Loki's Lullaby

Густые, тяжелые клубы пара поднимались к потолку, заволакивая все вокруг плотной, почти осязаемой завесой. Сквозь белую пелену едва угадывались очертания мускулистой фигуры за матовым стеклом душевой кабины. Тор стоял неподвижно, упершись обеими руками в прохладную кафельную стену, и смотрел, как вода — поначалу алая, почти черная — стекает по его предплечьям, по израненным костяшкам пальцев, тоненькими змеящимися ручейками исчезая в сливном отверстии. Чужая кровь. Кровь тех, кто встал у него на пути. Он смотрел на свои руки, и перед глазами вставало другое время, другое место. Тесная душевая на «Государственном деятеле», сразу после разрушения Асгарда. Тогда он стоял, упираясь спиной в стену, чувствуя, как саднит свежий шрам через глаз, а такие родные черные, спутанные от сажи и запекшейся крови пряди рассыпаются по его ладоням, когда он осторожно, боясь причинить боль, промывал их. Он помнил запах гари, все еще въевшийся в кожу, помнил, как дрожали его собственные пальцы, пропуская сквозь себя скользкие, тяжелые от воды локоны. Тогда он думал, что самое страшное уже позади. Тогда он еще верил, что они выберутся. Громовержец зажмурился, прогоняя наваждение, и сильнее надавил ладонями на кафель. Горячие струи хлестали по напряженной спине, по шее, по лицу, смывая остатки вражеской плоти, перемешанной с его собственной усталостью. Воздух в кабинке словно сгустился, стал прохладнее — или ему только показалось? По разгоряченной коже побежали мурашки. Тор ощутил, как невесомые, обманчиво нежные руки обвиваются вокруг его торса со спины, скользят по животу, прижимаются к груди. Прикосновение было почти нереальным — прохладным и одновременно обжигающим. Знакомым до разрыва сердца. Он почувствовал спиной чужое тепло, услышал тихое дыхание у самого уха, и низкий, вкрадчивый голос, который преследовал его в самых сладких и самых мучительных снах, прошелестел, касаясь губами мочки: — Мой возлюбленный Тор… Он резко обернулся, сердце гулко ухнуло куда-то в горло, руки взметнулись, чтобы схватить, прижать, удержать… Пустота. Лишь стена душевой, запотевшее стекло и пар, клубящийся в тусклом свете ламп. Никого. Тор выдохнул — длинно, прерывисто, почти со стоном. Прислонился лбом к холодной плитке, чувствуя, как гулко колотится сердце где-то под ребрами. Галлюцинации. Снова. Усталость и выпитое делали свое черное дело. Он зажмурился, пережидая волну тошнотворной пустоты, которая пришла на смену мимолетному теплу, и наконец перекрыл воду. С протяжным, тяжелым выдохом, в котором смешалось все — и облегчение от чистоты, и свинцовая усталость, и горечь потери, — он вышел из душа в прохладную комнату. От мнимых объятий остался только озноб, который не мог прогнать даже самый горячий душ. Наскоро перевязав заплетенные в дреды, еще влажные волосы в низкий хвост и накинув свободную футболку и мягкие штаны, Одинсон покинул гостевые покои. Каждый шаг давался тяжело, но внутри теплился робкий, болезненный огонек надежды — тот самый, ради которого он возвращался сюда снова и снова. Пройдя мимо двух местных стражников, что вытянулись по струнке при его приближении, Тор приложил широкую ладонь к биометрическому сканеру. Замок мелодично пиликнул, тяжелая герметичная дверь с шипением отъехала в сторону, и он ступил внутрь просторной комнаты, полной сложных приборов, мерцающих голографических экранов и тихого, ритмичного гудения аппаратуры. — О, явился, наконец? — из-за дальней стойки, заваленной всевозможным техническим хламом и обертками от еды, выкатилась на крутящемся кресле молодая девочка лет четырнадцати-шестнадцати на вид. Острые черты лица, внимательные, не по годам цепкие глаза. — Я уже думала идти спать. — Так, значит, ты