В тени чужих желаний

      Я перегибаюсь через край подоконника, ставлю локти на твердую поверхность и устремляю взгляд вдаль, пытаясь найти в гуще деревьев черную копну волос.       Я делаю так каждый раз, когда кто-то из них уходит в лес. Я боюсь. Но боюсь вовсе не диких зверей, которые обитают там, нет. Я боюсь людей.       И вот я жду, но в течение уже двух часов в серой, унылой картине леса никто не мелькает. Разве что… только белое пушистое пятно, которое я никак не могу разглядеть.       Носится между деревьями — юркая зверюга — будто кого-то дразнит.       В последнее время наша жизнь превратилась в кромешную тьму, поэтому мои сестры делают все, чтобы осветить нам путь. Сегодня очередь нашей старшей сестры — Вахиды.       Сейчас она там, в сердце леса, плывет над промерзлой землей и ставит защитные барьеры, скрывающие нас от людских взглядов.       Меня почти трясет, когда большая стрелка часов над моей головой проходит лишнюю минуту. Внутри поднимается волна паники. Вахида никогда не опаздывает. Вахида никогда не попадается. Вахида никогда не дает повода бояться за нее. Мои ногти скребут отвалившийся лак на деревянном подоконнике, как скребет ребра паника, стремительно растущая внутри меня.       На мое плечо ложится чья-то сухая рука, я вскрикиваю от неожиданности и затем смеряю суровым взглядом искрящиеся голубым светом глаза второй старшей сестры — Лю́ции.       — Ты же знаешь, — едва сдерживая улыбку, говорит мне она. — Вахида всегда возвращается, — несмотря на то, что на ее лице все еще цветет улыбка, ее тон кажется мне каким-то слишком уж отстраненным. Будто ее раздражает это. Я щурюсь и сбрасываю хрупкую руку. Та даже не морщится, как я ожидала, — на ее коже еще не прошли следы колючего мороза. Дело в том, что в последний ее обход погода обошлась с ней слишком уж сурово. Мы живем на окраине королевства Негу, которое само по себе находится на севере, поэтому на его территории очень мало мест, где действительно тепло. Лето здесь прохладное, а зима совсем уж жестока. Это идеальное место для того, чтобы спрятаться от людей. Они редко захаживают сюда, потому что, как и мы, боятся леса — и правильно боятся. А мы боимся их.       Мой взгляд снова впивается в круглое светлое лицо сестры. Ее ясные голубые глаза напоминают мне поверхность замерзшей речки, в кристаллах льда которой отражаются лучи ещё не разогревшего поверхность земли, недавно взошедшего солнца, а кожа кажется почти прозрачной, тем самым вызывая внутренние споры относительно того, могу ли я назвать этот чудный оттенок благородным алебастровым цветом. Как только лучи касаются ее лица, она будто отражает их и рассеивает вокруг себя. Люция обладает самой шикарной улыбкой. Она это знает, поэтому часто пользуется этим, обнажая свои белые ровные зубы, будто в оскале. У нее, как и у всех нас, иссиня-черные волосы, незатейливо заколотые на затылке. Мама часто ругает ее за эту прическу, раз за разом талдыча ей, что нам нельзя убирать их. Та лишь картинно закатывает глаза и удаляется. У них вообще всю жизнь непрекращающиеся споры по поводу волос Люции. Когда она была младше, несмотря на известный запрет, обрезала их по самые лопатки, за что ей крупно влетело. И вот, с тех пор прошло уже много лет — прежний конфликт по поводу длины был давно исчерпан, но волосы у нее у нее так особо и не выросли, что, безусловно, давало нашей матери повод ещё раз напомнить ей о том, какую же ошибку она тогда совершила, преступив установленные правила.       — Вахида всегда возвращается, — снова повторяет она, будто я в первый раз не услышала. Мне начинает казаться, что она повторяет это скорее для себя, чем для меня, но я понимаю, что ошибаюсь, когда сестра говорит: — Она уже вернулась.       