Цветы зла

      Кромешная темнота.       Тëмная кромешность.       Хризохватка не знает, как описать это цвет — цвет кошмара.       Самая глубокая беззвëздная ночь, в которой есть участки, чернее которых быть не может.       И они — Хризохватка и ещë кто-то, светлый и совсем как она — направляются в эту бездонность.       Причин не вспоминается, целей не проставлено — она просто крадëтся рядом с кем-то, неслышимо перенося лапы, ничего не задевая хвостом, хоть и задевать нечего, только беспредельную пустоту негативных эмоций…       Нос Хризохватки чувствует сразу сотню запахов, она словно прозревает — и тут же слепнет от сладко-манящего аромата.       А чем ближе точка назначения, тем быстрее колотится сердце, тем интереснее и волнительнее, тем страшнее, непонятнее и туманнее. Она прокладывает новый путь, она первопроходница. Если они узнают, что там, то могут спасти всех.       Она хочет посмотреть, кто идëт рядом с ней, но неожиданно не может отвести взгляда от того, что находится впереди…       Но…       Почему?       Она не может двигать глазами, у неë нет бокового зрения, шея тоже не повинуется приказам мозга — становится резко страшно, хотя сон в какой-то мере преобладает над внешними чувствами, и неутолимое любопытство и ожидание встречи становятся бешено сильными — сильнее с каждым шагом к тому, что скрыто от других, кроме них двоих.       Хризохватки и светлой тени.                   где же ты?             куда пропадают пропавшие при жизни?       Желанный объект, к которому ведëт кошмар, непозволительно близко, а они непозволительно медлят — и за секунду до открытия тайны, в момент страшного напряжения сон взрывается энергией сверхновой.       Разносится на осколки и лоскутки.       Однако даже у проснувшейся Хризохватки кошмар продолжает гулять по крови, вводясь в разум дымом никотина и рассекая всë возможное нейротоксином, передающимся по нервным клеткам сигналами страха — странного и бушующего подобно торнадо в груди и глазах. Однако даже проснувшаяся, Хризохватка не знает, в чëм смысл приснившегося.       Или не хочет знать.       Она оступается, вскочив с моховой подстилки, и будит своим испугом и ранноутренней неуклюжестью Глубоководную и Лохматку — хорошо, что не Гремучку.       Они потягиваются, смотрят вопросительно, но в отличии от серо-асфальтовой рыже-пепельная вскакивает в необузданном возбуждении.       — Уже утро? Тогда мне пора уходить в свой полëт! — удивительно, что от еë громкого свистящего шëпота никто не просыпается; а Хризохватку охватывает неведомая тоска. Словно это последняя их встреча. Словно раньше они для неë что-то значили. — Прощайте, передайте всем другим, чтобы справились со своими предназначениями и не скучали!       Хризохватка с Глубоководной провожают крылатую воительницу в еë поисках подходящего для того, чтобы полететь, места — просто так взлететь не может, потому что не умеет ещë, а на дерево залезать не хочет — потому и выбирает обрыв, нависший над берегом озера. Ступает от пропасти пару шагов назад и — разбегается, врывается в воздух безграничным счастьем в бешеном взвизге, оторвавшись от острого края, и — падает.       Спрыгивает со скалы, если по-простому. Разрезает светлое серое небо, смешивая слабые голубые оттенки с туманными, заслоняет солнце и прячет его — оно так и не появляется после — и из тëмного силуэта превращается в саму себя — бешеную, буйственную, яркую, ураган, сорванный с цепей, ястреба, падающего камнем на дичь, лавину от громкого зова.       Хризохватка смотрит вниз — там, на галечном покрытии земли, лежит вывернутое кошачье тело, и ветерок ерошит тëмно-рыжую шерсть; хочется посмотреть поближе, потому что не верится, что Лохматка всë же умерла; к тому же, если видения Звëздного племени у них индивидуальные, невидимые для других, то и осуществления их видны только для исполнителей, не так ли?..       Значит, Лохматка жива, Лохматка полетела, пусть в подсознании бьëтся настойчивая мысль.       Неужели крылья не раскрылись?       — Я пойду, разбужу остальных, да и ты возвращайся поскорее, — говорит сзади Глубоководная, разворачивается и осторожно уходит в лес, так надоевший со своей весной.       А Хризохватка быстро обегает обрывистые склоны над озером и спускается на берег, бежит к телу Лохматки.       