Иосиф и Потифар

Сегодня днем я смотрел с крыши, сегодня ночью я буду жечь письма. Камни в моих руках, камни, держащие мир, это не одно и то же; Я мог бы написать эпос, но к чему рисковать камуфляжем? Мог бы взять холст и кисти, но это ничего не меняет. Мог бы сделать шаг назад, я мог бы сделать шаг назад, Но это не то, что мне нужно; нет, это не то, что мне нужно. Это только наши танцы на грани весны... БГ

Иосиф Моя детская способность к видению снов по мере взросления совершенствовалась, иногда приобретая неожиданные формы. Давно еще, незадолго до того дня, когда отец назвал меня взрослым, я понес братьям в поле обед. Тропа лежала через оливковую рощу, узким клином уходящую к морю. Прежде, чем выйти под палящее солнце, я остановился в тени деревьев, у самого края поля, чтобы отдохнуть в ее прохладе, дальше путь станет тяжелее. Я сбросил наплечные сумки с хлебом и прочей снедью на плоский камень, поросший мхом, (до того влажно и прохладно тут было), и прижался спиной к гладкому стволу старой оливы. Отдышавшись, я запрокинул голову и уставился в небо. - Всегда смотри в небо, когда теряешь силы, и они вернутся к тебе, - говорила мать, и это была сущая правда. В ушах смолк шум собственных шагов, утяжеленных весом моей ноши, слух стал ясным, будто я только что вынырнул из воды. Стали четко слышны голоса птиц, жужжание букашек, тихий звон потока, сбегающего по камням ручья… Вскоре я заметил, что из общей гармонии выбивается какой-то отдельный ритм. Он быстрее и резче других. Он вплетается в эту гармонию, но звучит самостоятельно. Я слышу его, как шелест листьев, когда кто-то раскачивает ветви. Я осторожно обошел широкое дерево – таких как я нужно было пятеро, чтобы обхватить его руками – наверняка, (как я надеялся), оставаясь незамеченным. Кем? Я был уверен, что в роще я не один. Кто? Я предпочитал это выяснить раньше, чем кто бы то ни было застанет меня врасплох. Тогда в ближайших кустах мне и открылось впервые, как жарились Джуд с Даном, провалиться бы им в пекло. Еще неделя оставалась до моего тринадцатилетия, а мне казалось – теперь я точно видел всё. Зрелище порвало всё, что я раньше знал в клочья. Но ужаснее всего было то, что, глядя на своих сводных братьев из враждующих ветвей внутри одной семьи, ебущихся, как жеребцы, в кустах на краю рощи, я впервые испытал отчетливое возбуждение. И дело было даже не в братьях, а в самом этом действе. Тело отозвалось помимо воли. Я смотрел во все глаза, и мои глаза запоминали, то, что я видел. Трудно выражать словами, то, что я чувствовал. Абсолютно сокрушенный разум, и разгоряченное, одержавшее над разумом безоговорочную победу, тело. В этот момент безумия я захотел стать к этому причастным. Сын Того-Кто-Боролся-с-Богом, сдался Дьяволу без борьбы… И сердце из груди вырывалось, от страха и от восторга… Принимая во внимание папины хозяйственные интересы, я с детства наблюдал множественные половые акты среди поголовья скота, например, а также: собак, кошек, кур, гусей, волов, верблюдов, карасей… Мне кажется, вокруг меня с самого детства еблось просто всё. А всего в хозяйстве было много, как в Ноевом Ковчеге, да не по паре, а великие тысячи. Однако, я относился к этому действу, как к чему-то просто необходимому, земному. И вдруг мне открылось - насколько это иначе у людей... Хотя оба мои братца были те еще ублюдки, меня поразили страсть и нежность с которыми они сплетались почти вот прямо передо мной на сброшенных наскоро на землю одеждах. И мне хотелось причаститься этого таинства. Я не знал как, но хотелось до дрожи. Не в силах сдвинуться с места, я дождался финала. Джуд тяжело повалился на грудь Дана, и теперь было слышно только их дыхание. Оно заглушило все – и птиц, и звук ручья. Оно