Loki's Lullaby

— Ты уверен, что это сработает? — Танелир недоверчиво покосился на исписанный древними, грубо высеченными рунами массивный каменный алтарь. Камень, переживший тысячелетия, был покрыт сетью глубоких трещин и сколов, напоминавших шрамы на теле древнего воина. Коллекционер нервно поежился, кутаясь в свой меховой воротник. — Я не умаляю, конечно, могущества магии Асгарда, но это… это выглядит как декорация к дешевому мистическому триллеру. — На этом алтаре люди веками приносили нам жертвы, — прогудел Тор, не оборачиваясь. Он размеренно, с ритуальной сосредоточенностью обходил камень по кругу, щедро поливая пол вокруг него густым, пахнущим травами маслом из тяжелой канистры. — Он напитывался кровью, молитвами и верой на протяжении сотен поколений. Должно сработать. — Говоришь это так, будто пытаешься убедить не меня, а самого себя, — заметил Коллекционер, склонив голову набок. — Думай, как хочешь, — Громовержец с глухим стуком отшвырнул опустевшую канистру в угол и еще раз, в десятый, может быть, раз, тщательно проверил правильность начерченной рунической вязи. Каждая черта, каждый изгиб должны быть безупречны. — Это древняя и очень темная магия, Танелир. Даже мой отец никогда не прибегал к ней, ибо последствия… последствия могли быть ужасающими. Непредсказуемыми. — Но ты — не твой отец, — Коллекционер внезапно подался вперед и цепко, с неожиданной для его субтильной фигуры силой, схватил бога за предплечье. В его глазах, обычно затянутых поволокой алчного любопытства, промелькнуло что-то очень личное, очень древнее и очень болезненное. — Думаешь, я бы не хотел вернуть своего брата, Тор? Или ты полагаешь, что я назло ему сам не прибегал к этим чарам, не искал их по всей вселенной? Поверь мне… я был готов на всё. Абсолютно на всё, чтобы воскресить Эн Дви. Но я не могу платить, не зная, что получу в итоге и как может обернуться сделка. А если ценой станут годы его жизни? Подумай, — голос его сорвался на свистящий шепот, — а если он очнется смертным, таким же хрупким, как эти мидгардцы? Сможешь ли ты жить, видя, как он стареет? Как он болеет? Как умирает, в конце концов, а ты… ты останешься? Тор медленно, почти механически, разжал пальцы Коллекционера на своем предплечье. Взгляд его, воспаленный и одновременно спокойный, словно око бури, встретился со взглядом Тивана. — Тогда я разделю свой срок на нас двоих, — произнес он просто, без пафоса, как о чем-то само собой разумеющемся. — Я слишком многое упустил, Танелир. Слишком часто отворачивался, слишком поздно поверил. Я не позволю больше никому и ничему встать на моем пути. Даже самой Смерти. Коллекционер лишь с глубокой, неизбывной грустью взглянул на новообретенного друга, в котором узнал свое собственное, отраженное в кривом зеркале времени безумие, и со вздохом отошел за границу рунического круга, в безопасную зону. Остановившись рядом с генератором, Одинсон прикоснулся широкой, чуть подрагивающей ладонью к холодному стеклу капсулы, где в невесомости светящегося раствора, словно диковинный мотылек в янтаре, парил его возлюбленный. Лицо Локи было безмятежным, почти счастливым. Таким он видел его лишь в детстве, когда обман еще не стал их общей трагедией. — Великие Праотцы, — прошептал Тор одними губами, и слова эти были не заклинанием, а скорее молитвой. — Надеюсь, что всё получится… и ты не будешь меня за это ненавидеть. — Отец, — голос Любви, донесшийся из-за батареи мониторов, звучал непривычно серьезно. Она была бледна, но руки ее, зависшие над панелью управления, не дрожали. — Ты готов? Тор крепко, до скрипа зубов, стиснул челюсти и занес палец над главной кнопкой — кнопкой отключения подачи кислорода. — Нет, — честно ответил он. — Но давай просто сделаем это. — Хорошо, — девушка коротко кивнула и набрала нужную комбинацию на голоклавиатуре. Приборы взвыли, запищали тревожно, замигали красным — сигнал о критическом отказе системы жизнеобеспечения разорвал тишину. — Как только откроешь капсулу, у тебя будет три минуты, чтобы запустить самостоятельное дыхание. Если не успеешь, начнется гипоксия, и он задохнется. Подключить аппарат заново не выйдет — магическое поле попросту разорвет магнитное и спровоцирует мощнейший взрыв. На крайний случай… — она