Дьяволы Парадиза (16+)

Пикап чем-то напоминал жестяную банку шпрот, только набит тот впритык разведчиками. Локти упирались в бока, колени сплетались в тесном клубке, но никто и не жаловался. В теле всё ещё присутствовало ощущение сильной усталости, и ребята с удовольствием расположились в тесноте, изредка похрапывая себе через плечо. А за окном разворачивался пейзаж летнего утра. Хотя вместо конфетно-розовых красок пробуждения, природа будто погружалась в сон: туман пеленой застилал поля, небо затянулось серой дымкой, а редкие деревья, мелькающие вдоль дороги, казались почти усталыми и безжизненными. Леви сидел на переднем пассажирском, облокачивая голову на стекло. Машина подпрыгивала на ухабах, как тот морщился от неприятного стука черепа о твердую поверхность. В машине, полной людьми, капралу было одиноко. Это странное, неестественное одиночество. Полустрах-полугрусть, и оно с каждой проведенной секундой все больше и больше вгрызалось внутрь. Это было что-то вроде усталости, но такую усталость и сон не берет. Из-за тумана на улице жутко темно, но, казалось, если выглянет солнце, то это ничего не исправит. Капралу было все равно: природа, утро, красота этого места — все это казалось настолько далеким, совершенно не имеющим никакого смысла. Внутри по-прежнему оставалась пустота, такая же серая и безжизненная, как этот туман за окном. Когда тот закрывает глаза, пытаясь укрыться от этой тоскливой реальности, то перед собой видит лишь картинки прожитой жизни. Армин не резко, плавно сбавлял скорость, нажимая педаль тормоза. Между тем решается спросить: — Как думаете, если бы Эрвин остался на посту главнокомандующего — сложилось бы всё по-другому? Леви незначительно мотает головой, отвечая краткое: — Черт его знает… А ведь и, правда, могло ли сложиться всё иначе? Возможно. Мы часто стоим на распутье, принимая решения, которые определяют нашу жизнь. Иногда выбираем неверный путь, оступаемся, причиняем боль себе и другим. И тогда груз вины и сожаления ложится на наши плечи, заставляя сомневаться о совершенном. Нынешняя жизнь Парадиза — судьба ли это, или воля других, или промысел божий — вопрос, на который нет однозначного ответа. Верить ли в предопределение, или считать, что они сами творцы своей судьбы — дело каждого. Остается смириться? Или пожалеть? Жалеть о сделанном иногда полезнее, чем о несделанном. Потому что сожаление о содеянном — это возможность для исправления. А сожаление о несделанном — это лишь тень, которая будет преследовать нас всю жизнь, не давая покоя. Леви не решается продолжать этот разговор, вместо этого кивает головой и говорит: — На развилке остановись, дальше сами управимся.

***

Сотня километров уже позади, до лагеря оставалось всего ничего. Газа в баллонах, к сожалению, закончился. Поэтому ребята добирались до катакомб пешком, изредка подначивая немой разговор незначительным: — Эх… сейчас бы мясца зажаренного отведать, да поспать хорошо… — А я бы помылась… — Кто у нас там дежурный по расписанию… Леви плетется впереди, весьма отрешенный и безразличный ко всему, что происходит вокруг. Разговор ребят, их смех, шум ветвей большого дуба — все это проходит мимо. Он не хочет слышать, не хочет вслушиваться в происходящее. Позволяет наступить полному опустошению: руки впрямь опускаются, не в силах больше бороться с реальностью. Она слишком громоздкая и утомительная. В голове — вакуум, где нет ни мыслей, ни желаний. В душе — пропасть, заполненная холодным безразличием. И даже жалость к сделанному и не сделанному угасает, теряя смысл. Остается только пустота, без гнева, без печали, без надежды. — Капитан Леви! Ребята! Где вы были так долго?! Лес миновал, а разведчиков, весьма потрепанных последними событиями, встречал лагерный гул: — Мы уже думали тревогу бить, искать по вашим следам… Лагерь живился, как растревоженный улей, как те наконец увидели, что из чащи леса вырвались несколько «потерянных» разведчиков и капитан. — Да все нормально… — Да, не стоило переживать. Но нам такое вам нужно рассказать! — Оказывается, на острове остался кто-то ещё. Ни за что не угадаете кто… Шок, подобно электрическому разряду, пронзает толпу. Разведка с ужасом замирала, пока Габи рассказывала «чудесную» историю их путешествия по пути в лагерь. Отнюдь ото всех сторон посыпались вопросы: — Да ладно?! — Капитан, это правда?! Леви даже не обратил внимания на поднявшуюся суету. Вопросы, крики, испуганные лица — все это проходило мимо, ничуть ни задевая его сознания. Механически скинув с плеча тяжелый рюкзак и ружье, капрал, погруженный в свой мир ледяной пустоты, скрылся в своей тесной каморке, оставив за собой лишь громкое эхо толчка древесной двери. — Чего это с ним? — Подержали бы тебя пару дней в плену — я бы на тебя посмотрел. — А есть че пожрать?!

***

Наплевав на грязную одежду, на любопытные вопросы и докучающих разведчиков, Леви рухнул со всем бессилием на свой стул, крепко сжимая веки. Что было в этот момент в его голове? Мысли, мысли, мысли. Будто раскаленные клинки, резали мышцы, раздрабливая черепную коробку, добираясь до самых укромных уголков его сознания. Её голос, её лицо, её руки — всё это не забывается, сколько бы времени ни прошло. Эта близость, которая казалась нерушимой, вечной — Леви решает, что эту близость не потерял только он один. Даже не смотря на то, что у нее есть сын. Спустя пятнадцать лет, в треклятых обстоятельствах, капрал узнает, что у Микасы есть сын. — Твою мать. Стопка каких-то ненужных бумаг с остервенением летит в противоположную стену. Он злится. Злится от мучающих его мыслей в голове. Злится на эту жизнь, что в очередной раз подкидывает ему нехилые чувства страданий. Злится на себя. Неужели нельзя просто взять и поговорить? Разве это так сложно? Сложно, а ещё — невозможно, непринципно и непоказательно для капрала. Между ними будто выстроилась стена, сотканная из недосказанности, упущенных возможностей и горького осадка прошлого. Слова, которые когда-то лились свободно, теперь казались лишними, неуместными. Леви не был из тех, кто легко выплескивает свои чувства. Говорить о любви, о боли, о тоске — это было не в правилах капрала. Сдержать все в себе, скрыть свою уязвимость под маской холодного безразличия — вот его стиль. Но эта неопределенность буквально сводила его с ума. А мысль, что Микаса отдана другому — заноза, с кровоточащими ранами, не давала покоя. Поговорить? Один на один высказаться обо всем, что произошло за эти годы? Может быть, потом… когда уже будет поздно… Или забыть всё это, как страшный сон? Любой ценой. А получится ли?

продолжение следует…