Мои глаза широко раскрываются, и я не понимаю, то ли в них плещется возмущение, то ли невероятное облегчение. Люция, тоже, видимо, не понимает, поэтому в конце концов из её уст вырывается фраза:       — Сидит на крыльце, стряхивает снег с сапог.       Я медленно встаю, будто всем своим видом показываю, что совсем не оскорбилась ее поведением — ведь она делает так всегда, и, казалось, мне следовало бы уже привыкнуть к этому, но я ведусь на это снова и снова. Сестра провожает меня внимательным взглядом, будто только и ждет, когда я сорвусь с места, а она, словно хищник, рванет вслед за мной. Но Люция терпеливо разглаживает складки на платье, и я ненароком взглянув на это, перевожу своё внимание на подметающий пол подол и тут же срываюсь с места. И ветер, врывающийся через открытое окно и треплющий шелковое желтое платье Люции, только подгоняет меня.       Ей-богу не понимаю, почему она раз за разом приходит сюда ко мне и раз за разом говорит одни и те же слова. Поход в лес — совсем не шутка. Я уверена, что и Люция не настолько глупа, чтобы не знать этого. Ведь она тоже там была, тоже видела, что творится за его пределами.       Может, хочет успокоиться рядом со мной, но не признает этого, а может просто хочет поиздеваться надо мной.       В конце концов, я скрываюсь за дверью комнаты, напоследок ловя взглядом резко переменившееся лицо Люции, — показалось что ли? — едва не врезаюсь в стену от удивления, оправляюсь и бегу на крыльцо. Я знаю, что на мне лишь тонкое черное платье, знаю, что там мороз, способный поранить даже самые крепкие руки, но я все равно пробегаю мимо теплого пальто и заворачиваю за угол — прямо в лапы суровой зимы. Мне нужно ее видеть. Нужно знать, что она в порядке.       Прежде чем пальцы касаются ледяной железной ручки, старая скрипучая дверь вздрагивает и открывается. На пороге появляется она. Черты ее лица размыты, и я не понимаю, то ли в моих глазах стоят слезы, то ли она все еще объята лесным туманом.       Проходит пару мгновений с того момента, как Вахида замечает меня. На ее тонких красных губах начинает играть плутовская ухмылка, раскосые глаза внимательно вглядываются в мое лицо. Она вся подбирается, будто видит равную себе по силе, расправляет плечи, и я уверена, не будь я ниже ее на голову, она бы подняла подбородок. В конце концов Вахида делает шаг в гостиную и прижимает меня к своей груди. Я вдыхаю тонкий аромат елового леса с примесью сирени и чувствую, как душившая меня паника отнимает руки от шеи.       Я понимаю, что время наших объятий давным давно истекло, но не отпускаю ее, будто все еще пытаюсь убедиться, что ее никто не утащил и что она не замерзла насмерть. Так как я не слишком тороплюсь разомкнуть руки, она отстраняется первой — мягко отрывает мои запястья от своей талии и вскидывает голову на Люцию, стоящую позади меня.       — Нужно было тебе опять донимать ее? Ты ведь знаешь, как она переживает, — спрашивает ее Вахида.       В ее голосе не слышится злобы или укора, но Люция все равно перестает улыбаться — я чувствую спиной, как повеяло холодом. Я даже не обращаю внимания на покровительственный тон Вахиды — так это было неожиданно. Оборачиваюсь и молюсь, чтобы они сейчас не схлестнулись.       — А ты могла бы выйти там же, где вошла? — парирует Люция и скрещивает руки на груди, будто пытается обороняться. На деле же она атакует. Из голубых глаз пропадает прежнее веселье, и появляется нечто такое, что заставляет радость от прихода сестры мгновенно упорхнуть. — Ты ведь знаешь, как она переживает.       Ее глаза — льдинки, пронзающие тело соперницы. Люция всегда такая, но лишь с Вахидой. Лишь ее она вечно пытается подцепить, спровоцировать. И я никак не пойму, то ли она серьезна, то ли просто ее это забавляет.       Из уст Вахиды вырывается судорожный вздох — только сейчас я замечаю, что ее фиалковые глаза потускнели, а скулы осунулись.       — Не думаю, что могла бы выполнить твою просьбу, — отмахивается сестра и тяжело плюхается в кресло. Даже уставшая, она держит себя в руках — распрямляет спину, властно кладет руки на подлокотники, вцепившись длинными черными ногтями в обивку, и закидывает ногу на ногу.       Люция не теряет бесстрастного выражения лица, будто ждет, когда разгорится спор; старшая сестра не позволяет этому случиться — сурово сверлит ее взглядом своих фиалковых глаз. Но Люция не унимается:       — Ну конечно, зачем же думать о других.       Вахида смеряет ее взглядом из-под ресниц. И этот взгляд излучает спокойствие настолько древнее, что мне иногда даже становится страшно смотреть на нее.       — Хватит, — чужая рука ложится на плечо Люции и слегка сжимает ее. — Вахиде нужно отдохнуть, — ее голос тихий, как морские волны.       Магия ее успокаивающего тона действует на Люцию, потому как та мгновенно гаснет, будто спичка на ветру. Но руку ее все-таки сбрасывает. Это Эсен. Самая младшая из сестер. Ей всего-навсего недавно исполнилось шестнадцать, а она уже почти превзошла по силе Вахиду. Почти.       — Мама ждет нас на обед, — тихо, но твердо говорит Эсен. Ее мелодичный голос отражается от моих ребер и расплывается по всему телу приятным теплом. Она вскидывает взгляд и на меня, дергает бровью и кивает головой в сторону второй гостиной. Я тут же понимаю ее намек, слегка киваю Вахиде, взгляд которой упорно сосредоточен на тускнеющей лампе, и иду за двумя сестрами.       Дом у нас огромный. Раньше здесь было много людей, теперь же — только мы. Я тонко вздыхаю и перевожу взгляд на Эсен, которая сначала почтительно кланяется Вахиде и только затем закрывает дверь, чтобы разговоры не тревожили утомившуюся сестру.       — Сегодня на обед утка, — докладывает девушка.       Я вскидываю брови: неужели ни слова про эту ситуацию? Ни для кого здесь не ново, что Люция грызется со старшей по любому поводу, но все вокруг вечно отчитывают ее так, будто она тут же перестанет это делать. Это всегда будет частью ее сущности, и она едва ли готова расстаться с ней из-за упреков.       Но в этот раз Эсен промолчала. Это меня насторожило, заставило только что ушедшую панику снова взобраться вверх по горлу и сдавить его что есть силы.       Мы останавливаемся рядом с накрытым столом и садимся на свои места. Ни сантиметра влево, ни сантиметра вправо. Деревянный стол, накрытый белоснежной скатертью, ломится от разнообразных вкусностей, и у меня сразу же появляется слюна во рту, но я лишь веду носом, чтобы уловить ароматный запах и кладу оледеневшие пальцы на колени. Нам не позволено есть, пока не соберется вся семья. Это, конечно, не касается тех, кто только-только покинул лес, поэтому Вахиде делают скидку и уносят еду в ее комнату. Она живет на самом верху, на третьем этаже. И я даже не представляю, как ей тяжело волочить свои ноги так высоко. Она, скорее всего, тоже, поэтому чаще всего просто плюхается в гостиной и пару минут пялится в пустоту.       — Сегодня никак что-то в лесу сдохло, раз ты такая тихая? — интересуется Люция у Эсен. Видимо, тоже заметила, что она необычно себя ведет.       Я не особо надеюсь на честный ответ, но Эсен все же говорит:       — Нелестные новости, — ее тон сух, как пожелтевшие осенние листья.       Я сжимаю губы, когда в гостиную выходит мама. Под ее глазами улеглись глубокие синяки, скулы осунулись, руки безвольно висят по бокам, а несобранные волосы потускнели. Я с ужасом впиваюсь глазами в показавшийся на ее макушке светлый волосок. Седина?       Она садится, слабо улыбается нам и поднимает взгляд на дверь, ожидая, когда к нам присоединятся остальные члены семьи.       Нервный комок внутри меня все растет и растет, сбивается в настоящий колтун и все катится, катится.       Чтобы хоть как-то ослабить нервную дрожь, я снова поднимаю свой взгляд на маму.       