она.       Другого бы наверняка разозлили эти слова; но Сиканоин прекрасно понимает её — возможно, лучше всех на этом свете.       — Ты сильнее многих, — тихо, но убеждённо произносит он. — Ты никогда не переставала быть собой: могучей, преданной, с горячим сердцем. Но я и в страшном сне не мог бы представить, что причиню боль прекрасной тэнгу с переломанными крылами.       — Разве бывает иначе? — Сара складывает руки на груди и решительно уклоняется от объятий.       Хэйдзо не спешит оспаривать её слова. Сейчас для неё немыслима идея о том, что близость — любая — может быть приятной, что её не обязательно как-то заслуживать… — и это, увы, совершенно логично.       — Твои крылья могут срастись лучше прежнего, — терпеливо продолжает он, приглаживая её волосы, поправляя маску. — Только иной раз покажется, что их ломают вновь — придётся ведь летать по-другому… Тебе теперь не достанется от меня ни минуты мучений, ни капли презрения, ни тени равнодушия. Ты восхитительна и неповторима, и тобой никто не смеет пользоваться. Всё это я буду повторять тебе, пока ты не поверишь, что заслуживаешь всего.       — Сиканоин Хэйдзо… — по обычаю, произносит она, но теперь эти слова звучат куда глубже: с некрепкой, но всё-таки верой. — Твоя дерзость никогда не уступала твоей добродетели.       — Именно так, Кудзё Сара, — соглашается он, касаясь губами её щеки. — Ты же, в свою очередь, достойна самых искренних и тёплых слов, самых красивых штормовых жемчужин и самых вкусных бутербродов. Потому что ты моя упрямая тэнгу.       Окончив самую долгую и проникновенную в его жизни речь, Сиканоин усаживает поудобнее свою тэнгу, после чего наконец тянется за бутербродами.       — Спасибо, — с деланной неохотой произносит Сара и вдруг тихо спрашивает: — У тебя ведь ещё осталось это новомодное молоко с данго?