Помни, что ты человек

- У тебя такие приятные черты лица, а ты постоянно портишь их этими злобными взглядами исподлобья, - разочарованно вздохнула девушка, не намного старше сидящего перед ней тринадцатилетнего мальчика, и украдкой посмотрела на него через отражение в зеркале. - Очень неразумное поведение с твоей стороны. - Я знаю, - устало прикрыв глаза и крепче вцепившись пальцами в свои острые колени, Лоне с горечью растянул уголки губ в заученной вежливой улыбке. - Но я не понимаю, зачем так отчаянно стараться делать вид, что всё в порядке, если мы все понимаем, что это далеко не так. Меня эта наигранность очень сильно утомляет. - Ты должен помнить, что люди приходят сюда за определённой услугой и надеются получить её в самом хорошем виде. Представь, если тебе нужно было бы купить закатники и пришлось бы выбирать между двумя прилавками, то ты бы подошёл к тому, где торговец ведёт себя дружелюбно и располагающе, или к тому, где торговец сидит молча и следит за тобой взглядом, словно ты виноват в смерти всей его семьи? - продолжая мягко укладывать его чёрные волосы, она тоже удовлетворённо улыбнулась, увидев, что мальчик всё-таки взял себя в руки, хоть и сделал это с явной усталостью. - Даже если представить, что первого торговца нет и есть только второй, то ты скорее всего больше никогда не вернёшься к нему после такого обслуживания. Никому не нужна лишняя нервотрёпка, даже если она настолько незначительная. - Мне кажется, ты плохо подбираешь метафоры, - тихо хмыкнул мальчик, чувствуя, как внутренности снова медленно начинают сворачиваться узлами от напоминания, что скоро ему опять придётся столкнуться с тем, к чему он никогда не может морально себя подготовить. Кончики пальцев омерзительно тревожно похолодели. - По такой логике, в этом примере отец - торговец, а я - лишь закатник. - Кислый закатник тоже никто не захочет купить, - строго прицокнула языком девушка, легко приподнимая его лицо за подбородок и рассматривая в зеркале туалетного столика свою работу. Несмотря на то, что ей почти не пришлось особо прихорашивать его - только подкрасить стрелки, чтобы подчеркнуть притягательные сиреневые глаза, и привести в порядок волосы, - она всё равно была довольна. И в глубине души надеялась, что тот не забудет её хорошего отношения с ним и, если когда-нибудь потребуется, проявит ответную помощь. - И следи за своим языком, господина раздражает, когда ты зовёшь его отцом. Лоне рвано вобрал в грудь побольше воздуха. Всё окружение всегда говорило ему, что если он не в состоянии изменить ситуацию, то он должен изменить своё отношение к ней. И он сам это прекрасно понимал. Понимал, что он не может никуда деться, пока в тайне не накопит достаточно денег на жизнь после побега, иначе этот необдуманный шаг просто приведёт его к голодной смерти на улице. Никто не будем помогать ему за просто так, а сам он ничего не умеет кроме того, чтобы быть хорошеньким развлечением для кого-нибудь на один вечер. Но это понимание всё равно не помогало ему подавить мучительный тремор, охвативший всё его худое тело... Всё происходило по уже известному сценарию, что хоть немного успокаивало мальчика. Отец представлял его, говоря несколько стандартных комплиментов, которые были самыми приятными словами, что он только слышал от него за всю свою жизнь. Лоне улыбался сдержанно, но приветливо, не спешил вступать в разговоры взрослых, зная, что приходящие сюда мужчины не любят излишние расспросы, и многие из них сами изрядно нервничают, договариваясь о покупке. Наверно если бы им было известно, что отец исправно платит взятки миллелитам за то, чтобы они закрывали глаза на его деятельность, они бы вели себя намного более раскованно, но Лоне пугала такая возможность. Чувство безнаказанности позволяло бы им совершенно не сдерживать себя, а мальчику это было ни к чему. Сцепив руки за спиной, скрывая мелкую дрожь, Лоне вновь задержал взгляд на небольшом мешочке с морой, который перешёл из кармана покупателя в карман его отца. Если бы он хоть раз смог получить полностью ту сумму, в которую его оценивали, то его бы давно уже не было бы в этом месте. Эта мысль горечью отдалась в его душе, заставляя качнуть головой и про себя вновь отметить, как неправильно подобрала метафору его "коллега". Сейчас в этой системе он только вещь, которая должна соответствовать определённым требованиям, а не человек, имеющий свободу решать, как вести себя с покупателями и продавать ли вообще что-либо. От нерадостных размышлений его оторвал голос отца, шуточно сообщивший о том, что он передаёт мужчину под его ответственность. Он неспеша повёл его вдоль коридоров небольшого павильона, забрасывая незначительные удочки разговора, чтобы расположить покупателя чуть больше к себе. Не всем нравилось, когда он начинал говорить о каких-то отстранённых вещах, например, о погоде, но нынешний мужчина, который уже не впервые у него бывал, охотно поддерживал общение с ним, невольно открывая немного информации о себе. Лоне никогда не покидал пределы родного дома, находившегося далеко даже от гавани Ли Юэ, поэтому он не с поддельным интересом ловил крохи информации об укладе жизни в других регионах и о событиях, происходящих в них. И это хоть немного, но помогало ему унять страх и волнение. В маленькой комнате, погружённой в полумрак, было слегка душно, или это казалось только Лоне, которому стало труднее дышать. Он самостоятельно закрыл дверь на ключ, когда мужчина прошёл в помещение, и украдкой предложил ему выпить. Внутренности сжались сильнее, когда его наигранно ласково подозвали к себе, но он только чуть шире улыбнулся и послушно опустился на чужие колени, наблюдая за тем, как клиент отпивает несколько глотков вина. Ему неприятно от того, как мужчина пытается делать вид, что всё происходящее не происходит только потому, что он отвесил приличную сумму его отцу, и продолжает вести вежливую беседу с ним, расспрашивая о его жизни здесь. Лоне сложно понять, достаточно ли он убедительно врёт перед человеком, который и так понимает, что все его слова чистая ложь. Он знает, что тому важно лишь получить мнимое подтверждение, что всё в порядке, несмотря на то, что самому Лоне приходится закусывать изнутри щеку, давя своё отвращение, когда широкая ладонь начинает оглаживать его колени. Но он всё же даёт мужчине это подтверждение, осторожно льстя его внешности и ненавязчиво касаясь самыми подушечками пальцев его груди. Целоваться было самым приемлемым или правильнее сказать, наименее противным, из того, что ему приходилось делать, но от горького привкуса алкоголя на чужих губах его слегка подташнивало, из-за чего он мысленно надеялся, что мужчина не додумается проталкивать свой язык в его рот. Тем временем, чем более откровенно чужая рука, проникшая под его искусно расшитую длинную накидку, оглаживала его худые ноги и бёдра, тем сильнее мальчик цепенел от собственной беспомощности. Вцепившись подрагивающими пальцами в мужское плечо, он податливо подставлялся под ласки, уже и на своём опыте уяснив, что сопротивлением он сделает только хуже самому себе и при этом совершенно ничего не добьётся. Лёгкие мурашки, прошившие его тело, были неправильно истолкованы, поэтому он почти сразу же оказался в горизонтальном положении на кровати, теряя последние чувства хоть какого-то контроля над ситуацией. У него не было и шанса что-либо сделать перед нависшем над ним клиентом, который беззастенчиво хозяйничал с его телом, постепенно избавляя его от одежды. Он был слишком мал, слаб и зависим от влияния своего "торговца", чтобы не бояться остановить насилие над собой и тем самым заставить отца потерять уже полученные деньги. Когда последняя условная преграда между ним и клиентом пропала, Лоне мог думать лишь о том, не видно ли на его теле следов побоев, которые он тщательно замазывал сегодня вечером. Но тот, кажется, был слишком увлечён, чтобы обращать внимание на такую ерунду. Не желая дольше тянуть время, он властно перевернул его на живот, из-за чего Лоне благодарно вздохнул, радуясь тому, что у него появилась возможность хоть немного отдохнуть от контроля эмоций на своём лице. Прижавшись щекой к мягкой простыне и прикрыв глаза, он постарался абстрагироваться от всего, мысленно успокаивая себя тем, что нужно потерпеть совсем немного, не больше получаса. Это такая мелочь. Занимаясь чем угодно другим, например, изучая случайно попавшие к нему в руки книги, он и вовсе мог не заметить, как пролетает этот же отрезок времени. Отвлечённые мысли во многом помогали ему не запоминать ни то, как он невольно вздрагивал, когда прохладное масло потекло по его бёдрам, ни то, как чужие неаккуратные пальцы принесли неприятный дискомфорт внутри, ни тем более то, как на их замену пришло нечто более отвратительное. Раскладывая в своей голове какую-то информацию, никак не связанную с его родом деятельности, например то, что он недавно прочитал, или какие-то дошедшие до него новости, он словно бы отрезал своё сознание от своего ноющего тела. Убеждал себя, что это происходит не с ним, что он не имеет к этому никакого отношения. Тем самым ему оставалось лишь следить за тем, чтобы выбиваемые из него стоны не звучали слишком похоже на болезненный скулёж. Но эти минуты растягивались в целую невыносимую вечность. Когда толчки становились более рванными и беспорядочными, он уже с трудом мог выносить жжение во всём теле, от которого щипало уголки глаз. Но слёзы точно было нельзя показывать ни при каких обстоятельствах, каждый раз, когда он не сдерживался и плакал на людях, ему особенно сильно прилетало. Люди не выносят чужих слёз. Невольная вялая разрядка длилась от силы секунды четыре, и после неё по какой-то причине становилось просто в разы тошнотворнее, чем было до этого. Лоне не знал, присуща ли такая реакция только ему, но если это не так, то какое тогда удовольствие получают покупающие его люди? На их месте он бы лучше потратил эти деньги на что-то более полезное, да хотя бы на тот же ужин, чем на мнимое обладание над кем-то и несколько приятных секунд физического наслаждения. Поэтому, как он не старался, но в его взгляде проскользнуло презрение, когда он осторожно обернулся, чтобы убедиться, всё ли для него уже кончилось. "Животное" - мысленно процедил, заметив вязкие следы семенной жидкости на внутренней стороне своих бёдер. Выбрасывая столько денег на то, чтобы заполучить на время чужое тело, неужели почти никто из них не может потратить ещё немного, чтобы купить парочку средств защиты? Хотя когда он говорил на эту тему с одной из застрявших здесь же девушек, та только пошутила о том, что именно поэтому некоторые клиенты и выбирают его, парня. Но уголки губ всё же вытянулись в слегка