звучало, как музыка и будто исходило отовсюду – и с неба, и из-под земли. И от их тел будто поднимался пар, как от разгоряченных бегом жеребцов, и мне казалось, что солнечные лучи становятся тише в этом мареве, в этом эхе улегшейся страсти. Всё движение в мире замедлилось, и все движения его обитателей тоже. Я очнулся только когда Джуд встал в полный рост – тоже медленно. Но мне хватило секунды, чтобы скрыться за толстым древесным стволом прежде, чем он обернется. Теперь меня переполнил пронзающий ужас. Если братья узнают, что я в курсе их маленькой тайны, самое лучшее, что может со мной произойти – они просто быстро меня убьют, прямо здесь и сейчас, а отцу скажут, что меня растерзали дикие звери. Теперь я слышал только собственное дыхание и биение своего сердца. Теперь эти звуки затопили все. И я боялся, что их слышит кто-то кроме меня… Тогда я почти перестал дышать. Но унять стук сердца все равно не мог. Воздух был тяжелым, тягучим, как масло, и его не хватало. Но я боялся вдохнуть полной грудью. Как пораниться на охоте – тогда уже ты сам – жертва… Может от ветра качнулись ветки и сбросили наземь птичье гнездо, может камень стукнул о дно ручья, но сразу после этого звука у меня в глазах потемнело, и последнее о чем я успел подумать, что это хрустнул хворост под ногами братьев, и что когда до меня дотянутся их руки, этот хворост пойдет мне на костер. Я очнулся, когда солнце уже клонилось к закату. Это я определил сразу, как открыл глаза – ветви надо мной были позолочены солнцем, а бледнеющее небо походило на голубой мрамор. Как будто я лежал в оливковой роще. А что я тут делаю? Я нес братьям в поле хлеб… Братьям… Братья! Джуд и Дан! Я вспомнил, чему стал свидетелем и меня снова сковал страх. Однако, лежать и ссать под себя не имело смысла. Я присел и резко сжал ладонями виски от острой боли. Ощупав голову, никаких повреждений не обнаружил. Слава Богу,– это значит, что меня не пиздили, и если выживу, не придется врать отцу где я огреб. Я обернулся через плечо и увидел толстый корень, торчащий из земли. Об него то я, должно быть, и приложился. За моей спиной возвышалась олива, а передо мной – тот самый камень, покрытый мхом. Наверное, поэтому братья и не заметили меня, когда возвращались. Чтобы убедиться, я оглянулся по сторонам, очень пристально оглянулся, и пришел к выводу, что непосредственная опасность миновала. И вот тогда на меня накатил тяжелый и мучительный ханаанский стыд. Стыд за то, что я как женщина упал в обморок, едва не накануне начала своей новой жизни… Хотя, повод, безусловно, был… И вот этот повод вызывал стыд еще больший, чем даже ханаанский. Накануне начала своей новой жизни, я вдруг обнаружил, что мое тело мне больше не принадлежит. Как я могу взять на себя ответственность как взрослый, если не могу отвечать за себя самого, за свои желания… Но ведь желание еще не действие? Нет? И вообще – я не хотел раскрывать эту тайну, я никого не просил раскрывать ее мне! Но она мне открылась. Открылась и стала тяжелым бременем на долгие годы. Я не просил посвящать меня в нее, но стал посвященным. Меня продолжал выжигать стыд. Он хлестко бил по щекам, оставляя горячечный румянец, резал глаза, как луковый корень, выжимающий слезы, держал за ребра, обнаруживая всю мою беспомощность против него. Душа моя горела в Аду, а тело снова предательски устремилось в Рай. Сквозь всепоглощающий стыд я чувствовал новый прилив возбуждения. Меня бросило в жар, да так сильно, что вся одежда на мне промокла насквозь. Однако, страх никуда не делся, немного только поутих. Не убили сразу – уже хорошо. Но нужно было не оставить ни малейшего подозрения и, как ни в чем не бывало, довести дело до конца. А чтобы получилось – «как ни в чем не