Они с Вахидой так похожи. Мама является обладательницей тех же глаз, только их цвет больше напоминает мне неограненный аметист с вкрапинками сразу нескольких цветов: голубого, черного и синего. Те же шикарные длинные волосы, которые способны стремительно расти только у нее и у старшей. Та же походка и осанка. Они будто две тени одного человека. Будто близнецы. Обе молодые и крепкие телом — на вид едва ли не мои ровесницы.       Над нами удушливой петлей висит тишина. Только сейчас я замечаю, что Люция, которая всего несколько минут назад была готова идти в разнос, поджала губы и неторопливо начала перебирать пальцами высокий воротник платья. Можно было бы подумать, что это лишь знак смирения — это далеко не так.       Меня так и подмывает задать вопрос, но я держусь изо всех сил до тех пор, пока дверь не открывается и не впускает внутрь еще двух людей — Резана и Тамию.       Нахождение здесь первого меня успокаивает, потому как тот, протиснувшись мимо меня, ободряюще сжимает мое плечо, будто готовит к тому, что мои глаза сейчас узрят, а лицо второй — наводит леденящий ужас. То, как она ободряюще улыбается мне и проскальзывает к своему месту, словно это все — только мое видение, делает ситуацию еще кошмарней.       Как только ледяные искры волной проносятся по позвоночнику и ныряют в низ живота, я резко встаю и перевожу растерянный взгляд на мать.       — Сядь, — она мне и рта не дает раскрыть.       Мой взгляд снова шарит по рваным ранам на ее красивом, вытянутом лице, будто бы чем пристальней я буду смотреть, тем быстрее неровные края начнут срастаться. Тамия не плачет, в ее глазах ни тени сожаления, боли и чего-либо еще. Ее взгляд больших глаз цвета стали прямой и острый, как лезвие ее охотничьего ножа. Она не говорит ни слова, просто молча садится на свой стул, испещренный порезами — когда мама не видит, она ковыряет его ножом.       Теперь все в сборе: мама во главе стола, хмурая Люция по правую руку от нее, Резан, Эсен, я и Тамия. Не хватает только Вахиды по левую сторону от мамы. Вот и все, что осталось от нас.       Я держу язык за зубами. Жду пока мама заговорит первой. Но она молча обвивает нас тусклым взглядом и кривит рот. Ведь я знаю, что это значит. Знаю, что сейчас все намного серьезней. И я боюсь. Боюсь, что мама тут же вскочит и своим тихим, убитым голосом велит нам бежать из этого места.       Однако вопреки моим страхам, мама вздыхает и, глядя Люции куда-то в макушку, проговаривает:       — Люди короля близко. Они шарят по лесу все чаще и чаще, потому что знают, что мы где-то недалеко. Один из них прорвал барьер в южной части нашей территории и увидел Тамию, — она кивает на девушку. И все за столом оборачиваются к ней, будто не разглядели, когда Тамия только-только вошла. Я ожидаю, что названная начнет закрывать свой новообретенный шрам, но та даже не дергается.       Следом за восхищением меня сразу же одолевает замешательство. Мама сказала, что барьер был прорван, а это значит, что он недостаточно силен. Значит ли это, что наши силы на исходе и нам пора уходить? Я мотаю головой и прикрываю глаза, стараясь думать рационально. Всего лишь маленькая брешь, не так ли? Тамия жива. Брешь можно залатать. Наши владения достаточно хорошо укутаны суровым лесом.       — Я разорвала его в клочья, — гордо отвечает Тамия, сверкнув глазами. Она сказала это так порывисто, будто ждала момента, чтобы наконец это выпалить. — Ему не повезло, что со мной был мой верный друг, — и клацает руками по ножнам, закрепленным на ее поясе.       Я вздрагиваю.       — Никакого оружия за столом, леди, — одергивает ее мать и кивком велит снять ножны с пояса и швырнуть в дальний угол, где пылится многочисленное разнообразие клинков, мечей, сабель и боги еще знают чего.       Тамия подчиняется не без колкого взгляда.       — Вы знаете, что это значит.       — Что люди — жалкие трусы? — цедит Люция, сверкнув глазами.       — Что наших сил недостаточно, — сурово отвечает ей мама. — Как только Вахида отдохнет, мы проведем собрание и решим, что нам делать.       — А что тут решать, — пожимает плечами Резан и заводит руки за голову. — Если слишком опасно — уйдем.       — Нет, — возражает Люция одновременно с Тамией. Глаза сестер темнеют. — Если ты готов бежать, как убежал из замка, то валяй. Я бежать не собираюсь. Я не жалкая трусиха.       Резан открывает рот и выпрямляется, молча проглатывая неожиданный удар под дых.       — Осторожнее со словами, — рычит Тамия, инстинктивно цепляясь за пояс своих штанов. Обхватывая пальцами то место, где раньше был кинжал.       Я вижу, как щеки Люции краснеют, но выражение ее лица все еще остается бесстрастным.       — Хватит спорить, — слышится позади меня.       Сестры замолкают и направляют свой колючий взгляд на Вахиду, стоящую за моей спиной. Она складывает руки на резную спинку моего деревянного стула и опирается на нее. Я выпрямляю спину и опускаю голову, чувствуя макушкой ее опаляющий взор.       — Если нужно будет уйти, мы уйдем, — ее голос тверд, а тон не терпит препирательств.       Видя, что никто спорить с ней не собирается, Вахида вальяжно обходит меня, скользнув пальцами по моей руке, и садится рядом с матерью. Не глядя на остальных, она медленно закатывает рукава своей черной блузки и приступает к еде. Мы смотрим на нее в оцепенении. Мама, будто принимая ее позицию, молча кивает и присоединяется к трапезе.       — Ты бы отдохнула побольше, — тихо говорит мама Вахиде, прорезая образовавшуюся тишину.       Пока наши лица вытягиваются в недоумении, Эсен нерешительно приступает к ковырянию своей пищи.       — Как вы можете быть такими спокойными, — шипит Люция, озвучивая мои мысли слово в слово. — Наши предки воздвигли наш дом. Это наша крепость. Только скажи слово, и мы объединим свои силы, чтобы навсегда выгнать людей с нашей территории.       Мы можем убить короля!       Вахида резко поворачивает к ней голову:       — Это слишком опасно. Мы не станем этого делать. Мы либо уйдем отсюда…       — Либо что? — интересуется Люция. — Либо просидим здесь, как крысы подпольные, пока не придет еще кто-нибудь, не вторгнется в наши земли и не перережет горло нам всем? Пока нас совсем-совсем не истребят?       Глаза Тамии расширяются:       — Нет уж, увольте. Я спокойно сидеть не собираюсь. Что толку? — пожимает плечами. — Нас все равно поймают.       — Тамия, не лезь, — рявкает на нее Резан. И Тамия резко разворачивается к нему с пылающим взором.       — Если мы убежим, то чем мы лучше трусливых людишек, которые… — не унимается Люция.       — Не смей, Люция! — мама кидает на сестру бешеный взгляд, — Ты не имеешь никакого…       Вахида накрывает своей тонкой рукой плечо мамы, и последняя успокаивается, съедая конец предложения.       — Дом там, где семья, — шепчет она. — Мы не станем вредить людям.       — Даже если они вредят нам, — тихо спрашивает Тамия. Поднимает взгляд на Вахиду, — будем подчиняться им?       — Поговорим об этом позже, — отрезает Вахида.       Резан красноречиво смотрит на меня, будто предупреждая, чтоб я не сморозила глупость. Но, к его несчастью, я все еще хочу выразить свое недовольство, поэтому, отведя глаза от его беззвучной мольбы, открываю рот.       — Если доживем, — резко бросает Люция, снова прерывая меня.       — Люция, — шипит мама. — я не потерплю неповиновения. Еще одно слово, и — сама знаешь.       Люция, игнорируя ее тон, неторопливо закатывает рукав, обнажая испещренную шрамами руку. Мои глаза округляются: это мама ее так, что ли? Я пристально смотрю на белесые царапины, перекрывающие друг друга, и размышляю, почему они не излечились.       Вахида снова сжимает мамину руку в поддержке. А я отталкиваю свою утку — после всех этих разговоров и созерцания раненого лица Тамии есть мне совсем не хочется. Я прекрасно понимаю, что раны заживут, и, возможно, даже шрама не останется (хотя после увиденных шрамов на руке Люции, я уже не так уверена), но страх за нее и всех нас все равно шевелится внутри, как назойливый червь в яблоке.       