нервной улыбке, а вслух он произнёс лишь то, как ему была приятна эта близость и что он с радостью будет не прочь ещё раз её повторить. На что получил смешок от запыхавшегося мужчины и влажный поцелуй, от которого у мальчика застрял ком в горле. - Знаешь, в Порт Ормосе ко мне в руки по случайности попала одна безделушка, - буднично заговорил с ним мужчина спустя несколько минут после того, как он вытер своё тело влажным полотенцем, избавившись от следов недавнего возбуждения, и начал постепенно одеваться. Порывшись в нагрудном кармане жилетки, он выудил на свет дешёвое кольцо. Наклонившись ближе к мальчику и поцеловав его в висок, он вложил украшение в его холодную ладонь. - Мне оно совершенно ни к чему, а тебе наверно понравится. - Спасибо. Вы правы, мне очень нравится, - в его натянутой улыбке впервые с начала общения с этим мужчиной проскользнули искренние нотки, а в сиреневых глазах сверкнул интерес. Покрутив кольцо в непослушных пальцах, Лоне предположил, что сможет его продать за монет пятьсот, а если очень постарается поторговаться, то и чуть больше. Слегка сощурившись и внимательно покосившись на клиента, который уже обувался, он отметил, что тот хоть немного, но расположен к нему, в отличии от других случайных мужчин. Возможно, этим можно было воспользоваться. Поэтому тихо вздохнув и медленно убрав прилипшие ко лбу растрепавшиеся прядки волос, он наигранно шутливым тоном спросил. - А может вы по случайности задумывались и о том, чтобы выкупить меня? Судя по тому, как часто вы заглядываете сюда, то для вас это не стало бы проблемой. А я постарался бы сполна отблагодарить вас за этот поступок. Мужчина удивлённо вздёрнул брови, посмотрев на него через плечо, а затем негромко рассмеялся, чем заставил сердце мальчика боязливо сжаться. - Может я сам был бы и не против твоего предложения, но как бы я объяснил Академии, зачем потратил на тебя экспедиционные средства? - А вы разве и так не тратите на меня эти средства? - приглушённо протянул Лоне, напрягаясь и готовясь в любую секунду получить удар, если вдруг он перешагнёт неприятную для собеседника черту в разговоре. - Для этого вы ведь находите какие-то объяснения. Тем более, что вам мешает сказать, что вы из самых добрых побуждений решили помочь мне и взять к себе в качестве ученика или кого-то в этом же роде? Такой благородный жест наверняка положительно отразился бы на вашей репутации. - Прости, но я не готов так рисковать. Только представь какой был бы скандал, если бы в научном сообществе случайно выяснилось, что я сплю со своим спасённым "учеником". А так никому нет дела, чем и с кем я занимаюсь в своих экспедициях. Лоне медленно понимающе кивнул, с лёгким разочарованием поджимая губы. Не то чтобы он на самом деле на что-то рассчитывал, но всё равно было немного обидно получать подтверждение, что никто не сможет помочь ему. Но подавив этот горький порыв жалости к самому себе, он постарался выдавить последние капли дружелюбия, наконец, провожая мужчину и мягко выставляя его из комнаты. Только оставшись в одиночестве и снова заперев на ключ входную дверь, он смог облегчённо выдохнуть. Улыбка тут же исчезла с его лица, а между бровей пролегла лёгкая складочка, на которую постоянно сетовала его подруга. Первым делом он припрятал подаренное кольцо в потайной карман в своей накидке. После чего он несколько секунд просто бездумно стоял возле кровати, невидящим взглядом скользя по оставшимся следам близости с мужчиной, но лёгкий холодок невольно передёрнул его плечи, заставляя вспомнить, что он всё ещё находился в обнажённом виде. Пытаясь переварить всё случившиеся, он неспеша поплёлся в смежное помещение, отделённое от основной части комнаты плотной ширмой, где заранее были приготовлены вёдра с водой, чтобы и клиент, и он могли привести себя в порядок. Взял в руки мягкое полотенце, зачесал назад растрепавшиеся и без того непослушные волосы, а затем, опустив взгляд вниз, снова обращая своё внимание на запачканные в чужом семени бёдра, почувствовал, как его тело простреливает внезапно сильная судорога. Он успел лишь упасть на колени и согнуться над практически пустым ведром, водой из которого воспользовался мужчина, прежде чем его мучительно вырвало. Боль в саднящем горле перемешалась с назойливым жжением внутри и общей разбитостью во всём хрупком теле, из-за чего, когда его желудок полностью опустел, он смог лишь упереться локтями в края ведра, а лицом уткнуться в ладони, заходясь в беззвучной истерике. По-настоящему плакать всё ещё было невообразимо страшно, но он не мог сдержать вырывающихся из груди хриплых завываний, хоть покрасневшие глаза при этом и оставались сухими. Плечи крупно дрожали, вторя недорыданиям, и Лоне не знал, сколько времени провёл в этом состоянии, поглощённый отвращением и к самому себе, и ко всему остальном миру. К людям, которые уверены, что всё можно купить за деньги, к людям, которые готовы идти на всё, чтобы заработать эти деньги, и к богам, которые с удовольствием поддерживали такой порядок, закрывая глаза на жертв этой системы. Одна едкая мысль, отравляющая его сознание на протяжении уже парочки лет, заставляла его особенно болезненно сжиматься. Если небесный порядок удостоил глазом бога, а следовательно, и своим вниманием его отца, но не Лоне, несмотря на то, что для него глаз бога стал бы настоящим спасением, значит ли это, что его отец поступает правильно? Значит ли это, что он является достойным человеком, даже если вся его деятельность строится на продаже других людей? Лоне был уверен, что боги совершили здесь ошибку, но с каждым годом эта уверенность всё уменьшалась. Он пытался рационально мыслить, успокаивая себя убеждениями, что от его эмоций и чувств нет никакого толка и что они усложняют жизнь в первую очередь самому ему, но ненависть и обида всё равно продолжали разъедать его изнутри. Когда силы на рыдания всё же кончились, а голова нестерпимо налилась свинцом в висках и в области лба, мальчик сделал глубокий вдох и не без усилия отнял ладони от лица. Он снова рискует получить по шее, если сейчас же не возьмёт себя в руки и не приведёт себя в порядок, чтобы не выглядеть как жалкое и отвратительное отребье, на которое даже взглянуть неприятно. Понимание этого заставило его подтянуть к себе второе ведро и опустить в него руки, набирая в сложенные вместе ладони немного чистой воды и умывая измученное горящее лицо. Предсказуемость действий всё же была одной из тех приятных вещей, которые он ещё мог позволить в своей жизни. Мысленное перечисление того, что ему необходимо прямо сейчас сделать, дарило чувство контроля над самим собой и над всей окружающей ситуацией, такого успокаивающего и ценного в его положении. Шершавое полотенце скользило по бледному телу, лишь визуально смывая неприятные ему следы чужого доминирования, но так же смывая и ту мазь, из-за отсутствия которой обнажались и фиолетовые пятна на теле, расположенные по большей части на руках и спине. "Потерянная книга за 500 монет" - проносились быстрые подсчёты в его голове, пока он натягивал лёгкие брюки. "Две цепочки за 200 монет, гребень для волос за 400 монет" - поверх рубашки легла накидка, края которой он тут же плотно запахнул, невольно начиная дышать чуть свободнее, когда на его теле вновь появилось несколько слоёв одежды. "И теперь ещё кольцо тоже за 500 монет" - завязав пояс на талии таким образом, чтобы его было проблематично распутать, не потратив на это хотя бы несколько секунд, он достал с небольшого полупустого стеллажа расчёску и ловким движением собрал свои волосы в пучок на затылке. Но когда он уже закончил с собственными сборами и выпрямился на всё ещё ватных ногах, его взгляд случайно зацепился за своё отражение в висящем на одной из стен зеркале. Уголки губ дрогнули в улыбке, пропитанной плохо скрываемым ядом, обращённым в данный момент лично к тому жалкому зрелищу, которое он из себя представлял, и отметив, что его глаза по-прежнему оставались неприятно припухшими из-за непролитых слёз, Лоне поспешил отвернуться, быстро направляясь к спальному месте. В последний раз огладив ладонями своё лицо и судорожно вздохнув, отгоняя от себя медленно возвращавшийся рвотный порыв, он сдёрнул грязное постельное бельё и убрал его в корзину, куда через пару мгновений последовали и использованные полотенца. Всё это следовало отнести в стирку как можно раньше. Входная дверь закрылась за ним с глухим стуком, а коридор встретил его интимным полумраком вперемешку с отдалёнными звуками чьего-то смеха. Несмотря на довольно поздний час, основная масса посетителей только появлялась в этом небольшом павильоне, видимо, надеясь, что ночь сможет скрыть все их не самые общественно одобряемые деяния. Поудобнее перехватив широкую корзину, Лоне направился вперёд, надеясь незаметно проскочить мимо приоткрытой комнаты, откуда и доносилась оживлённая речь нескольких людей. Но как только неровный свет, отбрасываемый от зажжённых свеч, на мгновение всё же скользнул по его бледному лицу, весёлый голос удивлённо окликнул его. - Кто это подкинул вам такое сокровище? - задал вопрос юноша, которому на вид было чуть больше двадцати лет, замирая в дверях комнаты и настойчиво придерживая напряжённо остановившегося мальчика за плечи. И пока он беззастенчиво разглядывал его, словно никогда в своей жизни и не видел кого-то похожего, Лоне украдкой окинул взглядом комнату, сразу же подмечая, что в ней находились две молодые женщины, с которыми он был в не самых лучших отношениях, один довольно взрослый мужчина, в глазах которого читалось то же убийственное безразличие ко всем, что и в глазах его отца, а так же ещё двое юношей, по одежде выглядящее словно торговцы из гавани Ли Юэ. - Вы только посмотрите на эти глаза, прям вылитые драгоценные камни, - перехватив свой бокал из одной руки в другую, подвыпивший юноша развернул не сопротивляющегося мальчика за подбородок к гостям, на что тот с наигранным смущением мягко рассмеялся, немного прищурив свои глаза, на которые внезапно обратили такое внимание. - Эх, если бы только у нашего полуночного нефрита был бы такой же блеск, мы бы давно все обогатились на две жизни вперёд. - Наверняка это дарованная мне милость Властелина Камня. Вам стоило бы взять меня на добычу нефрита, а то мало ли, может я принесу вам удачу, - показательно шутливым тоном протянул Лоне, слегка качнув головой и высвобождаясь из хватки чужих пальцев. И несмотря на ту беззаботность, с которой вылетели эти слова из его рта, внутри он не почувствовал ничего кроме горького презрения, но, кажется, присутствующие, почитающие Гео Архонта намного больше, чем он, наоборот, оценили услышанное. Во всяком случае, заинтересовавшийся им юноша прыснул