Останавливается рядом, замирая в священном благоговении перед кучкой сломанных костей и — голубой густой жидкости, тëкшей из открытых переломов и ран, заменявшей кровь, на серо-белую гальку, просачиваясь меж еë круглыми камешками.       Для Хризохватки это ещë одно доказательство того, что Лохматка полетела, а вовсе не умерла.       Голубая как мутный небесный жидкость течëт в озеро с воронкой, мгновенно растворяясь в воду кипящим как магма, поражающим своей естественно-кристальной прозрачностью ручейком.       Хризохватка пробует еë на вкус, а затем озëрную воду — и обе обволакивают язык тонкой тающей корочкой соли, ударяя по рецепторам в мозге нейтральной неожиданностью.       Как-то даже… немного странно.       Но, если честно, неважно. Надо успеть попрощаться с другими.       Когда Хризохватка, раздвигая густые перистые папоротники, выбросившие упругие побеги, и ежевичные, в тонких шипах, плети; наблюдая, как всë вокруг раздражает еë на неосознанном уровне; идя и утопая в чëм-то: помимо воздуха есть только мокроватая земля, что марает лапы, но прикосновения вполне ощутимые и реальные, словно неведомые кошачьи призраки трутся своими шкурами о еë бока и ластятся к ней — появляется в лагере, то еë встречают Соснохвостый и Глубоководная, обступив с двух сторон.       — Все разбужены, но пока только просыпаются. Мы решили подождать тебя для прощания, — они отодвигаются, открывая вид на пустую практически поляну, где около кучи с добычей сидит, напряжëнно подогнув лапы и пригинаясь к земле, сверкая безумно искристыми глазами, Звëздное Падение, а, наполовину выйдя из палатки оруженосцев, на него пристально смотрит Гремучка, будто изучая его поведение, будто он птичка в клетке, которая всë никак не запоëт.       Но только в лагерь заходит Хризохватка, то взор еë густых, непроницаемо плотных, золотых глаз переводится на ту, буравя, но при том оставаясь совершенно спокойными.       Ни малейшего колебания моря позолоты.       Воительница пытается понять, что же за силуэты, что за проблески случившегося, что за секрет мелькает всполохами ядовито-жëлтой всеразъедающей кислоты в глазах Гремучки — изучает каждый всплеск эмоций, каждое изменение в оттенках радужки ловит, не упускает ни одного движения зрачка, не совсем осознавая, что просто застыла рядом с туннелем, и все остальные застыли тоже — и, кажется, она почти поймала то неуловимое, что могло дать ответ…                   ну же             ещë чуть-чуть       … но ученица отворачивается, нарушая зрительный контакт, и выскальзывает из палатки.       Хризохватка разочарованно выдыхает и идëт в центр полянки — и в тот же миг тают остальные, словно это был небольшой сдвиг во времени.       — Лохматка уже полетела, просила передать, чтобы вы не скучали, и пожелала вам исполнить свои предназначения. Своë она уже выполнила, — начинает Глубоководная, и миг затихания речи подхватывает еë Хризохватка — как волна поддерживает волну.       — Нам тоже пора исполнять свои задачи, но не прямо сейчас, начнëм в солнцепëк. А пока что, кто знает, вдруг не доведëтся встретиться ещë, — она сглатывает холодный комок, отпускает мысли, ставшие вдруг ватными и бесполезными, и оканчивает. — попрощаемся.                         потерянное заменяется найденным                   более важным             мною       Глубоководная наклоняет голову пред ней, и Хризохватка ответно отзеркаливает еë движение, вкладывая в этот жест всë смятение и уважение; зарывается носом в взъерошенный мех Соснохвостого, закрывая глаза и блаженно улыбаясь — когда открывает, почти видит неидеально белую тень, но та рассыпается на пыль и лепестки прежде, чем успевается еë рассмотреть и понять, не выдумка ли это; преклоняется перед предводителем, опустив взгляд, и оборачивается дальше.       И натыкается на Гремучку, которая попрощалась уже с наставницей.       И чувствует, как воздух кончается — лëгкие мгновенно защемляет, и она едва не заходится в хрипящем кашле.       Надо попрощаться всë равно.       Гремучка берëт инициативу в свои лапы — наклоняет голову, смотря исподлобья, и Хризохватка онемевшим разумом понимает, что надо сделать.       Касается лбом лба ученицы — и ещë сильней, ещë ближе.       А она, оказывается, тëплая, и короткая шëрстка еë мягкая, атласная — и даже похожа на живых котов.       