Ассоциации в моей голове окончательно выгоняют всякий аппетит, поэтому я молча складываю руки на стол, что крайне невежливо, и жду, пока остальные прикончат свою еду.       Все те, кто желает уйти из дома, едят нарочито медленно, будто уже обдумывают, что возьмут с собой и куда пойдут. Меня это дико раздражает, как и Люцию, тоже бросившую свою еду и теперь сурово смотрящую на Вахиду. Та, будто не замечая, что сестра сверлит в ней дырку глазами, молча ковыряет вилкой овощи. Мама вскидывает глаза на Люцию. Вид у нее такой, будто она готова надавать ей (а заодно и мне) подзатыльников за то, что та ничего не ест. Но она молчит, как молчим и мы.       Наша маленькая игра в гляделки становится всеобщей: мама следит за выражением лица и тарелками каждого; Тамия царапает своей вилкой кожицу утки и стреляет глазами в маму; Резан жует стручковую фасоль и поглядывает на меня, посылая какие-то неведомые сигналы, которые я упорно игнорирую; Люция гневно смотрит на Вахиду; последняя же неотрывно наблюдает за исчезающей едой на своей тарелке, словно это самое интересное занятие на свете. Мы с Эсен благоразумно молчим и периодически бросаем взгляды то на одних, то на других. Короче говоря, два лагеря.       Напряженная тишина и гляделки уже надоедают мне, но встать я не могу — то же правило, что и с началом трапезы. И когда мои нервы начинают напоминать натянутые струны, которые вот-вот лопнут, если я встречусь глазами с Резаном, Вахида медленно отодвигает стул и, тихо поблагодарив маму, движется в сторону гостиной. Вслед за ней устремляется Люция, не так элегантно и бесшумно, как Вахида — отодвинув стул с тяжелым скрипом и взмахнув волосами.       Следующей встаю я, но вскочивший со своего места Резан давит мне на плечи, и я опять плюхаюсь в стул.       — Без глупостей только, — шипит он мне в ухо.       Я возмущенно фыркаю и делаю попытку встать, но руки Резана все еще держат мои плечи.       — Полегче, Резан, — лениво бросает Тамия, сверкнув глазами.       — Ты знаешь, что я лишь хочу, чтобы она была в безопасности.       — Обойдется как-нибудь без твоей гиперопеки, — Тамия выразительно смотрит на него. Ее рука лежит на кинжале. И когда только успела забрать его?       Можно было бы расценить этот жест как угрозу, но Резан его игнорирует. Лишь выпрямляет спину, становясь на полголовы выше, и воззирается на меня. Взгляд у него колючий, почти властный.       — Безопасность превыше всего, — фыркает Резан. — Кому она будет нужна со своим мнением, если ее поймают солдаты.       — Ты, я смотрю, оптимист, — хмыкает Тамия.       Я повторяю ее жест и порываюсь сказать ему, что я в безопасности, что я всего-навсего хотела сказать, что не позволю никому вломиться в наш дом, что не хочу, чтобы сестер ранили, но вмешивается подошедшая к нам Эсен:       — Поторопитесь, Вахида устала.       — Вахида устала, — передразнивает ее Тамия, показывая на свой шрам.       Эсен закатывает глаза, берет меня за руку, вырывая из хватки Резана, и тащит в гостиную. Мы всегда проводим наши собрания именно здесь, потому что это единственное место после кухни, где мы все можем расположиться по кругу и поговорить.       Когда моего лица касается свет незатейливой люстры в виде груши, я щурюсь и заставляю себя покорно идти за Эсен. Сестра сажает меня в кресло и занимает то же положение, что и за столом на кухне. Все, кроме мамы, усаживаются за круглым дубовым столом, верхняя часть которого была сделана из матового голубого стекла, а если присмотреться, можно было увидеть легкую рябь, словно кто-то коснулся водной глади рукой, и та застыла в таком положении. Он всегда мне нравился, потому что это был не просто стол, а стол, который сделал наш отец. В самой середине стола стоит одинокая веточка сирени в вазе. Любой другой бы изумился, увидев ее здесь, потому как за окном бушует снегопад, засыпая своими хлопьями мерзлую землю, погребая все еле живое под толстым слоем льда и снега. Но эта сирень особенная.       