замялась, — используй Мьёлльнир и адреналин, чтобы запустить сердце, если случится остановка. Громовержец позволил себе еще одну, последнюю минуту, чтобы просто посмотреть на Локи. Запомнить каждую деталь. Темно-кобальтовые, чуть приоткрытые губы, сейчас выражавшие полное, почти детское умиротворение. Пряди черных волос, парящие в растворе, словно водоросли в тихой заводи. Длинные ресницы, бросающие тени на высокие скулы. — Давай, — выдохнул он, нажимая на панель. — Запускаю вскрытие генератора. Система отключится через три… две… одну… Оглушительный треск, похожий на удар грома, прокатился по всей лаборатории. Стекло капсулы, лишенное поддержки магнитного поля, под чудовищным давлением жидкости лопнуло, рассыпавшись снопом сверкающих осколков. Раствор хлынул на пол, но Тор уже ничего не замечал. Он успел подхватить неподвижное, скользкое тело на руки, прижимая к себе почти с отчаянием, и четкими, уверенными движениями, отсоединил от корсета трубки, капельницы и, наконец, стянул с любимого лица уродливую кислородную маску. — Тор, время! — закричал Танелир, вскрывая драгоценный сосуд с Вечным пламенем. Огонь вырвался наружу, заплясал, загудел, разгоняя тени. — Быстро клади его на алтарь! Тор не шел — он почти бежал, аккуратно придерживая безвольную черноволосую голову, устроив ее на своем плече. Он не сдержался и на бегу оставил целомудренный, почти невесомый поцелуй на холодном синем виске — поцелуй, в который вложил всю свою надежду. Ноги скользили по мокрому от раствора полу, но он удержался. — Поджигай! Едва он переступил черту рунической вязи, Коллекционер швырнул колбу. Разлитое на полу масло вспыхнуло мгновенно, с низким, утробным гулом, окружая богов плотным, ревущим огненным кольцом, отрезая их от всего остального мира. В этом круге не было ни прошлого, ни будущего — только они двое и магия. Тор бережно, словно величайшую драгоценность, уложил тело трикстера на холодный камень алтаря. Локи лежал неподвижно, синяя кожа мерцала в отблесках пламени россыпью тусклых бликов, черные волосы разметались по древним, выщербленным рунам. Грудь его не вздымалась. Тишина давила на уши, густая, как вода на дне колодца. Громовержец выпрямился, вытер мокрую от пота и слез щеку и извлек из-за голенища небольшой ритуальный нож, взятый из асгардских реликвий Танелира. Лезвие тускло блеснуло в свете огня — старая бронза, покрытая патиной тысячелетий. Он захватил пальцами длинную прядь своих светлых волос и одним резким, без колебаний, движением срезал ее у самого основания. Прядь упала в ладонь мягким, тяжелым пучком, и Тор на мгновение замер, глядя на нее. Цвета спелой пшеницы — так когда-то говорила мать. Цвета грозового неба — так говорил Локи. Теперь это не имело значения. Оставалась только жертва. Он переложил прядь в левую руку, сжал пальцы вокруг нее и, не раздумывая, провел лезвием по ладони правой — глубоко, так, чтобы кровь пошла сразу, густая и темная, почти черная в колеблющемся свете. Боль была острой, отрезвляющей, правильной. Он сжал кулак, позволяя горячим алым каплям стечь на прядь, пропитывая ее насквозь, делая тяжелой и липкой. Кровь закапала и на каменный пол, зашипела, коснувшись еще горячего от пламени масла. Запахло паленым железом. Склонившись над Локи, Тор аккуратно, почти нежно, коснулся окровавленной прядью его лба. Провел ею по закрытым векам, чувствуя под тканью волос холодную, неподвижную кожу. По переносице. По темным, едва приоткрытым губам. Спустился ниже — к горлу, туда, где под тонкой синей кожей не билась жилка. Он рисовал невидимую линию жизни, путь, по которому душа должна вернуться, — от разума к сердцу, от сердца к дыханию. Затем, не разрывая зрительного контакта с безмятежным лицом брата, он резко, почти яростно, выбросил прядь в сторону бушующего пламени. Волосы вспыхнули ярко, с легким, голодным треском, и сгорели почти мгновенно, рассыпавшись снопом золотых искр. Жертва была принята. И в тот же миг Тор начал читать. Голос его, низкий и хриплый, сорвался с губ на древнем, мертвом языке, которого не слышали в девяти мирах уже много столетий. Слова, старые как сам Иггдрасиль, падали в тишину весомо и страшно, и стены лаборатории отзывались на них глухим, утробным эхом, словно сам камень вспоминал, что