Внезапно встречается взглядом с Гремучкой — их глаза напротив друг друга — та смотрит спокойно, даже без укора и целеустремлëнности, и Хризохватка пытается расслабить свой взор — и уцепляется за тысячи, мириады россыпей прошлого в глазах золотой кошки.       Замирает в этом мгновении.       Ощущает, как в неë втекает нечто неизвестное, яркое и светлое, расползается по венам и наполняет до краëв, даже капает с обода.       Понимает, что не страшно.                   лис не интересует кошачья кровь             стекающая с цветов       С неким нежеланием, ощущением пустоты гремящей и размеренно дышащей под сердцем, Хризохватка разрывает прощание, отходит назад, без возможности сконцентрироваться на разговорах соплемеников; почему-то очень грустно.       А небо над головой мешается с тучами, чем-то походя на озëрную воронку, образуя серое однотонное месиво светлого пепла и прозрачных дождевых капель — и остаëтся в этой форме, накрывая всю эту противную, страшную, жуткую весну тишиной и отсутствием кого-либо живого.       Даже себя Хризохватка уже не чувствует живой.                   ты всë ближе ко мне             мы всегда были близки       — Поохотимся? — резкий вопрос встряхивает и вырывает из оцепенения воительницу, и она оборачивается к спросившему, и кивает положительно Гремучке.       Они вместе ускальзывают в лес — как две змеи разного калибра и вида, сосредоточенные на разном, оставляя остальных наедине со своими мыслями и делами — и почему-то останавливаются на краю продолговатого овражка.       Подозрение мелькает внутри.       Всë в нëм блестит чëрным — и тут же пропадает из поля зрения, а мир крутится, режется и рвëтся на мелкие лоскутки, смешивается в непонятное месиво; Хризохватка замечает, что Гремучке тоже как-то не по себе, и со всех сил пытается удержаться на подкашивающихся лапах, потому что воздействие на организм этого… воздуха? — очень сильно; еë как если бы накачали снотворным и наркотиками. Она пытается отойти от этого места, увлекая хвостом кошку, чьи черты мордочки кажутся обновлëнными и чужими, за собой, и вспоминает, что ей это знакомо.                   то же самое, помнишь?             я прощаю тебя       Еë мутит и шатает, и семицветьем взрывается всë перед глазами, и цветочный аромат в воздухе — смерти и беззвëздной ночи — проявляется всë сильнее, прикрепляется ко всему, что только видит она, въедается под шерсть, проникает в подсознание и непреодолимо вяжется с запахом крови; этот аромат был везде, так как же она его не заметила?..       Тут он едче и насыщенней, и потому ярче, чëтче, заметней.       Медленно всë проходит — реальность принимает устойчивое положение, незнакомка рядом обретает имя — Гремучка — и значение, и положение в памяти Хризохватки, радужные пятна пропадают, и, в целом, всë становится таким, каким было.       Только ученицу лапы не держат — она, сделав несколько шагов, содрогнувшись, падает прямо на землю, пару секунд лежит неподвижно, словно тело не подчиняется ей, и вдруг бьëтся в судорогах, сводящих еë мышцы, распахивает пасть и закрывает, пытаясь вдохнуть кислорода, выпускает когти и дëргается хаотично; Хризохватка не знает, что делать, но, к счастью, долго это не длится — Гремучка застывает на земле мгновенно ослабевшей, и тогда воительница ложится рядом с ней, прижимается к ней боком и мурлычет тихо что-то.       Вместе они поднимаются — Гремучка — опираясь на Хризохватку, и идут прочь от оврага, от отравленного чем-то участка леса. Вскоре золотистая кошка отрывается от опоры и шагает сама, непоколебимая под внимательным взглядом рядом идущей.       — Мы не охотиться пришли, — отмечает Хризохватка, и ей молча кивают.       — Мы пришли поговорить.       Гремучка останавливается, и Хризохватка, немного ушедшая вперëд, поворачивается к ней.                   океан бушует, землетрясение вызывает цунами             оно задевает одних и неизвестно другим       — Я помню то, что случилось. Я видела, что случилось. И за нами наступит конец — точнее, за тобой, — Хризохватка слушает, пытается вникнуть, но растворяется в колком, беспричинно тихом голосе Гремучки, так напоминающем стук гальки о гальку, скрип сосновых иголок и мягко тающие воздушные клубы сахарной ваты. — Я не знаю, что со Звëздным племенем, но знаю, что она не там. Она не может быть там, да и другие тоже. И так же я знаю, что вина на тебе — и вина, и благословение. Ты вроде бы всем и помогла — и всех убила, собственнолапно. Хотя, начали это вы, не только ты одна. В любом случае, нам отсюда не выбраться. Что ты предлагаешь делать, чтобы исправить случившееся?       