приветствуешь отца, Любовь? — хмыкнул Тор, и в его голосе прорезалась тень былой теплоты. Он подошел к одному из экранов, пробегая глазами столбцы показателей. — Приемного, — усмехнулась девушка, но в усмешке этой не было ни капли яда, лишь старая, привычная шутка, ставшая частью их странного семейного ритуала. Она с хрустом потянулась в кресле. — Ты сегодня долго. Были проблемы? — Да так, — он небрежно пожал плечищами, не отрываясь от экрана. — Пара дилетантов решили, что смогут присвоить себе барахло этого богача. Несколько обездвиженных тел их переубедили — вернули все, что взяли, мирным путем. Оладьи будешь? — Не-а-а-ах… — широко, почти по-кошачьи зевнула Любовь, прикрывая рот ладошкой. — Я уже поела. Тор перевел взгляд на ее рабочий стол, заваленный пустыми пачками из-под чипсов, яркими жестянками энергетиков и обертками от шоколадных батончиков, и скептически изогнул бровь, поражаясь про себя, как в столь юное создание вообще столько влезает. В голове мелькнула предательская мысль - Локи тоже вечно таскал сладости. — Я спать, — приемная дочь взмахом руки свернула пару голографических панелей и одним широким, сметающим движением сгребла весь мусор со стола в ведро, абсолютно не заботясь о том, что туда же с глухим стуком отправились ее наушники и пара стилусов. — Следующие восемь часов меня не трогать. Ни под каким предлогом. — Зубы почистить не забудь, обжора! — крикнул ей вдогонку Тор, чувствуя, как в спину прилетает совершенно неуважительная, но оттого не менее родная факушка. Дверь за Любовью закрылась, и комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь ровным, убаюкивающим гудением приборов. Отключив все ненужные экраны, Тор выключил основной свет, оставив лишь тусклое аварийное освещение, и направился в самую дальнюю часть комнаты, скрытую полупрозрачными изумрудными занавесками. За ними, в стерильной прохладе, находилась прозрачная капсула размером с человеческий рост, наполненная светящимся мягким голубым светом раствором. — Здравствуй, — голос его дрогнул, став почти интимным шепотом. Он подошел вплотную к аппарату, кладя широкую, еще хранящую тепло душа ладонь на ударопрочное холодное стекло. — Локи. В регенераторе, под воздействием самых редких и дорогих восстановительных лекарств, какие только мог достать Коллекционер, парило почти безжизненное обнаженное тело бога обмана. Без поддерживающей магии Одина, без его иллюзий, кожа Локи вернула себе свой истинный, природный оттенок — глубокий кобальтовый, цвет ледяных великанов Йотунхейма, исчерченный тонкими, едва заметными рельефными линиями. Шея трикстера была заключена в ажурный регенеративный корсет, к разъемам которого тянулись тонкие трубки и зонды — через них в неподвижное тело поступали все вещества, необходимые для медленного, мучительного залечивания физических ран. К венам на сгибе синей руки Любовь, не мудрствуя лукаво, подсоединила самые простые мидгардские капельницы — такие, какими лечат людей в земных больницах, — для снабжения ослабленного организма питательными веществами. Со стороны могло показаться, что бог просто спит. Веки плотно сомкнуты, длинные, черные как смоль ресницы чуть заметно подрагивают в такт ритму искусственной вентиляции легких. Едва приоткрытые, потрескавшиеся губы скрывала прозрачная кислородная маска. Голограмма на капсуле мягко пульсировала, выводя данные: пульс, давление, частота дыхания. Все показатели были стабильны. Обманчиво стабильны. Проверив все данные и убедившись, что они в пределах нормы, Тор тяжело пододвинул ближе кресло и рухнул в него, не сводя глаз с лица брата. Достал заранее прихваченную бутыль с чем-то обжигающе-крепким, откупорил и сделал долгий, жадный глоток. — Знаешь, — начал он