бывало», требовалось овладеть собой. С этой целью, я скинул одежду под дерево и отправился к ручью. Надо было дойти до братьев по-любому. Если я не приду возникнут подозрения, да и мать я не хотел расстраивать. Отца, конечно, тоже, но перед отцом придется отвечать. Самое сложное - когда дойду… - думал я, зайдя в ручей по колено. Глубже не было. Тогда я лег на каменистое дно, подставляясь холодным стремительным потокам. Как женские волосы, они сплетались в косы, успокаивая прозрачным холодом своим, гладили бедра, гасили адово пламя в груди. Дойти до братьев… Это значит посмотреть в глаза этим двоим… Не могли другого места найти… Но я должен был посмотреть им в глаза, и так посмотреть, что бы у них и мысли не возникло, что я все видел. Я с головой залёг в воду. Вода будто проясняла мысли. Приду я поздно, скорее всего будут недовольны… Возможно, Семион отвесит пару подзатыльников, но это не страшно… Страшно – совсем другое. Я поднялся над водой, жадно глотнув воздух – теперь он стал чист и ясен. Почувствовав легкую дрожь от холода, я вышел на берег. Одежда просохнуть не успела, но выбирать не приходилось. Я надел что было, подхватил сумки и пошел сквозь темнеющее поле. Когда я добрался, братья уже развели костер, и, завидев меня, заорали в десять глоток: - Да неужели! - Вот это неожиданность! - А мы и не ждали! - Как папа? - Я бы на твоем месте, беспокоился – как мама, - огрызнулся я на Рувима, бросая сумки на циновку. - Тебя где носило? - Отец знает где меня носило. Я давно уяснил, что с этими лучше завестись самому – все равно, если не оттаскают за уши, то наговорят гадостей, а когда начинаешь сам, хоть не так обидно. Все остальные мысли и воспоминания я приказал себе забыть. Приказал именем матери. Отца они точно спрашивать не станут… - Есть что сказать отцу? - Скажи ему, что твоя мать родила ему мудака. Братья заржали. Да и похуй. Надо было возвращаться домой. Я выдернул палку с осмоленным концом из целого колчана таких же – это факелы, от волков – поджег ее в пламени костра, и повернул обратно. Джуда и Дана я заметил мельком, на расстоянии друг от друга достаточном, чтобы никому не пришло в голову, что то, что я видел вообще возможно. Получилось! – выдохнул я, ускоряя шаг. Вместе с ночной темнотой на землю спускалась прохлада. Влажные тряпки, свисающие с моих плеч, неприятно холодили тело. Смоляная головка факела медленно оплывала и огонь из ярко рыжего с золотым, становился голубоватым с зеленью, а островок, на котором плясало пламя, так же медленно, но необратимо уменьшался. Где-то в поле завыли волки. Это ничего. Уже видно рощу… Молодой месяц висел так низко, что светом заливало все до самых ближних к полю олив. Огонь был нужен не для света… Вой снова послышался, но уже с другой стороны. Внутри похолодело. Только бы хватило огня… Чем ближе к роще, тем выше и гуще становилась трава – эти пастбища отдыхали для будущих лет. Я потерял тропу в густой траве, но уже совсем рядом были видны деревья, сбросившие солнечное золото с ветвей и сменив его на лунное серебро. Проклятые кроты! Я угодил ногой в кротовую нору и упал в траву. Факел выскользнул из ладони, пламя последний раз встрепенулось и погасло, и я услышал бег. Бег десятков звериных лап. Со всех сторон. Дрожащей рукой я нашарил на поясе нож, достал его из кожаного чехла и резко встал на ноги. Чтобы ни было – опасность лучше встречать стоя. Главное только при этом не обделаться – слева я увидел серую спину, будто отражающую серебристый свет месяца, за мгновение до того, как зверь бросился на меня. Краем глаза, я заметил с десяток пар светящихся тем же светом звериных глаз, и понял, что все мои прежние страхи – пыль по сравнению с ЭТИМ. Ты не чувствуешь ничего – ни голода, ни жажды, ни