Я складываю руки перед собой и жмусь поближе к подлокотнику, на котором висит одеяло, — по полу бродит сквозняк, заставляющий мое тело зябко дрожать. Конечно, я никогда не рискну принять на себя всеобщее внимание неаккуратным жестом. Никто не тянется за одеялами и не поджимает под себя ноги, поэтому и я этого не сделаю.       Вахида тяжело вздыхает, скрещивает лодыжки и, взметнув взгляд на меня, начинает:       — Все идет к тому, что вскоре мы покинем этот дом. Хотите вы этого или нет.       — Я не уйду, — ледяным тоном говорит Люция.       — Мы и с первого раза это поняли, — бормочет себе под нос Эсен. Но, судя по лицу Люции, это услышала не только я.       — Я тоже не покину свой дом. Я буду сражаться, — подает голос Тамия. — Хватит с меня беготни.       Мне нечего добавить. Хоть я и поддерживаю их мнение, ясным умом я понимаю — даже если я останусь, то не смогу защитить дом. Я не то что слаба, я ничего не могу. Нет, конечно, мне нет равных в готовке, потому что я чаще остальных помогаю маме, я великолепно справляюсь с охотой на кроликов на открытой местности, я…       Голос в моей голове обрывается, потому что я понимаю: какой бы я не была талантливой кухаркой, поломойкой, охотницей — я не воин. Ну придут к нам солдаты, что я сделаю? Тамия перережет им глотки своим блестящим охотничьим ножом с такой скоростью, что те даже не успеют понять, кто это сделал. Люция заставит своих врагов сгореть в иллюзорном огне и даже бровью не поведет. А я… ударю солдата сковородкой?       Кину в них мокрой вонючей тряпкой? Заставлю их съесть прокисший борщ? Мой внутренний голос чуть не подавился от смеха, когда произнес это в моей голове.       — Это был не вопрос. Мы покинем этот дом, — повторяет Вахида. Ее голос суров, глаза прищурены, а пальцы сжаты в кулак. — И покинем все вместе.       — Допустим, — Люция демонстративно прижимается к мягкой спинке кресла, закидывает ногу на ногу, сжимает подлокотники пальцами и впивается в обивку черными длинными ногтями, повторяя любимую позу Вахиды. Меня бы это жутко разозлило, однако сестра будто бы даже не замечает, как настойчиво Люция провоцирует ее. — Вы собрались уйти отсюда.       — Мы, — мягко поправляет ее Вахида. Но на лице ни тени улыбки.       — Вы, — стоит на своем Люция. — Куда пойдете? — слегка наклоняет голову вбок, напомнив мне кошку. — В другое королевство, где за нами тоже охотятся? Что возьмете с собой? Как вы вообще собираетесь пересечь гребанный лес…       — Следи за языком, — одергивает Эсен.       — ...где вас все равно могут поймать солдаты? — невозмутимо продолжает Люция, дернув бровью. — Как вы собираетесь туда добраться? На лошадях, которых нет? Пешком? А что насчет мамы? Думаете, что она способна пересечь огромное расстояние пешком?       — Успокойся, Люция, — усталость в глазах Вахиды заклубилась и стала гуще, полностью застилая ее фиалковую радужку.       — У тебя нет плана, Вахида, — Люция смотрит ей прямо в глаза. — И пока у тебя его нет, ты не имеешь права тащить нас к черту на куличики…       — Люция! — Эсен почти шипит.       — …да еще и ни с чем.       — Ты закончила? — холодным тоном осведомляется Вахида. — Если нет, то давай, пожалуйста, — всплескивает руками. — Расскажи нам свой гениальный план.       — Я, ты, Эсен и Резан отправимся в столицу. Переоденемся в служанок и вырвем замок с корнем — наш гениальный ум Эсен уж должен справиться с таким легким заданием, — и насмешливо кивает в сторону младшей, отчего у той из ушей начинает идти пар. — Тамия проводит остальных в убежище вымершего ковена — там еще не выветрилась магия — и постарается отыскать выживших ведьм. Если мы не выживем, они, — кивает в нашу сторону, — все равно смогут продолжить род ведьм.       