себе под нос, почти сразу же поднося ободок бокала к губам. - А вашему скромному "заведению" он приносит удачу? - глухо произнёс светловолосый молодой человек, обращаясь скорее к сидящей в обнимку с ним женщине, задумчиво перебирающей его немного необычные для жителей Ли Юэ пряди волос. - О, наш господин довольно закрытый человек и не особо любит распространяться о своих доходах, но дела у нас точно идут неплохо. Возможно, и правда всё благодаря этому маленькому очарованию, - Лоне мог поклясться, что заметил в практически неуловимых холодных нотках её голоса, что по какой-то причине отвечать на этот вопрос ей совсем не хотелось. А благодаря брошенному из под полуприкрытых чёрных ресниц осторожному взгляду, обращённому к нему, он только утвердился в мысли, что это недовольство было вызвано именно его присутствием. - Но детей всё же нечасто решаются держать в подобных местах, и со стороны вашего господина это, мягко сказать, весьма глупый шаг, который непонятно чем должен быть продиктован, - скучающе заметил самый старший мужчина, выдыхая из скрытого под густыми усами рта облако дыма и перемещая из одного уголка губ в другой кончик курительной трубки. - Разве на него такой уж большой спрос? Не могу отрицать, что некоторые охотники всё же найдутся, но всё-таки в дома, подобные вашему, приходят не только за исключительно интимным удовлетворением. - Если у вас есть сомнения в том, могу ли я составить нашим гостям приятную компанию... - поспешил оправдаться мальчик, немного не до конца понимая, о чём говорил мужчина, но боясь, что это может повлечь какие-то проблемы для него. Но прежде чем он успел закончить предложение, его настойчиво перебила одна из женщин, откладывая свой музыкальный инструмент в сторону и сдержанно приподнимаясь с подушек. - Прошу нас простить, мы, кажется, невольно ввели вас в заблуждение, - чересчур официальным тоном протянула она, впрочем, по привычке вытягивая уголки губ в обаятельной улыбке, делая вид, что таким образом она действительно пытается загладить вину. - О каком глупом шаге нашего господина вы говорите? Мальчик хоть и находится здесь, но всего лишь помогает нам присматривать за бытом и за хозяйством - убирает в комнатах, стирает, готовит. Да, я понимаю ваше беспокойство, но разве было бы лучше, если бы его просто выгнали на улицу, лишив, хоть и не самого социально одобряемого, но всё-таки крова? - Тем более, что его давно уже нельзя назвать ребёнком, несмотря на его внешность, - подключилась её напарница, правда не настолько же заинтересованно, так как расположившийся на её коленях мужчина, который время от времени перехватывал её руки и оставлял на них влажные поцелуи, притягивал её внимание в разы сильнее. - Ему пятнадцать. Большинство моих подруг в том же возрасте уже начинали сватать. Удушающий ком застрял поперёк горла, а тонкие пальцы непроизвольно крепче вцепились в ободок плетённой корзины для белья. Лоне даже не пытался скрыть замешательства, отразившегося на его лице в беспокойной складочке между бровей, за которую его так часто попрекали окружающие. Он, конечно, понимал, что его отец занимается далеко не законными делами по торговли людьми, ведь не зря миллелиты регулярно появлялись на пороге их дома, забирая себе часть процентов с заработанной выручки, но вот о том, что именно его случай выделяется среди других находящихся здесь на тех же правах женщин, ему было совершенно неизвестно. На его возраст никто никогда не акцентировал внимания, поэтому ему так же было непонятно, с чего вдруг сейчас появилась необходимость так неубедительно врать в отношении его положения в этом месте. - Что же вы так напряглись, господин Фу Шэн наверняка не пытался вас в чём-либо упрекнуть. Он всего лишь стал слишком стар для того, чтобы помнить, каким очарованием может обладать неопытность, - мягко рассмеялся стоящий возле входа в помещение юноша, приобнимая за талию Лоне. И хоть тот не оказал никакого сопротивления, когда его притянули ближе, но его тело по-прежнему оставалось напряжённым, словно натянутая струна. - И я сам ни в коем разе не пытаюсь противопоставить знающего многие тонкости партнёра и только начинающего познавать интимную сторону жизни, во всём есть свои плюсы, но иногда так скучаешь по смущённому румянцу, по плохо сдерживаемым стонам, по неловким рукам, которые не знают, как ответить на твои ласки. Такое невозможно сыграть, и эта искренность, невольно приоткрывающаяся на несколько мгновений, лично меня, да и многих других, очень подкупает. Буквально физически почувствовав как чужой взгляд оценивающе движется вдоль линии его шеи, пытаясь проникнуть под слои одежды, Лоне крепче сжал челюсти, чувствуя, как внутри скапливается новый приступ тошноты. И когда он уже собирался аккуратно повернуть голову к подвыпившему молодому человеку, чтобы выяснить, были ли его последние слова на самом деле столь топорным намёком, обращённым к нему, его вывела из оцепенения рука женщины, коснувшаяся его второго плеча в предостерегающем жесте. - Я, видимо, действительно уже слишком стар для такого рода удовольствий, - тихо усмехнулся себе под нос старший мужчина, лениво откидываясь на подушки и в немного театральной манере продолжая разговор. - И я вовсе не пытаюсь кого-либо упрекнуть или, не приведи Архонты, шантажировать тем, что мог бы донести более высокостоящим людям о происходящем здесь. Мне просто показалось важным акцентировать ваше внимание на том, что это мог бы сделать... кто-нибудь ещё. И если мора ещё способна закрывать миллелитам глаза, то боюсь, если подобная новость вдруг станет общественным достоянием, то от разбирательств уже не получится так просто откупиться. Людям важно поддерживать хотя бы видимость справедливости. - Мальчика никто не продаёт, - несмотря на то, что женщине явно не хотелось портить дружелюбную атмосферу среди гостей, но по холоду, просочившемуся в её голосе, было понятно, что подобное обсуждение она больше не собирается терпеть. - На самом деле? - наигранно удивлённо склонив голову на бок, задал вопрос мужчина, пересекаясь взглядом с заблестевшими отчаянной надеждой сиреневыми глазами. - Интересно, а что ты скажешь сам, милость Властелина Камня? - Н-нет... Нет, мной правда торгуют здесь, - выпалил Лоне, дёрнувшись, когда тонкие пальцы болезненно впились в его руку, незаметно потянув к выходу из комнаты. Сердце неровно застучало, а дыхание перехватило от волнения, из-за чего выдавить из себя хоть слово превратилось в сущую пытку, но он был уверен в том, что никогда не простит себе, если не попытается сейчас ухватиться за внезапно объявившуюся возможность найти защиту. - Это продолжается уже на протяжении двух лет, пожалуйста... Прошу вас, господин, донесите об этом властям, если у вас есть такая возможность. Я буду готов отплатить вам чем угодно, только сделайте это. Он боялся отвести взгляд от мужчины, по какой-то неясной причине считая, что тогда его просьба не достигнет его, но всё же почувствовал каждой клеточкой своего тела, как испуганно замерла женщина рядом с ним. В оглушающей тишине она растерянно приоткрыла губы, не зная, что можно сказать, чтобы замять всю эту ситуацию, которая явно не обрадует их господина, но её смятение опередил самодовольный смех, вырвавшийся из груди мужчины вместе с ещё одним облаком дыма. - Обычно, когда говорят, что готовы отдать всё, что угодно, это означает - что ничего в распоряжении нет и в ближайшем будущем не намечается. Что вы наделали, господин Фу Шэн? Самому быть должником то ещё испытание, а иметь у себя должника, у которого ничего нет за душой, сущее проклятье, - его спутник, лежащий на ногах второй женщины, тоже украдкой прыснул, выливая в свой бокал остатки алкоголя из привезённой с собой бутылки. - О, я прекрасно это понимаю. За свою жизнь я слишком часто слышал подобные слова, чтобы они перестали как-либо меня трогать, - хоть из его полуприкрытых глаз пробивался ехидный блеск, а с лица не сходила улыбка, он всё же покачал головой, словно бы просил прощения за свой отказ, что только глубже ранило мальчика. Кровь отрывисто застучала в висках, незаметно отрезая его от всего окружающего мира, из-за чего Лоне уже не слышал, как тоже поднявшийся со своего места мужчина спросил, в своей ли комнате его господин, как тот исчез за пределами быстро сужающегося пространства, и особенно как с глухим стуком ударилась об пол выроненная из ослабевших рук бельевая корзина. Пожирающая паника накатила на него с такой силой, что у него даже не было момента, чтобы заметить, как он перестаёт отдавать отчёт о том, где он и с кем находится. Истощённое тело вспыхнуло, и огонь разрастался очагами боли в тех участках, где Лоне физически всё ещё мог ощущать фантомные прикосновения чужих рук к себе, как будто навсегда оставившие следы на нём. Они были повсюду - и на сером лице, и на дрожащих руках, ногах, на тяжело вздымающейся груди. Из-за этой боли дыхание окончательно перехватило, получалось лишь со сдавленным хрипом глотать обрывки воздуха, но при любой попытке выдохнуть, лёгкие пронзало тысячами глубоких игл. Секунды мучительно растягивались, стирая малейшие остатки ощущения времени, вслед и за ощущением окружающего пространства. Подобное состояние уже случалось с ним, пару лет назад, когда тот мужчина, чьи внешние очертания услужливо стёрлись из его сознания, впервые надломил его, при этом даже не придав этому почти никакого значения, лишь самоутвердившись за счёт того, что ему удалось навредить ему первым. Отчего-то это стоило куда дороже, чем для всех последующих. Все ощущения и чувства растворялись, сливаясь в нечто отвратительно общее, кровоточащее и пронзительно сигналящее о том, что, кажется, он прямо сейчас умирает. Проваливается словно в тревожном сне в бездонное абсолютно тёмное пространство, не может вытащить голову из под толщи воды, чтобы сделать хоть ещё один малейший вздох, а его грудная клетка трещит под чем-то безмерно тяжёлым, придавливающим его всё ниже, угрожая раздавить вовсе. Он не справляется со всем этим, просто не в состоянии справиться. Он был лишь ребёнком, от которого медленно отгрызали кусок за куском, жадно впиваясь в ещё нетронутые никем места на его изувеченном теле, заливая собственную прогнившую пустоту девственно-чистой кровью, что тёплыми каплями стекала словно бы в мёртвую снежную пустыню, оставаясь единственным следом хоть малейшей частицы жизни там. И он был бессилен как-либо выбраться из этого, он был безумно ничтожен, жалок, мерзок, он не заслуживал ни малейшего человеческого отношения к себе, даже его страдания не были чем-то примечательным, он просто… Неожиданный удар головой о стену заставил его немного прийти в себя. Тихо взвыв от промелькнувших