значит бояться. Heyrið mik, nornir, við Urðarbrunn, Urðr, Verðandi, Skuld — þrjár systr forlaga. Пламя за его спиной дрогнуло, заколебалось, словно от порыва невидимого ветра. Где-то на грани слышимости Тору почудился отдаленный плеск воды — так шумит источник Урд у корней мирового древа, куда приходят пряхи судеб вершить чужие жизни. Gull af hári Þórs kasta ek í loga, Blóð af æðum velt ek á helgan stein. Он поднял окровавленную ладонь, и капли упали на руны, высеченные в алтаре. Камень жадно впитал их, и линии, веками остававшиеся мертвыми, начали наливаться алым светом, пульсируя в такт ударам его сердца. Медленно. Раз. За разом. Hel, dróttning myrkva, lát þú skugga lausan Frá köldum sölum, frá niðrheimi dimmum. Воздух в лаборатории стал ледяным. Изо рта Тора вырвалось облачко пара. Ему показалось — или на самом деле? — что в тенях за огненным кольцом что-то шевельнулось. Что-то высокое, полупрозрачное, с пустыми глазами. Сестра. Хель слушала. Хель ждала. Hlið Valhallar haldist lokuð fyrir honum, Nema hann sitji nú við feðra borð. Он не позволит им забрать Локи. Не позволит Вальхалле распахнуть свои золотые врата для пира, где его брату не место. Тот не воин, не павший в битве с мечом в руке — он хитрец, он тень, он любовь всей его жизни. И место ему не среди эйнхериев, а здесь, рядом, под этим небом. Fyrir nafn Óðins, úlfs eiðvargs, Fyrir nafn Friggjar, forlagaspákonu, При имени Всеотца пламя взревело, взметнувшись до потолка, и из оранжевого стало ослепительно-белым. Руны на алтаре запульсировали быстрее, чаще, вторя его сердцебиению, но Тор не смотрел на них — он смотрел только на лицо Локи. Önd, er með oss dvalði skamma stund, Aptr í líkamann kom þú, lifna, rís upp! И по телу трикстера пробежала дрожь. Легкая, едва заметная — кончики длинных черных пальцев дернулись, ресницы дрогнули, словно крылья бабочки, бьющейся о стекло. В глубокой тишине раздался первый, самый тихий, самый робкий хрип — попытка вдохнуть. Тор закончил заклинание, и последнее слово еще звенело в воздухе, когда он склонился над братом. Левая, окровавленная ладонь легла на синюю скулу, оставляя багряный след на кобальтовой коже. Правая — на грудь, туда, где должно было биться сердце, где сейчас, под его пальцами, зарождался слабый, неуверенный ритм. — Прошу тебя, — прошептал Тор уже без всякой магии, одним лишь отчаянием и любовью. — Вернись ко мне, мой возлюбленный младший брат. Он наклонился и накрыл холодные, неподвижные уста своими губами. Не просто поцелуй — он вдохнул в него жизнь, пуская по телу Локи мощный, искрящийся голубыми разрядами импульс тока, отдавая весь воздух, что был в его легких, все тепло, что осталось в душе. — Отец, тридцать секунд… — донеслось как сквозь толщу воды. — Давай же, Локи, — прохрипел Тор, отрываясь от его губ и прижимаясь лбом к холодному лбу. Слезы, горячие и соленые, капали на синюю кожу, смешиваясь с его кровью. — Не смей вот так оставлять меня… И мир взорвался звуком. Надрывный, рвущийся из самой глубины груди кашель — и одновременно с ним слабое, почти невесомое движение прохладных рук, обвившихся вокруг его шеи. Тело на алтаре резко согнулось, едва ли не пополам, сотрясаясь от хрипов, от булькающего, рваного ужаса первого за долгое-долгое время самостоятельного вдоха. Локи задышал. Языки пламени, окружавшие богов, ярко, ослепительно вспыхнули — и резко потухли, оставив на полу лишь четкий выжженный круг. В наступившей, звенящей тишине Тор, все еще не веря, что у него получилось, не смея поверить, обеими руками обхватил голову трикстера. Дрожащими пальцами он убрал прилипшие к мокрым скулам черные пряди, и в этот миг ресницы йотуна дрогнули, затрепетали, являя свету кроваво-алые, затуманенные, но живые глаза. Слабые, нетвердые пальцы с черными ногтями прижались к щетинистой, мокрой от слез щеке Тора, а темные, потрескавшиеся губы изогнулись в слабой, едва заметной улыбке — той самой, которую Громовержец боялся не увидеть больше никогда. Локи приподнялся, потратив на это, казалось, все оставшиеся у него силы, и оставил на лбу Тора легкий, как дуновение ветра, поцелуй. — Ты вернул меня, Тор, — голос его был тихим, надтреснутым, чужим, но в нем слышалось эхо прежнего, живого Локи. — У тебя получилось. Я здесь.