усталости, ни стыда, ни даже страха. Ничего, кроме неистового желания жить. Ты слышишь каждый шорох, различаешь каждый звук, заостряется зрение, ты чувствуешь запахи – запах голода, запах силы, запах смерти. И не дай Бог им почувствовать запах страха – тебе конец. Нож прошел мимо, скользнув по гладкой шкуре, и зверь свалил меня с ног. Волк был крупный. Я стремительно поднимаюсь, пока мой противник тяжело разворачивает корпус, чтобы броситься снова, когда над черной, как адова пропасть, травой, взмывает огромный пес, тряся бело-пепельной шерстью, и вжимает дикого зверя в землю мощными лапами. А рядом на второго волка уже бросается другой пес – сивый, старый, но бодрый и поджарый Рош – любимый пес отца. Собаки ушли от братьев и шли за мной до самой рощи! Радоваться было рано, волков оставалось не меньше десятка, но с таким подкреплением, шансов стало больше. Четыре пса управились с шестерыми, один волк все-таки попал мне на нож, а остальных собаки отогнали прочь. Рош и его белая сука остались со мной, как я ни старался отправить их обратно. Они не слушали приказов. Тогда я сел на землю и зарылся в густую шерсть на собачьей груди. В ней билось очень храброе сердце. Собаки! Собаки спасли мне жизнь! А родные братья отпустили одного в ночь. Рош прервал мои благодарения ткнувшись носом в тушу убитого мной волка. А что – хорошая идея. Я взвалил свою законную добычу на плечо и, в сопровождении Роша и Нилы, побрел сквозь рощу к дому. У восточных ворот, к которым примыкала роща, туда-сюда расхаживал отец. - О! – сказал он, заметив мое появление в соответствующей компании, - Таки я собирался уже искать тебя с собаками. А это что? Я скинул тело зверя на землю. - Я возвращался от братьев. - И? – отец с интересом осматривал принесенное и с таким же интересом готов был слушать продолжение. - Ну… я задержался… мы давно не виделись… Господи, кому я вру!? Тому, кто развел родного брата на Первородство!? Отец молча уставился на меня, давая понять, что я могу продолжать увереннее. - Я вернулся на закате. В поле – жара. Я задремал у ручья, а проснулся от собачьего лая. Я подумал, что где-то рядом волки. - Почему никого не позвал? Боялся волки разбегутся? Вот это он точно подметил, что говорить. - Отец, ты сам учишь, что через неделю я стану отвечать за свои поступки как мужчина. - Через неделю? – только он умеет так смотреть, будто все уже знает, а слушает мои рассказы просто чтобы поймать меня за язык. - Да, - твердо ответил я, - И чтобы подумали люди, если бы твой сын перед своим совершеннолетием звал на помощь как младенец? - Тогда доведи дело до конца. Я понял о чем он. Свежевать волка мне еще не приходилось, но чего не сделаешь, чтобы сошлись концы с концами. Я провозился полночи там же, у ворот – отец не позволил мне шагнуть за них «с этой дрянью», но шкура ему понравилась. Мясо я скормил собакам… А остатки к утру склюют падальщики… Денек выдался такой, что больше всего хотелось помыться. Этим я и занялся. После омовения я оглядел сброшенную тут же одежду. Следы земли и травяной зелени, рваные дыры от зубов и подтеки крови – вот в этом мне пришлось стать Сыном Заповеди, а совсем не в белом хитоне, который мне должно было надеть неделю спустя. В покоях матери горел огонь, и я не смог пройти мимо – она же не спала из-за меня. - Прости, - я сел на ковер у ее ног и опустил голову ей на колени. Она гладила меня по волосам и едва улыбалась. Она знала больше, чем я рассказал отцу, а он, наверное, уже успел пересказать ей. - Отец тобой гордится… - Думаешь? - Знаю, - отвечала она и по жилам разливался покой. - Отец гордится, а ты не спишь… - Я спала днем, в самую жару, и видела сон… - Расскажи. - Потом расскажу, иди спать, не то уснешь прямо так… Я