искр перед мысленным взором, Лоне дотронулся плохо слушающимися руками до макушки, изо всех сил стараясь сконцентрировать взгляд, перед которым всё ещё мельтешили объекты. И через несколько секунд ему всё-таки удалось разглядеть стоящую перед ним женщину, а ещё осознать, что он сам в данный момент сидит на полу в тёмном пространстве одного из коридоров дома. - Скажи мне, т-ты чего добиваешься? - срывающимся полушёпотом воскликнула женщина, протягивая руку для того, чтобы ещё раз на чувствах ударить его, но мальчик дёрнулся в сторону, поспешно вскакивая на ноги и вжимаясь боком в стену, чтобы удержать равновесие. - Ты хоть понимаешь, что будет, если обо всём на самом деле станет известно властям? Что будет с тобой, что будет с твоим отцом, и в конце концов, что будет со всеми нами? В полумраке тяжело было различить, что сверкнуло в столь примечательных сиреневых глазах, но по тому, как сдавленно вырвался воздух из груди мальчика, было понятно, что эти вопросы задевают его за живое. - Не понимаю! Я ничего не понимаю о том, что будет, потому что от меня всю жизнь скрывают настоящее положение вещей и не выпускают никуда за пределы этой дыры, - в непривычной для себя манере огрызнулся Лоне, медленно встряхивая всё ещё гудящей головой и бросая на собеседницу испытующий взгляд из под сведённых к переносице бровей. - Да и как я могу научиться хоть что-то понимать, если вы мне все врёте, чтобы продолжать наживаться на мне? - Да было бы ещё на чём наживаться, - так же начиная терять самоконтроль, выдохнула женщина. - У тебя клиенты появляются не чаще одного раза в пару месяцев, неужели... так сложно просто дождаться своего совершеннолетия и спокойно уйти, куда тебе только будет угодно, чтобы не усложнять жизнь никому из нас? Тут ведь осталось потерпеть всего ничего, каких-то четыре года с небольшим. Горечь вперемешку с возмущением застряли поперёк горла, из-за чего мальчик не сразу смог ответить и несколько секунд лишь стоял с растерянно приоткрытыми бледными губами. Она так просто говорила о таком сроке, хотя он сам даже не мог в полной мере осознать, насколько это был длительный промежуток времени. А учитывая то, что прошедшие два года ощущались как нескончаемый кошмар, в котором он частенько уже начинал теряться из-за того, что большинство событий из него было невыносимо вспоминать... нет, он был не готов отдать ещё столько лет ради призрачной надежды на то, что это всё однажды закончится. - Может мне тогда стоило бы объяснить, зачем я должен оставаться здесь до своего совершеннолетия? Я же не какое-то безмозглое животное, которое можно хорошенько ударить и запереть в загоне, где он и будет молча сидеть до самой смерти, не задаваясь вопросом, зачем с ним так поступают, - наконец вырвалось у него с шумным и рванным выдохом. - Хотя о чём это я, мне ведь никто ничего не объяснил даже тогда, когда меня в первый раз втюхивали тому уроду. И до сих пор я не знаю практически ничего кроме, как "делать то, что просят". - О, Архонты... - наблюдая за этим довольно неприглядным зрелищем в его лице, женщина медленно прикрыла кистью руки глаза, вновь увеличивая между ними дистанцию и начиная взволновано ходить с места на место. Она и близко не относилась к числу тех "коллег", что когда-либо приглядывали за ним, зная о его родстве с их владельцем, но то, насколько мальчик не понимал, сложившуюся вокруг них всех ситуацию, ощущалось слишком... удручающе. - Послушай, я знаю, ты всё ещё не такой взрослый, каким мы бы хотели тебя видеть, но ты ведь должен понимать, что мир никогда не будет крутиться вокруг тебя одного. Людские взаимоотношения - это тесно переплетённая и сложно выстроенная система, в которой невозможно избавиться от чьего-либо влияния. - Пространные рассуждения - последнее, о чём сейчас я бы... - Это вовсе не пространные рассуждения, - резко оборвала его недовольства женщина, назидательно приподняв указательный палец, всем своим видом намекая на то, что ему следовало бы немного помолчать. - Ты просил откровений, так пожалуйста, имей терпения выслушать их. Ты являешься лишь мелким звеном этой системы, как и я, как и другие продающиеся в этом месте люди. Твой отец тоже такое же звено, хоть и покрупнее и с большим количеством связей. Сотрудничающие с ним миллелиты находятся на конце одной из этих связей, и поверь мне, их в свою очередь прикрывает человек, занимающий ещё более значимое положение, так как в Ли Юэ достаточно тех, кому выгодно торговать людьми и выгодно их приобретать. Я объясняю тебе всё это лишь в общих чертах, но ты ведь уже видишь, какое количество людей переплетено друг с другом? А прибавь к этому ещё то, что почти у каждого из них есть семьи и близкие, кого они содержат благодаря всему этому предприятию. Лоне остро почувствовал, как у него на языке зазудел вопрос о том, какое ему дело до всех этих людей и их родственников, но неутешительный ответ, который озвучила за него самого женщина, слишком быстро оборвал его попытку что-либо произнести вслух. - Никто из этого множества людей не позволит тебе нарушить их отлаженную работу, продиктованную желанием и дальше получать свой заработок, а если вдруг, по каким-либо причинам тебе всё же удалось бы ухватиться за тех, кто не настолько плотно связан с этой системой и под влиянием общественного внимания был бы не против обыграть в свою пользу помощь тебе, то неужели ты думаешь, что смог бы спокойно продолжать жить с таким количеством подставленных по твоей вине людей? - Почему нельзя мне позволить просто тихо уйти отсюда... - бледные пальцы беспомощно сжимались в кулаки, словно бы бессознательно помогая сердцу разгонять по сосудам не только кровь, но и эту абсолютно отравляющую горечь, которая медленно, но всё же неотвратимо подталкивала соглашаться с услышанными словами. - Мои клиенты рассказывают о том, что полно мест, где можно заниматься чем угодно ещё кроме того, что делаю я. Они добывают руду в шахтах, собирают урожай, учатся... - А кому ты там будешь нужен? - негромко прозвучало с убийственной честностью и некой ноткой сожаления, сожаления, вызванного тем, что именно ей пришлось об этом говорить. - Отсутствие любых связей с кем-либо намного страшнее твоего нынешнего положения... Я бы никогда не пожелала тебе лично узнать, какого это, когда ты вовсе не обладаешь никакой ценностью, когда ты не являешься даже товаром, а чем-то ещё более ничтожным и ненужным. Взгляд, до этого неотрывно прикованный к беспокойно шагающий из стороны в сторону фигуре, опустился вниз, невольно цепляясь за опрокинутую на пол в нескольких метрах дальше по коридору корзину с бельём, из плетённой кромки которой виднелся край испачканного постельного белья. Всё что угодно всё ещё казалось лучшим вариантом, чем возвращение к этому куску ткани, требующему срочной стирки. - Но это всё ещё не причина держать меня взаперти в этом доме, если я сам желаю просто молча уйти, - упрямо возразил Лоне, невольно сильнее вжимаясь спиной в поверхность стены за собой, когда женщина вновь приблизилась к нему, не особо заботясь о вторжении в его личное пространство. - Если бы ты не имел никакого отношения к господину, то да, ты прав, это не было бы причиной заботиться о твоей судьбе, - изящные руки опустились на его напряжённые плечи с обеих сторон, в неожиданной манере сжимая их крепче необходимого, а их обладательница слегка наклонила голову, с напором заглядывая в глаза напротив. - Но ты ведь его сын. Хорошенько задумайся несколько раз о том, что ты делаешь, прежде чем предавать его участие... Ты ведь больше не встретишь никого, кто был бы также заинтересован в тебе, если он единственный, кто связан с тобой родством. Нечто болезненное кольнуло в груди, от чего он сделал слабую попытку избавиться от физического контакта с собой, поведя плечами и отведя взгляд в сторону. Ему не хотелось принимать эти слова и верить им, но внутренний голос, запрятанный глубоко внутри, подсказывал, что это неприятная, неотвратимая, но всё же правда, с которой ему придётся лишь смириться, как и с практически всеми вещами в его нынешней жизни.

***

Заведя руки за спину, он до побеления костяшек сжал одну кисть руки в холодной ладони другой, при этом впиваясь ногтями в бледную кожу. Лёгкая боль помогала сохранять контроль над собой и подавлять мелкую дрожь, которая била всё его тело. Просторная комната дома, носившая звание "кабинета" была погружена в полумрак. На другом её конце от мальчика стоял темноволосый мужчина, наклонившийся ближе к огню камина и внимательно бегавший подслеповатыми глазами по письму в руках. Лоне не отрывал от него пристального взгляда, мысленно проговаривая те успокаивающие фразы, которые, как и сегодняшним вечером, так и во многие другие вечера за последние года помогали ему немного абстрагироваться от происходящего с самим собой. Но к сожалению, сейчас это не особо помогало - гадкий тремор не проходил. Казалось, он только сильнее сдавливал внутренности с каждой секундой ожидания, из-за чего в нём поднималось только тупое чувство злобы, злобы на собственную беспомощность, которая не позволяла даже сделать первый шаг ради отстаивания своих интересов. Во рту, в котором ещё стоял горький, дерущий привкус желчи, пересохло, и он украдкой постарался сглотнуть, переводя взгляд со столь пугающегося его человека на огромный письменный стол, на углу которого, на всякий случай, покоился кинжал. Его мрачный блеск, тускло отражавший алые языки пламени, так и манил к себе, практически физически требуя прикоснуться к нему, но Лоне уже слишком хорошо понимал, что это было бы абсолютно бессмысленно - под сдержанными одеяниями мужчины незаметно покачивался гидро глаз бога, с которым любая попытка что-либо сделать его обладателю оборвалась бы за считанные секунды. Протянувшиеся вдоль спины и поясницы ожоги, оставленные кипятком, ещё были слишком свежи и более чем ясно напоминали о своём существовании. Возможно, это имело бы хоть какой-то смысл, если бы он решился попытаться свести счёты с жизнью, но от такой идеи внутренности похолодели в разы сильнее прежнего, а сознание подкинуло воспоминания о том, как несколько лет назад он видел зарезанную клиентом девушку. Нет, он определённо не хотел так же захлёбываться кровью, наблюдая медленно стекленеющими от ужаса глазами за всеми окружающими его здесь людьми, понимая лишь то, что он так и не смог добиться от этой жизни ничего кроме унижений и отвращения к самому себе. - Я хочу знать, почему вы держите меня здесь, - как можно более твёрдым голосом проговорил он, рвано выдохнув. - Тот старый господин ведь приходил к вам поговорить об этом? Я тоже хотел бы получить ваши объяснения. Внезапно раздавшиеся слова заставили его отца