глухо, глядя на синее, такое чужое и такое родное лицо. — Если бы мне кто сказал еще пару лет назад, что я буду убивать направо и налево тех, кто слабее меня, ради своих целей… я бы рассмеялся ему в лицо. А сейчас… сейчас я чувствую себя не лучше тех злодеев, с кем мы когда-то сражались плечом к плечу. Я больше не проявляю милосердия к тем, кто встает на моем пути. Шантаж, убийства, вымогательства… Чем я теперь отличаюсь от Малекита? Или от Таноса? — он горько усмехнулся, и смех этот вышел похожим на всхлип. — Родители были бы разочарованы. Сильно разочарованы. Он вытер набежавшие на глаза слезы тыльной стороной ладони, что несколько часов назад сжимала окровавленное древко Гром-секиры, и вновь отпил из горла. Алкоголь обжигал, но не мог заглушить той боли, что грызла его изнутри. — Господи, Локи… — прошептал он, и голос его надломился. — Никогда не думал, что скажу это, но мне страшно. Мне до чертиков страшно. Страшно, что у меня ничего не выйдет, и все, что я делал — все это было зря. Страшно, что я просто сумасшедший. Что вместо того, чтобы устроить тебе достойные похороны, я истязаю твое тело всеми этими… делами. Держу тебя здесь, не даю уйти. Но знаешь, что самое страшное? — он подался вперед, почти касаясь лбом прохладного стекла, и понизил голос до едва различимого шепота. — Самое страшное — это то, что когда ты откроешь глаза… когда сделаешь первый за долгое-долгое время вдох и узнаешь, каким я стал… ты тоже разочаруешься во мне. И не простишь. Не простишь всего этого. Если бы Тор не был так измотан после миссии и чуть более трезвым, он мог бы заметить, как с уголков сомкнутых в беспамятстве глаз сорвались две прозрачные капли, за считанные секунды растворившись в исцеляющей синеватой жидкости. Мог бы увидеть, как длинные изящные пальцы с черными ногтями дернулись в слабой, почти невесомой судороге, и кончики их коснулись повязанного на запястье тонкого браслета — сплетенного из светлых волос, завязанного древним кельтским брачным узлом. Но он ничего не заметил. Он просто сидел в полумраке, пил из бутылки и смотрел на того, ради кого готов был сжечь вселенную дотла. --- Тор открыл глаза, щурясь от яркого солнечного лучика, назойливо слепящего прямо в лицо. Голова немного гудела после выпитого накануне алкоголя — глухо, неприятно, волнами, — но похмелье как рукой сняло, едва он огляделся вокруг. Потому что это место он знал. — Какого Сурта?.. Вокруг него раскинулись живописные, идиллические пейзажи древних асгардских фьордов. Мягкие изумрудные холмы, убегающие к горизонту, величественные скалы, срывающиеся в сверкающую бирюзовую воду, и воздух — чистый, пьянящий, напоенный ароматами диких цветов и соли. Тор помнил этот вид до мельчайших деталей — на самом краю Асгарда, за границей столицы, было потаенное место, куда они с Локи когда-то давно, еще детьми, сбегали от уроков и церемоний. Отсюда, с вершины утеса, открывался вид на бесконечный космос и далекие, незнакомые миры, почти такой же захватывающий, как с Золотого Чертога Хеймдалля. Прищурившись и прикрыв глаза ладонью от солнца, Одинсон вгляделся вдаль. На самом краю отвесной скалы, там, где земля встречалась с небом, стоял небольшой двухэтажный дом — уютный, добротный, из темного дерева и светлого камня, подобный тем, в каких жили простые сельские асы-поселенцы вдали от дворцовой суеты. Чуть поодаль виднелась аккуратная деревянная баня с трубой, из которой вился легкий дымок, а рядом с домом раскинулся просторный загон, где, лениво пощипывая сочную траву, бродили два огромных белоснежных козла. Они были прекрасны и величественны, как в древних сагах. — Я поймал больше чем ты! — звонкий, мальчишеский голос, полный азарта и торжества, заставил Громовержца резко