поцеловал ее, а она меня благословила. Взглянув на свою постель, я вдруг подумал, что, и правда, вчера на рассвете с нее встал ребенок… Но я еще плохо знаю того, кто ляжет в нее сейчас… Благодатная усталость не позволила мне снова пережить в памяти этот день, и Синий Буйвол был милостив ко мне, накрыв глухим облаком сна без сновидений. Отец не любил бездельников, поэтому мое ночное бдение и предшествующее ему путешествие не стали извинением моему позднему сну. Патриарх послал слугу с приказом разбудить меня. Откуда им обоим было знать, что поднять на ноги мое тело и на самом деле меня разбудить - это не одно и то же. За утренней трапезой после обязательной молитвы, глава семейства раздал всем указания в связи с грядущим событием. Дядька Исав, со своим многочисленным семейством уже прорывался караваном сквозь пески, чтобы выпить отцовского вина за мое здоровье. Ничему жизнь не учит. Как бы мой старик не предложил ему еще какую-нибудь сомнительную сделку в обмен на вино. Соображает он быстро и задора не утратил. Всю неделю отец заставлял меня читать кипу разрозненных и, часто противоречащих друг другу пергаментов, относящихся к Завету. Никаких точных указаний к Его выполнению в те времена не существовало, отец жаловался на нехватку времени, а не то бы он сам вывел все положения, но я как-то видел во сне, что случиться это не скоро, и это будет не отец… Чтобы не навлечь на себя отцовский гнев, я прилежно выписывал основные мысли разных Патриархов, в той или иной степени приходящихся нам родственниками, живших в разное время, в разных местах и разными жизнями. Ну это хотя бы не давало мне до поры возвращаться к мыслям о дне своего подлинного совершеннолетия, которым для меня навсегда останется тот день… Исав с домочадцами прибыл вечером, прямо перед праздником. Он всегда казался мне суровым и неприступным, но тут что-то растрогался. Стареет… Приехали братья… Лучшее, что я мог сделать, это обращать на них меньше внимания, и гнать, гнать от себя опасные мысли… Встретившись пару раз взглядом с Иудой, я убедился, что остался вне подозрений – они, слава Господу Саваофу, и не заметили, что их тайна уже известна кому-то кроме них. Дары, поздравления, возлияния и развеселые танцы, что отплясывали и стар и млад, тянулись бесконечно долго. Мне уже хотелось побыть одному, но мать сияла, не сводя с меня глаз, и я старался казаться счастливым. Но вот большинство гостей и домашних отошли, наконец, ко сну, за столом остались несколько братьев, с полдюжины дальних родственников, Исав и папа. Папа был хмелен и весел, а когда он хмелен и весел, он или рассказывает истории о прежних временах, или шутит, или хвастается, а чаще – все это вместе. - Иосиф, иди сюда, сын мой. Я послушно сел рядом с ним на ложе. - Какой разумный он у меня мальчик. Это не спроста. Издалека заходит. Тут какой-то подвох. - Вот кто мне скажет, что такое сделал Патриарх Иаков, чего до него не делал никто и после него никто не сделает? Дальний родственник с одухотворенным лицом произнес: - Ты боролся с Богом! - Это всем известно. Но если Господу будет угодно, Он позволит и другому праведнику снискать Его Благословение. А еще? - Ты родился, ухватившись за пяту своего брата! – вспомнил другой. - Завулон держал мать за пуповину, когда родился, и что с того? А еще? - Ты дал городу Луз имя Вефиль! – выкрикнул третий. - Это верно. Как знать – умру, может и город сменит свое имя, - нарочито печально протянул отец. - А что же тогда? – спросил Исахар. Он вообще не любил долго ломать голову. - Иосиф, может ты знаешь? – обратился отец ко мне. Я, на всякий случай, покосился на уснувшего дядьку, и не долго размышляя, спросил: - Продал миску чечевицы, по самой высокой цене за всю историю торгов?