резко расправить плечи и раздражённо перевести быстрый взгляд с письма сначала на оружие, а затем на него, настороженно застывшего у плотно запертой входной двери. Секунда потребовалась на то, чтобы смысл заданного вопроса всё-таки дошёл до него, после чего его брови удивлённо взметнулись вверх, а уголки губ дёрнулись в абсолютно фальшивой гадкой улыбке. - Что, прости? - после минутного молчания, наконец, вырвалось у мужчины. - Почему вы держите меня здесь? - ещё раз, но уже с большим напором, повторил Лоне, игнорируя немеющие пальцы рук. Медленно отложив письмо к остальным бумагам, сложенным в неаккуратные стопки на письменном столе, господин обернулся к нему уже не в полуоборота, а прямо лицом, с какой-то хищной манерой перехватывая его взгляд. Мальчик невольно задержал дыхание и изнутри закусил нижнюю губу, напряжённый, как сжатая пружина, готовый в любой момент дёрнуться с места, если мужчина освободил руки только для того, чтобы начать его бить. - Потому что я твой отец, это моя обязанность нести ответственность и надзор за тобой, пока ты не станешь взрослым, - пугающе спокойным и вкрадчивым тоном протянул мужчина, скрещивая руки на груди и стараясь ещё пока не заводиться от того, как мальчик упрямо отвечал на его взгляд. - А все отцы зарабатывают мору на своих детях? - поморщившись от того, как жалко прозвучала запинка на слове "мора", что не ускользнуло и от чужого внимания, Лоне мысленно проклял себя. - О каком заработке ты говоришь? Я просто пытаюсь вернуть свои же деньги, которые трачу на твоё содержание, - скучающими движениями достав из кармана на поясе огниво и курительную трубку, он принялся методично набивать её табаком, впрочем, продолжая не выпускать юного собеседника из поля зрения. Прошедший разговор со своим косвенным знакомым отложил на него довольно неприятный отпечаток из-за того, что встал ему в неожиданную денежную затрату, поэтому сейчас хотелось лишь поскорее выпустить напряжение из своей груди вместе с обжигающим дымом. - Или ты хочешь сказать, что это нечестно? Хм, мне казалось, что ты более смышлёный ребёнок и тебе уже нет нужды объяснять, что наш мир очень несправедливое место, где никто не будет делать для тебя ничего просто так. - Мне хотя бы хватает мозгов понять, что вы вытворяете со мной что-то незаконное... - под кончиками ногтей показались тонкие розовые царапины, которым мальчик не придал значения из-за того, что глухо стучащая в висках кровь вновь стала перебивать все ощущения в измученном теле, так давно переставшем принадлежать ему самому в полной мере. - Я же не отказываюсь от того, чтобы работать, чтобы помогать с хозяйством, но я не могу больше выносить... это. Дайте мне выполнять что угодно другое. И уверяю вас, я больше никогда не доставлю вам никаких проблем, тем более таких, которая произошла в этот раз. - А ты разве на что-либо ещё годен? - тонкие губы, крепко сжавшие кончик мундштука, цинично дёрнулись, а в глазах, оттенённых огнём из камина, отчётливо читалось, что отец произносит эти слова не с какой-либо насмешкой, а с полной уверенностью в их правоте. - Ты не одарён ни физически, ни умственно, ни даже божественным вниманием, так что ты ещё можешь предложить мне кроме своей смазливой внешности? Не говоря уже о том, что если бы я так старательно не расхваливал тебя перед этими господами, то они бы не заплатили даже тех денег, что они платят сейчас. Лоне почувствовал, как на бледных щеках выступает краска от отвращения вперемешку со стыдом, а тупая ноющая боль отчётливее расцветает в теле. В синяках на запястьях и бёдрах, в саднящих ссадинах от зубов у основания шеи, в корнях волос, которые специально подстригали только до определённой длинны, чтобы в них было удобно зарывать пальцы рук. Но особенно во внутренностях, мучительно медленно затягивающихся десятками узлов, из-за чего к горлу вновь подступал фантомный комок тошноты. Он чувствовал стыд одновременно за то, что с ним делали, но при этом и за то, что был даже не достаточно хорош в этом, от чего на сердце становилось совершенно погано. - Если бы я не вёл себя так приветливо и покладисто с ними всеми, то они бы больше и не появлялись здесь. Не всё зависит только от вашей лести, - отравляющая всё его существо горечь просочилась и в выплюнутые слова. - И если я перестану так себя вести, то что вы будете делать? Начнёте сильнее избивать меня? Тогда мной побрезгуют воспользоваться люди такого достатка, который вам нужен. Попробуете опять морить меня голодом? Отлично, тогда я поддержу вас в этом и умру от истощения. Должно быть такой исход событий вас утроит, ведь той моры, что вы тратите на моё содержание, хватит, чтобы купить парочку вьючных яков и на них заработать в разы больше, чем на мне. - Ты хоть представляешь, сколько ты мне уже задолжал? - излишнее спокойствие было плохим знаком, очень плохим. С таким же сосредоточенным спокойствием, которым был охвачен его отец, обычно замирают змеи, полностью концентрируясь на своей добычи и лишь поджидая нужного момента, чтобы молниеносно схватить её в смертельный капкан. - Я что-то не могу припомнить, когда просил содержать меня, - распаляясь сильнее, выпалил Лоне, но после следующей фразы его внутренности сжались, когда он заметил, как легко дёрнулась струйка дыма, из-за сбившегося на секунду размеренного дыхания мужчины. - Кроме того, это разве исключительно не ваша собственная оплошность, что вы решили вложить деньги в столь убыточную затею, как я? Глупо требовать от глазурной лилии распуститься, если посадил её в придорожную грязь. Разряженная тишина вновь окутала их обоих, но в этот раз, кажется, она раздражающе действовала и на господина, который, словно бы задумавшись о его словах, чуть сощурил глаза. И так же не произнося ни слова, он жестом приказал подойти к себе, поворачиваясь к своему письменному столу и опуская раскуренную трубку на специально отведённое для неё подставку на его поверхности. Сердце мальчика от этого уже не просто отрывисто стучало, напоминая ему не терять бдительности, а в панике забилось изнутри о рёбра, не желая оказываться там же, где предстояло оказаться тому, кому оно принадлежало. Первый шаг произошёл практически рефлекторно, прежде, чем он успел задуматься о том, насколько может быть опасна такая затея, но и отступать, и думать об этом было уже одинаково поздно. Понимание, что не подчиняясь, он сделает только хуже одному себе, слишком сильно засело в его сознании. И пока он с трудом преодолевал разделяющее их безопасное расстояние, отец нашёл чистый лист среди стопки своих документов и рабочих записей, положил его перед собой, а затем, окунув кончик пера в стоящую неподалёку чернильницу, с завидной прилежностью начал писать. - Тебе должно быть известно, что еда не бесплатная, и каждый день ты съедаешь порцию приблизительно на 200 монет. Если перемножить эту сумму на количество дней в году, високосные так уж и быть, в расчёт брать не буду, а потом на твой возраст... - между его бровей пролегла складка, когда он быстро проводил вычислительные действия, но спустя несколько секунд с нотками какого-то садистического удовольствия вывел получившееся число, очертив над ним линию. - "949 000". Это только пропитание, но и всё остальное твоё содержание обходится мне тоже в приличную сумму ежегодно. Всю одежду, что ты носишь - покупал я. Всю обувь - покупал я. Средства гигиены, постельное бельё, и особенно лекарства, которые приходится доставать каждую зиму, так как ты регулярно простываешь при первых же заморозках - на всё это идёт мора из моего кошелька. Свободная рука мужчины переместилась на загривок замеревшего рядом с ним сына, словно бы ненавязчиво отрезая ему все пути отступления и заставляя его до конца следить за движением продолжающего проводить подсчёты пера. - Я записываю траты, которые могу точно припомнить за последние полтора года, но если тебе нужны более точные суммы и за другое время, то я могу так же показать тебе все записи за каждый год в своём архиве. В любом случае, ты наверняка согласишься со мной, что всё это вместе уже можно спокойно округлить до миллиона моры, - тоном, каким зачитывают судебный приговор, произнёс отец, а семизначная цифра словно клеймом отпечаталась на белом листе. Но и на этом всё не закончилось, несмотря на то, что взгляд Лоне, растерянно следившего за его действиями и мысленно припоминавшего каждую затрату, о которой он указывал, пустел с каждым записанным пунктом. С совершенно наигранной лаской, которую приобретал его голос исключительно в момент общения с близко знакомыми ему клиентами, появляющимися на пороге его дома, отец насмешливо задал вопрос. - А хочешь знать, сколько я заплатил сейчас тому сердобольному господину, которого так сильно взволновали твои жалобы? Не дожидаясь ненужного ответа, он лишь молча с издевательским изяществом вывел сумму, от которой глаза мальчика невольно округлились. Он мог перед самим собой оправдать те траты, что шли на его еду, ведь эта была человеческая необходимость, мог оправдать покупку новых вещей, ведь он рос и взрослел, что никак не зависело от него самого, мог оправдать даже лекарства, так как он действительно не специально столь часто сваливался в постель с жаром во всём теле, но это... Сожаления о том, чтобы он промолчал и так и не попытался попросить помощи, обошлись бы ему куда дешевле. Он застыл под рукой мужчины, не замечая, как мелко подрагивают его плечи. За те несколько оглушительных секунд, пока он пытался переварить полученную информацию о столь неожиданно крупных суммах, что он невольно успел задолжать, на лице его отца украдкой расцвела усмешка, а жилистая рука опустилась с шеи к его спине, оставив парочку лёгких хлопков между его лопаток. От такого издевательски утешительного жеста Лоне только внутренне передёрнуло. Но после этого господин вновь быстро напустил на себя такой вид, словно каждая его минута, уделённая кому-либо, стоит неисчислимо много, поэтому не желая разбрасываться столь драгоценным временем понапрасну, он с деловой скукой отстранился от сына и приблизился к другому краю своего стола, возвращаясь к тем расположенным на нём документам, от которых его отвлекли этими незапланированными разговорами. С трудом оторвав взгляд от исписанного цифрами листочка, лежащего перед ним и пожирающего всё его существо, мальчик проследил за тем, как тот аккуратно отбирает нужные бумаги, некоторые складывая друг с другом в небольшие стопки, а другие скручивая обратно в свитки. И когда с этим мимолётным наведением порядка было покончено, мужчина зажал обратно кончик курительной трубки между бледных губ и прошагал к шкафчику искусной работы, расположенном на небольшой подставке в углу помещения, отпирая