После нескольких минут обдумывания Хризохватка изгибает уголки губ в искренней, сияющей кристальностью улыбке и говорит:       — А что было бы, не сделай я то, что сделала, что бы это ни было?       — Было бы всë так, как было, Хризи, надеюсь, хоть это ты помнишь. Страшно и страшно. Всë пришло бы к несчастливому концу.       — Значит, я сделала всë спокойней, потому что они, я, ты — мы теперь не чувствуем страха, так ведь? — воительница и сама не знает точно, что именно говорит — слова просто выплывают из неë, преобразуются в кинжалы да клинки и рассыпаются деформированными. — Я не помню того, что помнишь ты, я помню многое до и многое после, но не всë. Я многое не понимаю даже после твоих слов, но я в этом и не нуждаюсь. Надо просто выполнить предназначение и всë.       Гремучка молниеносно впадает в приглушенную злость — это видно в недружелюбном оскале, прижатых к затылку ушах, мечущемуся хвосту — она подскальзывает ближе, не шевельнув ни единой полоски травы.       — Последнее пророчество с того света, да? Ты не чувствуешь, что всë пустеет, что становится одиноко, точно так же, как когда пропадали наши соплеменники, один за другим, по одиночке или целыми патрулями, точно, абсолютно так же, когда мы потеряли связь со всеми племенами, включая Звëздное? Это не просто так, но это трудно понять — воздействие невероятно сильно, даже на меня действует — тем более на меня действует. Может, я несу сейчас бред своих отравленных мозгов, может, всë то, что я стала забывать, существовало на самом деле, всë то, что я помню — выдумка моего воспалëнного разума, но, запомни раз и навсегда — мне больше нравилось то, что было до того, как ты и она совершили такой детский, такой глупый поступок. Теперь ничего не понять, и всë бежит с бешеной скоростью.       Гремучка говорит — а всë раздваивается: внутри и снаружи, мир, реальность, всë, что Хризохватка видит и всë, что чувствует — и всë, что слышит; из тьмы в одном огромном расколе доносится шëпот, делящийся на сплетения тихого и чуть погромче; Гремучка говорит — а еë практически не слышно, но звук еë речи идеально сплетается с голосами из трещины; Гремучка говорит — а Хризохватка не боится еë, не опасается, не зацикливается на еë яростном испепеляющем взгляде, не обращает внимания на гнев кошки.       — Остаëтся только наблюдать за тем, что происходит, зная, что и твой конец близок, совсем рядом, вот тут, за ближайшим деревом — и я никак воспротивиться этому не могу, и всë, что я могу — это говорить тебе и говорить, что ты убийца всех нас, что ты идиотка, Хризи, вы обе. Передай ей мои слова, когда вы встретитесь без понятия где. Надеюсь, после мы не увидимся, вы по своим делам, я по своим, но вы испортили мне жизнь — это тоже передай. Я знала, что мир — неустойчивая чертовщина, но чтобы какие-то две молодые воительницы смогли изломать его за одну ночь — это уже чересчур. Когда ты всë вспомнишь — помучайся, пожалуйста, хотя бы немного, ты заслужила.       Сбоку виднеется белая тень, и Хризохватка оборачивается на неë, а когда та пропадает неопознанной, поворачивается к Гремучке — та уже скрывается в противоположных кустах.       Она идëт, следуя за кончиком металлически-золотого хвоста, идëт, не отрывая взгляда от пути ученицы — и находит еë рядом с тем самым оврагом. И не подходит ближе.       А Гремучка срывается с его невысокого края, и, шатаясь и дрожа, с последних сил поднимается на лапы — и толстые длинные змеи со дна окутывают еë, сдавливают в объятьях своих колец, вонзают клыки и пускают по венам свой яд, шипят, высовывая раздвоенные чëрные языки; одна обвивает шею и кладëт свою голову на макушку ученицы, другая движется по лапе, третья сжимает рëбра, и слышится хруст, и ещë одна переплетается с остальными, издавая резкими подëргиваниями своего хвоста трескучие звуки — гремучка, как символично.       И гремучка закрывает глаза Гремучке.       Когда змеиная кошка опадает вниз, тогда Хризохватка уходит, не оборачиваясь, не думая, ощущая чьи-то шаги сзади.       Солнца не видно, но, судя по всему, совсем скоро будет солнцепëк — неужели они так долго проговорили?       Наверное, изучать воронку будет ещë дольше —

она ошибается почти так же,

как и когда согласилась на еë предложение