Вахида смотрит на нее не мигая. Застыла в той позе, в которой сидела, и была такова. Как изваяние. Очень гневное и очень недовольное.       — План надежный, как швейцарские часы, — бормочет Эсен.       — Мы не станем вредить людям, — сморгнув бешеную пелену перед глазами, повторяет старшая. — Это не наша битва. Король умрет без нашего вмешательства. Я запрещаю вам вмешиваться.       — Но…       — Это все?       Люция отклоняется на спинку (во время своего бурного высказывания, ее грудь подалась вперед) и взмахивает рукой, мол, вещай.       — Нам нужен надежный, — быстрый взгляд в сторону Люции, — план, я согласна. Мы больше не можем здесь прятаться, потому что король знает, где мы. И это только вопрос времени, когда его солдаты сюда ворвуться и убьют нас. Я уверена, вы тоже почувствовали, что ваша сила иссякла.       Все несмело закивали головами. Даже Эсен. Даже Люция. И это заставило мою кровь застыть в жилах, а подкравшуюся панику снова схватить меня за жабры. Стало тяжело дышать от мысли, что нам все-таки придется бежать отсюда. Бежать из укрытия.                   Укрытия, которое всегда служило нам верой и правдой в суровые времена. И даже сейчас. А мы просто возьмем и покинем его?       Я с надеждой поднимаю взгляд на Вахиду. Я молюсь, чтобы она сказала, что, даже если мы уйдем отсюда, то обязательно вернемся, и все снова встанет на свои места. Или хотя бы рассмотрит план Люции.       Но у Вахиды настолько стеклянный взгляд, что я ни на шутку ужасаюсь. Руки начинают дрожать, а сердце яростно колотиться о ребра.       — Отлично, так мы еще и обессилены, — лицо Люции краснеет от ярости. — И ты придумала тащиться неизвестно куда всем ковеном. Хороша же старшая ведьма.       — Твоя задумка не лучше, — сверкает глазами.       Люция пожимает плечами:       — По крайней мере я не предлагаю бежать, как крысы с неизбежно тонущего корабля. Пойми же, мы утонем вслед за ним.       — Будет разумнее восстановить силы в безопасном месте, а потом отправиться каждый со своей миссией, — вставляет Тамия.       — О-очень разумно, — Эсен стреляет в нее глазами.       Тамия хватается за сердце, делая вид, что высказывание ранило ее.       — Мы пропадем одна за другой, пока не останется никого, — Вахида начинает тереть виски, будто у нее внезапно случилась головная боль.       — Мы уже пропадаем одна за одной, — сухо напоминает ей Люция. — Если бы ты приказала нам тогда перерезать глотку этому гнусному чудовищу, которое стояло совершенно беззащитным, пока его марионетки сжигали наш лес, то я бы без колебания сделала это. И никто из наших сестер бы больше не погиб. Никто.       Я помню этот день. Близлежащая деревня отказалась платить слишком большие налоги. Тогда король приказал сжечь ее. Огонь перешел на лес и почти достиг нашего убежища. К счастью, сестрам удалось усмирить огонь. Люция тогда кинулась к королю, но Вахида ей не позволила — слово главной ведьмы для нас закон.       — По-моему нам лучше разделиться, — говорит Эсен, скрещивая руки на груди. —       Если они хотят сражаться, пусть остаются, а мы уйдем отсюда и будем в безопасности.       — Никто не будет разделяться, — сухо говорит Вахида. Бросает на Эсен суровый взгляд, и та вжимает голову в плечи. — Мы нужны друг другу.       — Нет, постой, а хорошая идея, — хмыкает Люция. — Вы со своим пацифизмом будете только мешаться под ногами, так почему бы и не разделиться?       — Отлично придумано, — говорит Вахида. — И кто же тогда будет старшей ведьмой, если вы вдвоем останетесь здесь? Ты? — надменно рассматривает сестру с ног до головы. — Много сможете убить без своей магии?       Люция поджимает губы и опускает голову.       — Так я и думала.