ключом одну из его створок, за которой мельком показались очертания нескольких мешочков с морой, похожих на тот, что скользнул в его карман после общения сегодняшним вечером с тем клиентом, прожигающим экспедиционные средства Академии. Грудь судорожно взметнулась от вздоха, как будто Лоне вовсе не дышал всё это время, пока расстояние с господином вновь не увеличилось до хоть мнимого безопасного. Слегка затравлено продолжая наблюдать за каждым его действием, развернувшись полубоком к нему, он остро почувствовал, как вся та мерзкая, леденящая сердце желчь, что скапливалась внутри него от каждого унизительного слова, каждого унизительного поступка в его сторону, начинает закипать при виде столь отстранённой наигранности его отца. Тому приносило удовольствие не просто издевательство над ним, но и выставление этого издевательства так, словно это ничего не значащая обыденность, которой и не нужно придавать особенного значения и которая будет не важнее даже недокуренной трубки. Видя это, мальчик быстрее, чем успел до конца обдумать, решил причинить хоть немного, но тоже боли в ответ. - Если бы мама до сих пор была жива, она бы также спокойно относилась к этому, как и вы? - приглушённо выпалил он, сжимая в дрожащих пальцах лист с расходами на себя и с довольной злостью замечая, как в полумраке на мгновение замерли тени, отбрасываемые от высокой фигуры мужчины. Он никогда не знал этой женщины, не помнил её и даже почти не испытывал никаких трепетных чувств к ней, кроме бессмысленной обиды за то, что она поспособствовала тому, чтобы оставить его один на один с этим человеком, находящимся сейчас напротив него. Но ему было хорошо известно, что та по-прежнему оставалась не заросшим рубцом на том подобии сердца, расположенного внутри грудной клетки отца, и бить по этому месту, действительно приносило ему удовольствие, которое подталкивало его говорить с всё нарастающим отчаяньем в голосе. - Думаете, она бы ласково целовала вас перед сном, зная, что в это же время в соседней комнате меня используют лишь как вещь для утоления извращённых желаний? А перед этим она бы мило улыбалась этим избалованным безнаказанностью мужчинам при деньгам, пока вы обсуждали бы с ними, за сколько отдадите меня им? Она радостно рассказывала бы вам за ужином, какую красивую накидку ей удалось сшить для меня, чтобы я мог бы выглядеть в ней чуточку дороже? Желваки угрожающе дёрнулись, указывая на то, что отец от этих слов крепче сжимает челюсти, но что-либо отвечать он не торопился, методично заканчивая раскладывать документы в тёмном проёме шкафчика, и должно быть, пользуясь этим временем, чтобы лучше обдумать услышанное. - А почему ты считаешь, что она бы так не делала? - уже тоже практически не скрывая своего яда в голосе, процедил господин, с глухим стуком захлопывая дверцу шкафчика, а затем, обернувшись, облокачиваясь локтем на край его подставки, благодаря чему Лоне мог разглядеть, как потемнели его глаза. Каким бы искусным лжецом и лицемером он не был, но именно эта ложь давалась ему весьма неумело. - Тебе кажется, что ты должен был быть кем-то особенным в этом доме, если бы она тоже была здесь? Или что её бы не расстраивали все эти огромные траты моры, которые сейчас расстраивают меня? Она была достаточно разумным человеком, чтобы понимать ценность денег, и очень жаль, что ты не унаследовал этого у неё. - Я... я просто не понимаю, чем я заслужил такого презрения от вас? Чем я заслужил, чтобы боги оставили меня расти с вами здесь! - вырвались у него те вопросы, которыми он не переставал задаваться все последние года, но на которые нечто внутри уже давно подсказывало неприятный ответ. Слабость - вот причина, почему он оказался в этом месте и почему продолжал в нём находиться, ведь будь у него хоть капельку больше физических сил или каких угодно других умений, будь у него на самом деле какая-то ценность, то его бы не использовали таким низким образом. И хоть он не мог принять, почему слабость должна наказываться так жестоко, в то время, как другие человеческие пороки оставались совершенно безнаказанными и незамеченными, но это не умаляло всей той ненависти, что он испытывал к себе за это бессилие. Тошнотворный дым, исходящий от тлеющего табака в трубке, наполнял и без того разряженное пространство комнаты, из-за чего Лоне непроизвольно сделал несколько бездумных шагов назад, пытаясь хоть как-то отстраниться от него, а вместе с тем и от отца, напряжённо покусывающего во рту кончик мундштука. Ему ужасно хотелось бесцельно ходить из стороны в сторону, как часто он делал, оставаясь наедине с самим собой и не находя другого выхода для льющегося через край напряжения - обманывать собственное сознание хоть каким-то видом движения, лишь бы не оставаться на одном месте, не принимать, как сильно он застрял здесь. Это было столь жалко, но он всё же обошёл вокруг стола так, чтобы он начал разделять его и принёсшего столько боли ему мужчину. - Если я настолько вам в тягость, то почему вы не прислушаетесь к моим просьбам отослать меня куда-нибудь? Я же столько раз вам говорил, что согласен на что угодно, но только не на это. Почему я не могу работать с теми людьми, что добывают нефрит, или с теми, что собирают урожай, или... Архонты, да кем угодно, неужели совсем нет ничего, с чем я всё-таки мог бы справиться? - зажатый лист в руке, словно бы раскалённый предмет, приносил практически физические страдания, от чего с каждым словом мальчик всё сильнее распалялся, чувствуя, что он и так позволил себе слишком многое за сегодня, чтобы ещё что-либо терять. - Я бы наконец перестал тратить ваши деньги на своё содержание, а всё остальное, что у меня оставалось бы, я присылал бы вам, возмещая уже имеющийся долг. - Даже если я постараюсь над тем, чтобы пристроить тебя куда-нибудь, то ты за целый месяц не заработаешь той же суммы, что сейчас платят всего лишь за пару часов с тобой, - перенимая его раздражение, коротко отрезал мужчина, скрещивая руки на груди и не придавая значения тому, как нервно подушечка указательного пальца застучала по его предплечью. - До твоего совершеннолетия, если всё будет продолжаться так, как есть сейчас, я ещё успею покрыть достаточно ощутимый процент затрат на тебя, а если отбросить в сторону те поблажки, что я тебе даю, и заставить тебя работать, как и всех остальных, то этот процент станет ещё больше. Вот когда вырастишь, сможешь сам решать, где тебе продолжать работать, так как твоя стоимость сильно снизится, и мне уже будет не так принципиально, каким образом ты будешь возмещать мне долг. А если я тебя сейчас отпущу, то боюсь, я скорее помру, чем дождусь всех своих денег обратно. - А если я останусь, то уже я умру прежде, чем выплачу всё это! - с надтреснувшей мукой рассмеялся мальчик, ощущая вновь подкатывающую к нему панику только от одной мысли, что его могут принудить терпеть эти издевательства в ещё больших объёмах. - Вы уже забыли как год назад отказались пригласить сюда лекаря, хотя я даже не мог двигаться после того фонтейнца? Да меня такими темпами так нечаянно придушат, а вы и не обратите на это внимания. По взгляду прищурившихся глаз можно было легко прочитать, что их обладателя это действительно не сильно волновало после выплаты сверх установленной цены за подобный "ущерб", но он всё же решил озвучивать подобное и вслух. - Ты ещё не заслужил, чтобы я искал лекаря, который не побрезговал бы проводить осмотр шлюхи, и чтобы я доплачивал ему за это. Тем более ты не первый в подобной ситуации, и те, кто давно со мной, хорошо знали, что делать в таком случае. Не надумывай, что это было так уж страшно. Он всегда был очень сдержан, и сам по себе, и благодаря окружавшей его обстановке, но сейчас он еле удержался, чтобы не выпалить то, что зудом пронеслось у него на языке, оседая лишь в мыслях в задетой тираде проклятий. Схватившись второй рукой за голову, запуская кончики пальцев в волосы, мальчик сначала повернулся к нему спиной, пытаясь всё-таки обуздать свои эмоции, но это не помогло, на него слишком сильно давило нахождение в этом месте. Предложи ему кто-то сейчас оказаться где угодно, но только не в этом доме, в любой другой семье, под другой личностью, максимально отдалиться от того положения вещи, которое он занимал, то он согласился бы не раздумывая, и согласился бы отдать что угодно взамен на это, несмотря на свой страх перед новыми долгами. Но к его великому сожалению, ничего подобного не происходило, как бы сильно он этого не желал, как бы мысленно не молил, молчаливые секунды тянулись, а он по-прежнему стоял здесь, судорожно стараясь успокоить ходящие ходуном мысли, панически требующие от него каких угодно действий. Лист бумаги было приятно с горечью скомкать в ладони, так, чтобы он тихо зашуршал, и он сжал его со всей имеющейся у себя силы, насколько материал позволял, после чего с ненавистью швырнул его в горящий огонь в камине. - Для вас же не будет проблемой расписать ещё раз всё это, если вы даже успели вызубрить в каком месяце сколько лекарств или тряпок мне покупали? - развернувшись снова лицом к нему и приблизившись обратно к столу, он стремительно холодеющими от ненависти руками неаккуратно схватил ещё несколько чистых листов, не заботясь о том, как сильно мнёт их края от такой хватки. Показательно встряхнув ими, он размашистым жестом кинул и их тоже в огонь, который услужливо взвился, проглатывая столь качественную бумагу за доли мгновений. - Знаете, а я хочу, чтобы вы расписали и то, сколько на самом деле вы получили благодаря мне денег от всех уродов, что сюда приходили! А то вы договариваетесь с ними почему-то за закрытыми дверями, а меня зовёте только тогда, когда их проклятые деньги уже исчезают в ваших карманах! Получается, вы пытаетесь меня убедить, что работая не на вас, я буду получать куда меньше, но при этом точных расценок мне не сообщаете! Он видел, как курительная трубка переместилась из дёрнувшихся в оскале губ на поверхность подставки, как отец сорвался с места, но это не остановило его от того, чтобы ещё раз впиться пальцами во все бумаги, без разбора, до которых он только мог дотянуться. - О, могу поклясться, у вас припрятано очень много того, что вы хотели бы навсегда от меня скрыть! - не замечая, как при этом действии он случайно столкнул на пол лежащий на углу кинжал, он закинул следующую, весьма приличную по объёму стопку документов вперемешку с чистыми листами в языки пламени, обнажённой кожей рук ощущая, как от такого в воздух взметнулись жалящие частички огня. - Вы так дотошны в своих затратах на меня, не пропустили ни одну мору, но тогда посчитайте и то, сколько бы я зарабатывал, находясь здесь в качестве наёмного рабочего! Или в этом случае