обернуться. По полю, залитому золотом закатного солнца, в направлении к дому на вороных, лоснящихся конях неслись двое молодых юношей. Разница в возрасте у них была не больше года, если они вообще не были близнецами — настолько похожими они казались в своей юной, дикой красоте. Один — высокий и широкоплечий, с развевающимися на ветру прямыми, черными как вороново крыло волосами и огромными голубыми, словно грозовое небо перед бурей, глазами. На поясе у него висел Мьёлльнир, и Тор почувствовал, как у него самого ладонь зудит от желания сжать знакомую рукоять. Через седло позади юноши была перекинута массивная, еще дымящаяся на холодном воздухе туша кабана. — Мясо вепря едят только ты и отец, — второй, чуть стройнее и гибче, с грацией прирожденного танцора обгонял брата, подстегивая сапогами своего жеребца. — Папа любит зайцев, дурья ты голова! Он озорно сверкнул огромными изумрудными глазами, в которых плясали чертенята, и тряхнул копной вьющихся золотых волос. Губы его сложились в лукавую, до боли знакомую усмешку, он быстро прошептал несколько слов и сделал едва заметный пасс рукой. — Вали! Ниддхег тебя задери! — лошадь старшего юноши пронзительно заржала и встала на дыбы — прямо у нее под ногами, шипя и извиваясь, возникли фантомные змеи, до смерти перепугавшие бедное животное. Тяжелая туша кабана с глухим, сочным шлепком свалилась на землю — и, как назло, прямо в полную жидкой грязи лужу. — Я все папе расскажу! — Бе-е-е! — младший, ничуть не испугавшись угрозы, показал брату язык, и ветер донес его звонкий, счастливый смех. Он хлестнул коня и пустился прочь, к дому. Старший, ругаясь на чем свет стоит самыми разнообразными словечками — среди которых Тор, к своему удивлению, расслышал и несколько весьма забористых земных выражений, — остался в поле, спешившись и безуспешно пытаясь затащить испачканную добычу обратно в седло. Светловолосый юноша тем временем уже был возле дома. Проворно спрыгнув с коня и небрежно скинув висящие за плечами лук с колчаном, он со всех ног, с абсолютно не по возрасту детским, восторженным возгласом побежал навстречу вышедшей из дома широкоплечей фигуре. — Отец! Громовержец уже понял, что все происходящее вокруг — не более чем видение, сон или морок, но увиденное все равно заставило его замереть, не в силах отвести взгляд. Мальчик обнимал его самого — только тот, другой Тор выглядел старше, спокойнее, возмужавшим и до краев наполненным каким-то тихим, светлым счастьем, которое нынешний Одинсон уже и не чаял когда-либо испытать. Тор из видения крепко обнял сына, по-отцовски потрепав по золотым кудрям, и улыбнулся открытой, теплой улыбкой. — Какой большой сегодня у тебя улов, — пророкотал он ласково. — А где твой брат? — Он случайно обронил свою добычу и отстал, — мальчишка тут же спрятал лукавое лицо от отцовского взгляда, уткнувшись носом ему в плечо. — Опять его лошади змей показал? — Сам виноват, что несется, не глядя на дорогу, — буркнул юноша в плечо отца, и уши его предательски покраснели. — А где папа? — Я здесь. У настоящего Тора из горла вырвался надрывный, сдавленный хрип. Весь воздух разом покинул его легкие. В дверях дома, прислонившись плечом к дверному косяку, стоял Локи. Живой. С сияющей в мягких лучах закатного солнца синей кожей, которая переливалась в этом свете, как драгоценный камень, с тихой, невыразимо нежной улыбкой на устах и неземным счастьем, плескавшимся в глубине алых, как рубины, глаз. Одной рукой он придерживал на худых, изящных плечах наброшенный теплый плед, а вторая его рука покоилась в ласково-защитном жесте на заметно округлившемся животе. Тор не мог пошевелиться. Не мог дышать. Он просто смотрел, и по щекам его, обожженным ветрами сотен миров, текли слезы.