то, что я ваш сын, обязывает меня бесплатно помогать с готовкой на всех, помогать с уборкой, со стиркой, с работой в саду?! Вы попрекаете меня тарелкой с едой, но разве я не отрабатываю её всем этим?! И это я ещё не заикался о том, что имею такие же права на весь этот дом и на землю, где он находится, потому что он принадлежал семье моей матери, пока не появились вы и не решили, что можете распоряжаться моим наследством так, как вам только вздумается!.. Лоне успел зажмуриться на мгновение раньше, чем ему прилетела пощёчина, разлетевшаяся искрами под закрытыми веками. И в без того красных уголках глаз тут же защипало. Но прежде, чем он пришёл в себя после болезненного удара, жилистая рука цепко схватила его за ворот одежды, притягивая почти вплотную к себе. - Ты настолько сильно желаешь покинуть этот дом? Прекрасно! - тоже переходя на крик, мужчина с силой тряхнул его, от чего мальчик в бессмысленной попытке освободиться вцепился в запястье его руки, пытаясь хоть немного ослабить хватку - натянутый ворот майки впивался в кожу и начинал душить. - Если ты так омерзительно наивен, то пожалуйста, уходи! Я уж точно не тот, кто будет бесконечно увещевать тебя! Невольная и такая же жалкая попытка упереться пятками в пол ни чем не помогла, никакого существенного сопротивления ему оказать не удалось, его буквально поволокли за собой в тёмный проём коридора и всё, что ему оставалось, лишь поспевать за широким шагом отца, чтобы окончательно не потерять равновесие и не оказаться на полу перед ним. Всё происходило слишком стремительно, Лоне не успевал понять, что собирается сделать отец, но продолжая трепыхаться в его хватке, он испуганно выцепил на периферии зрения как мимо них промелькнула, подобно бестелесной тени, фигура знакомой девушки, той самой, что причёсывала его несколькими часами раннее. С губ сорвался придушенный вздох, но её голова была показательно опущена, а корпус согнут в лёгком поклоне, что должно было лучше любых слов заверить случайно встреченного хозяина в том, что она обещает в ту же секунду вычеркнуть эту встречу из своей памяти. Промозглый уличный воздух дыхнул в лицо слишком неожиданно, смешиваясь в восприятии мальчика вместе с тихим скрипом отпираемой двери, а затем и с грубым толчком, из-за которого он всё же не удержался и полетел вперёд, миновав небольшое трёхступенчатое крыльцо и с глухим стуком ударившись о землю. И ударившись весьма ощутимо, из лёгких тут же вышибло остатки воздуха, а тело, полностью пронизанное судорогой из места удара, мучительно начало тяжелеть. Кожу на ладонях, которые он успел подставить перед падением, неприятно жгло, но он всё же сделал над собой усилие, вспоминания о присутствии отца рядом, и, боясь его нахождения вне поле его зрения, перевернулся на спину. Правда, это не сильно ему помогло, так как в ту же секунду склонившийся над ним мужчина порывисто вцепился в края его одежды, пробуждая в нём воспоминания, которые, несмотря на всё его самообладание, бесконтрольным ужасом вспыхивали в сознании. Воспоминания о том, как он абсолютно ничего не мог сделать под неотвратимой силой другого человека. - Давай, попытайся уйти, ближайшая деревня всего лишь находится по ту сторону горы, а путь до неё усеян этими чудовищными отродьями и бандитами. Но ты ведь так уверен, что справишься с ними всеми! - то, что пояс на его талии был так хитро затянут, только сильнее заводило отца, из-за чего он с каждым мгновением, пока узел не поддавался, становился всё грубее, совершенно не обращая внимания на то, как сорвавшимся от страха голосом сын практически шёпотом просит его остановиться. От бесконечно пугающего предположения, что отец может с ним сделать то же, что и другие подобные ему люди, мальчику хотелось просто взвыть. - Да, ты не мог не видеть, как каждый проезжающий мимо нашего дома господин путешествует в сопровождении охраняющих его наёмников, но ты же куда умнее всех этих взрослых. Они же ничего не понимают в этой жизни в отличии от тебя и зря боятся, что останки их трупов так растащат по кусочкам хиличурлы, что даже миллелиты не смогут собрать их все. Ткань затрещала. А отец невольно поймал взгляд этих столь непривычно искренних глаз, в обнажённом испуге вцепившихся в него, от чего иссохшее в груди сердце пропустило удар. Он очень хорошо помнил эти глаза, которые на самом деле можно было сравнить с полуночным нефритом - их трепетный сумеречно-синий блеск, нежно переплетённый с оттенками фиолетового, неизменно притягивал к себе, словно бы медленно завлекая погрузиться с головой в это сиреневое марево. Они были наполнены отчаянной надеждой, с которой опускаются в тёмные лабиринты шахт, успокаивающим одиночеством, которые даруют безграничные воды, смыкающиеся над головой человека, и тишиной ночи, когда охватывает ощущение, словно весь наполненный шумом день на самом деле является лишь беспокойным кошмаром. По телу пробежали липкие мурашки, поднимающие со дна его души всю ту перегнившую мерзость, что не давала ему спокойно жить дальше. Мужчина чувствовал себя как будто ювелиром, которого заманили сладкими речами о единственным в своём роде драгоценном камне, а вложили в руки лишь стеклянную подделку. Он видел, как когда-то давно, практически в другой жизни, эти глаза, наполненные удивительной в его понимании любовью, мягко одаривали его своим светом, как в них сквозила утешительная улыбка, которую он не всегда был в состоянии принять, и как они на последок с мольбой пожирали всё его существо, скрепляя лучше любого заверенного в суде договора то обещание, что он произнёс под их влиянием. С годами они не утратили очертания в его воспоминаниях только благодаря этой ненавистной подделке, что сейчас находилась напротив него, и, пусть Архонты будут свидетелями, насколько же сильное отторжение охватывало всего его, когда он осознавал это. Наконец забыться было бы самым лучшим исходом для него, уничтожить абсолютно любые остатки её присутствия в этом мире, больше никогда не видеть эту отвратительную насмешку над ним, которую та поставила выше не только самой себя, но и своей любви к нему. - Надеюсь ты уже подумал над тем, каким образом будешь объясняться на том свете перед своей матерью за то, что так безмозгло обошёлся с жизнью, что она тебе подарила! - в сердцах вырвалось у мужчины, когда он грубо вытряхнул сына из его накидки, рывком поднимаясь на ноги и забирая этот элемент одежды вместе с развязанным поясом. В ногах отчётливо стучал подскочивший пульс, то ли откликаясь на охватившее его болезненное состояние, то ли на охваченного паникой ребёнка, оцепеневшего под ним. - Она променяла своё благополучие, своё будущее разве на то, чтобы монстры перекусили перед завтраком? Или чтобы какой-то урод удалил мимолётную жажду крови, наслаждаясь видом вскрытого чужого горла? Я... я уже давно отчаялся найти в тебе какой-то талант, который помог бы тебе вырасти хоть сколько-нибудь примечательным человеком, но с твоей стороны просто нет более бессовестного поступка, чем желание так глупо покончить с собой. Ты ведь даже не осознаёшь, что покончишь с собой! Вот что задевает меня ещё сильнее. Острое понимание, что он задолжал нечто куда более ценное, чем миллион моры, холодным лезвием пронзило Лоне, одновременно и отрезвляя, и лишая последней отчаянной решимости что-либо изменить. Он мог бы стараться, как угодно, мог бы однажды заработать так много денег, что можно было бы погасить этот денежный долг хоть десять раз, но всё равно осталось бы то, что он не будет в силах как-либо изменить. Сам факт его рождения, сопровождающийся смертью той женщины, с которой они никогда не знали друг друга, вечно будет висеть неоплаченным долгом, лишая его в глазах отца любых человеческих качеств и превращая лишь в назойливую строку расхода. - А может быть вас так задевает не моя глупость, а то, что вы сами после смерти не сможете поговорить с ней? У неё ведь не было глаза бога, и Селестия не приняла её, как примет в будущем вас, - на мгновение по тени, что отразилась на бледном лице мужчины, мальчику показалось, что он намеревается пнуть его, но тот лишь злее прищурил глаза, не препятствуя тому, чтобы он отполз немного назад. Из-за чего и в голосе Лоне зазвучала та горечь и ненависть, что он обычно привык скрывать ото всех и которая так надломлено лилась из него сегодня. - Да и с чего вы решили, что я захочу говорить с той, кто может начать попрекать своего сына за какую-то слабость, а не того, кто торговал им как вещью, того, кто измывался над ним все эти года в её отсутствие? - Да если бы я не опекал тебя, то ты не прожил бы и эти года, и она прекрасно это понимала, когда взяла с меня слово, что я доращу тебя до совершеннолетия, - огрызнулся отец, впиваясь холодеющими пальцами в ткань одежды, пытаясь обратно обуздать нахлынувшие на него эмоции, слишком непривычно для него самого перелившиеся через край. - Ты никогда не жил самостоятельно, ты не знаешь, что это такое. Все ценят либо родственные связи, либо твои умения, благодаря которым они тоже могли бы разжиться, поэтому если ты один, если в тебе нет ничего примечательного, то тебя будут точно так же трахать, только не состоятельные люди, а неудовлетворённое жизнью нищее отребье, и не в нормальной спальне, а на мусорке. И ты не единственный находишься под моей опекой, думаешь, остальных я тоже держу на привязи, если они до сих пор здесь находятся и продолжают работать? Или может они просто здраво оценивают свои возможности и осознают, что в их положении это лучшее, на что они могут рассчитывать? - Вам же продавали некоторых из них, как эту последнюю девушку, которую продала её же семья. Конечно они будут находиться здесь до момента, пока не накопят достаточно денег, чтобы справиться в одиночку, но вы не позволяете им это сделать, наживаясь на них и забирая слишком большую часть, - медленно встав с земли, напряжённо отступая на ещё парочку шагов назад, Лоне зябко повёл плечами, чувствуя, что несмотря на более щадящий климат, чем в других регионах, оказываться в одной майке на улице в это время года было не лучшим вариантом. - Если бы её не продали, то она либо умерла от голода, либо с ней сделали бы что-то очень нехорошее кредиторы, которым задолжали её родители. И ты прав в том, что прилюдно никто не назовёт эту ситуацию приятной, но каждый согласится с тем, что она была выгодной для всех сторон, - устало прицокнув языком, заметил господин, а затем требовательно вытянул вперёд раскрытую ладонь, от чего мальчик слегка растерянно поджал губы, приподнимая ободранные руки чуть выше, готовясь обороняться, если в этом будет необходимость. - Я всем сердцем чту договоры, как велел нам Властелин камня, но мы не обговаривали с твоей матерью возможность того, что ты посчитаешь правильным решением сбежать от меня, поэтому я не буду насильно запирать тебя в подвале или привязывать на ночь к кровати. Но я так же считаю, что с твоей стороны будет слишком лицемерно уходить с теми благами, что я тебе предоставил, перед этим так настойчиво обвиняя меня в использовании тебя. На не озвученный вопрос, что так выразительно отразился во взгляде Лоне, направленным на спокойно раскрытую ладонь, мужчина коротко проговорил. - Возвращай свою одежду. - Ч-что?.. - уголки губ легко изогнулись в нервной усмешке, которая пропала так же быстро, как и появилась, ведь судя по мрачному настрою отца тот явно не шутил над ним, а более чем серьёзно ждал исполнения своего приказа. - Ты ещё не заработал ни на одну вещь, что на тебе надета, - показательно встряхнув накидкой, что была сжата во второй руке, произнёс мужчина. - Майка, штаны, обувь, - всё это я покупал на свои деньги. Попытаешься сбежать в таком виде, в моей одежде, и тебя арестуют миллелиты в первом же поселении, в котором ты окажешься. Если ты там окажешься, конечно. Благо, связи мне позволят обвинить тебя в воровстве и насильно вернуть обратно, расплачиваться. - Вы... как вы можете... Вы на самом деле предлагаете мне идти голым?.. - уже не понимая, как реагировать на всё то, что происходило с ним, почти беззвучно протянул Лоне, невольно цепляясь пальцами обеих рук в лёгкую ткань на груди, боясь представить, насколько огромными проблемами может обернуться такой шаг, что ему предлагали. Это было сущим безумием, самоубийственным безумием. Мало того, что он не представлял, как выглядит та деревня, что они упоминали, так как он никогда не покидал окрестностей этого невыносимого дома, мало того, что бесцельно бродящие монстры и бандиты действительно представляли опасность для одиноко идущего путника, так ко всему прочему его лишали даже этой базовой необходимости, без которой остальные люди перестали бы видеть в нём хоть какое-то подобие человека, равного им. Во рту из-за закусанной губы расцвёл металлический привкус крови. Если отказ клиентов выкупить его отдавался в нём досадным разочарованием, если высмеивание прямой просьбы о помощи болезненно вонзалось ему в сердце, то сейчас, этот шантаж от собственного отца оставлял в нём лишь огромную дыру, из-за которой любые действия ощущались лишь как иступлённые попытки провернуть нечто невозможное. И Лоне ненавидел это - ненавидел требовательно замеревшего перед ним мужчину, воспринимающего его исключительно как чужую ошибку, что ему навязали; ненавидел всех тех, кто был готов за деньги утолять жажду осуждаемых обществом желаний, получая удовольствие от мимолётного обладания кем-либо; ненавидел тех, кто так же, как и он, был лишён какого-либо выбора, ненавидел потакающих этим издевательствам за несколько лишних монет хранителей правопорядка, ненавидел сам этот порядок. Мерно возвышающийся далеко вдали лучик света, рассеивающийся по мере соприкосновения с небом и принадлежащий статуе Архонта был просто отвратителен, как и был отвратителен этот тёмный неясный силуэт среди звёзд, безмолвно подаривший в руки его "господина" ту силу, с которой не мог бы справиться ни один обычный человек. Но больше всего он не мог принять самого себя - его тело не принадлежало в полной мере ему самому, его намерения не отвечали его настоящим потребностям, он не имел права выражать те эмоции, что ему хотелось, и даже сама его жизнь не была его, а лишь чьим-то уступком, который он так и не смог до сих пор оправдать. Он был вещью. Вещью, которую повесили среди паучьих нитей, опутавших все конечности, из-за чего любое самое малейшее движение являлось риском нарушить это отчаянное равновесие, без которого ждало лишь падение и удушение в этих невидимых нитях. Поэтому единственное, что оставалось в таком положении - замереть, затаив дыхание. Взгляд мальчика осторожно скользнул с бледной ладони на скомканную накидку, от чего он внезапно вспомнил о припрятанном в кармане подаренном кольце. Как же повезло, что оно случайно не выпало после такой тряски... О кольце ещё никому не было известно, как и о гребне для волос, как и о книгах, как и о других безделушках, которые он мог бы получить в обход отца, забирающего всю мору с него в счёт его содержания. Кончики пальцев мелко закололо от словно бы физического ощущения тонкой паутинки, что единственная выглядела как та, за которую было бы возможно схватиться самостоятельно. Рванный вздох ознаменовал принятие того решения, которого он так старательно пытался избежать. Эти чувства и мысли, стремительно захватившие его, ощущались настолько необъятно, они задевали нечто настолько глубинное внутри, о чём сам мальчик не решался часто думать, но сейчас всё это пронеслось за считанные секунды, из-за чего его отец мог заметить лишь встревоженную складку между бровей и болезненный блеск в нефритовых переливах. Ему действительно стоило запастись терпением, огромным терпением и выдержкой, чтобы всё выполнить с той же аккуратностью, с которой мастера выполняют самые ценные в своей жизни произведения искусства, где каждый шаг должен быть отточен до возможного идеала. Скопить достаточное количество средств, принадлежащих исключительно ему, узнать больше информации о мире и о тех бытовых трудностях, с которыми сталкиваются живущие там свободно люди, поймать подходящий момент, когда на самом деле можно будет сделать этот рискованный шаг к побегу. К сожалению, эта промозглая ночь была не той, когда можно разорвать все концы с его текущей жизнью. Пока не той. - Можно мне?.. - это было невыносимо унизительно, почти так же унизительно, как и ласковые улыбки, которые ему приходилось дарить собственным насильникам, но Лоне всё же упрямо протянул руку в ответ, всем своим видом стараясь показать, что он хочет получить назад свою верхнюю одежду. На несколько мгновений в лице отца отразилось нечто наполненное довольной злостью, и казалось, что он обдумывает, какую ехидную гадость высказать ему на эту пристыженную просьбу, но приятная ткань искусно расшитой накидки, что удивительно, всё же скользнула в ладонь мальчика, после чего он тут же вернул её на свои плечи. Не слушающимися руками он также собирался уже завязать обратно пояс, но мужские руки внезапно перехватили его, самостоятельно оборачивая пояс вокруг его худой талии. - Кто только научил тебя так отвратительно подвязывать пояс… Никогда больше так не делай, ты меня понял? - негромко проворчал себе под нос господин, вспоминая, скольких усилий ему стоило самому разобраться с ним, и нарочито показательно затянул тот узел, который можно было распустить, лишь легко потянув пальцами за свисающий край. Окинув взглядом проделанную работу, а затем и опустошённое лицо сына, он устало выдохнул, а между его длинных пальцев скользнули мокрые потоки элементальной энергии, собираясь в небольшой кусочек льда в его ладони, который он приложил к всё ещё саднящей щеке Лоне. Мальчик не удержался от того, чтобы крупно вздрогнуть, и не от неожиданного холода, а от самого действия, куда более невыносимого, чем сама пощёчина. Удары хоть и были физически куда более болезненными, но морально их было куда легче принимать, чем эту заботу о сохранности «товарного вида» своей вещи. - Синяк на скуле наверно всё равно останется. Столько моры истратил на взятку, истрепал нервы всем окружающим, сам зачем-то извёл себя… И стоило оно того? – назидательным родительским тоном задал вопрос отец, от чего мальчик поднял на него сощурившиеся глаза, впиваясь в него в той же манере, в которой тот пронзал его взглядом несколько минут назад в своём кабинете. Без каких-либо человеческих эмоций, извращённо холодно, отстранённо. Но почувствовав, что от этого отец вновь начинает ощущать нечто, что нарушало равновесие в его давно прогнившей душе, как и от вида незавидного наследства, что досталось ему от матери, Лоне в слегка истеричной манере вытянул уголки губ в абсолютно неестественной слабой улыбке, которая по мнению окружающих так сильно его красила. - Я… очень сожалею. И благодарю, что вы так доступно объяснили мне положение вещей. Мне это было нужно, - они оба прекрасно понимали, что эти слова пропитаны откровенной ложью, как понимали и те клиенты, которые нуждались в этой обоюдной лицемерной игре. Лоне не знал жизни вне столь мирного с виду родительского дома, но этим вечером окончательно утвердился в представлении о том, что весь миропорядок является такой же игрой, только в куда более больших масштабах. В нём нет места никаким человеческим представлениям о справедливости, эмпатии, честности, - это всё лишь сладкие декорации для развёртывания подковёрной игры интересов каждой отдельной личности, которые имеют куда более весомые значения, чем любые писаные законы и установленные договорённости. Они могут быть пошлые, низменные, деструктивные, какие только угодно, но всё равно продолжат определять жизни тех людей, на кого возымели своё влияние. Мимолётное плотское удовольствие будет стоить дороже, чем жизнь Лоне, несколько лишних монет в кошельках миллелитов будет стоить дороже, чем жизнь Лоне, и даже задетое самолюбие его родного отца будет стоить дороже. Это было тяжело принять, но он всем своим нутром ощущал, как что-то в нём надламывается, помогая более отчуждённо взглянуть на эту ситуацию. Ему было всё равно на то, что говорил его отец, пока они вновь пересекали длинные неосвещённые коридоры дома, было всё равно на напоминания о том, что ему предстоит отработать новообразовавшийся долг, и в том числе он никак не отреагировал на тихо повернувшийся в дверях его комнаты ключ, ведь и без того он был загнан в капкан куда более убийственный, чем запертая комната. По инерции медленно сделав круг по крошечному пространству, проверяя, осталось ли всё в том же порядке, что было и до его ухода отсюда, мальчик оцепенело завалился на матрас, как никогда остро ощущая каждой клеточкой тела, что он такое же ничтожное и безвольное создание, что и стоящий рядом стул или туалетный столик. И подстрекаемый этой мыслью, он болезненно вцепился в одежду на своей груди, словно пытаясь удостовериться, правда ли он всё ещё состоит из плоти, а не, например, из этого отвратительного бездушного нефрита, ценящегося лишь благодаря своему эстетическому блеску. Под пальцами запульсировало припрятанное кольцо, вторя тому ничего не стоящему сердцу, бьющемуся в его грудной клетке. Это было единственным, что ему всё ещё принадлежало, несмотря на все посягательства каждого окружающего его человека на его свободу, на его тело и на саму его жизнь - неаккуратный кусочек какого-то грязного металла и пылающее желанием добиться большего израненное сердце.