Помни, что ты человек

Снова и снова, снова и снова... Он оказывался в этом же положении из раза в раз, что бы не пытался делать, как бы не старался стать лучше, как бы не лепил из себя совершенно иного человека... И это уже было не чем-то невыносимым, а просто отвратительно жалким, как будто сама судьба смеялась с его отчаянных попыток содрать с себя выжженное клеймо, предопределяющую его участь. Холодная вода размеренно шумела, стекая из открытого крана в белоснежную раковину, и хоть его глаза были неотрывно прикованы к этому потоку, но смотрел он куда-то сквозь окружающую его действительность. Ничего на самом деле не менялось, за какой бы более идеальной маской он не начинал прятаться. Он так же смотрел на мутную воду на дне деревянного ведёрка, которое поставил перед ним отец в одиннадцать, нетерпеливо пытаясь вывести его из ступора и с отвращением накидывая на его обнажённое тело накидку, пока он потерянно сидел на коленях на полу. Так же смотрел на слегка неровно работающий открытый кран в ванной в семнадцать, осознавая, что ему остаются лишь секунды перед тем, как замок в двери всё же не выдержит и к нему ворвётся купивший его господин из Фонтейна, явно намереваясь его забивать до того состояния, пока не утихнут все те эмоциями, с которыми он не умел и не считал нужным справляться. Так же смотрел на ржавую тюремную раковину, заполненную водой, задумчиво присматриваясь к своему отражению с непривычно коротко обрезанными волосами и стараясь не вслушиваться в обсуждения охранников за его спиной, рассуждающих о том, что завтра он в любом случае унесёт в могилу абсолютно всё, что бы с ним не сделали. И сейчас, с другим именем, с другим статусом, в другом регионе, он по-прежнему стоял и смотрел на переливающийся под приятным электрическим освещением поток воды, задаваясь лишь одним вопросом – "Что же с ним не так?". Взгляд сиреневых глаз слегка поднялся, встречаясь в отражении зеркала со своим собственным осторожным блеском. Пытливо оглядывая по-прежнему бледное лицо с пролёгшими под глазами уставшими кругами, с морщинами в их уголках, с напряжённо сжатыми тонкими губами и с слегка впалыми щеками. Он не мог разглядеть, что именно делало его на протяжении всей жизни лишь объектом, а не человеком, но это что-то продолжало в нём оставаться несмотря ни на что. От этого непонимания, а может быть, и от слишком большого количества выкуренных трубок с табаком, он почувствовал, как к его горлу подступает душащая тошнота, заставляя его с измученной злостью свести у переносицы брови. – Ради чего это всё... – почти беззвучно вырвалось из его груди, когда он медленно, одно за другим, снимал со своих изящных пальцев кольца, складывая их в специально поставленную рядом с раковиной ёмкость, а затем и стягивая с запястий плотно облегающие чёрные перчатки. Облегчённо сжав и снова расслабив столь редко обнажавшиеся руки, он опустил их под ледяную жидкость, только сейчас придавая значение тому, что не настроил подходящую температуру воды. Но желания что-то менять уже не было. Возможно, физический дискомфорт мог бы увести хоть немного на второй план то моральное опустошение, которое он сейчас испытывал. Вода невольно обожгла холодом кожу лица, когда он набрал немного в ладони и начал умываться, но после того, как он проделал это во второй раз, она перестала уже столь же резко ощущаться. Почему он не мог так же спокойно смириться и принять всё происходящее с ним, как его тело переносило всю доставляемую боль? Он с самого детства видел многих смирившихся людей, одни из которых вызывали в нём жалость, которую он питал и к самому себе, а другие откровенно пугали тем, как утрачивали последние черты человеческой личности, больше не чувствуя даже к самим себе что-либо. Будучи ещё совсем ребёнком, в его памяти слишком отчётливо отпечатались глаза девушки в доме его отца, которая лежала на полу в одной из комнат, даже не пытаясь как-то зажать оставленную на её горле широкую рану. В воздухе слишком тошнотворно стоял запах железа, кровь активно заливала деревянные доски и её обнажённые плечи, но ни она, ни сам Лоне не обращали внимания на испуганно суетящихся вокруг женщин, старавшихся в панике оказать ей хоть какую-то помощь. Её стекленеющие глаза на мгновение остановились на нём и, несмотря на всю ту особенную ненависть, которую она наверняка должна была питать к нему, как к сыну человека, уничтожившему её жизнь, она любезно поделилась с ним этим злым смирением, воцарившимся в её сердце. Приближающаяся к ней смерть была совершенно бессмысленна, как и всё её существование, как и существование каждого окружавшего их человека, со всей их собственной болью и со всеми отвратительными поступками по отношению к другим. Она словно хотела ему сказать, что как бы ему не было страшно видеть её окрашивающиеся алой жидкостью губы и подбородок, но он закончит так же – это была неотвратимая неизбежность. Для них всех, для слабых, попавших под интересы куда более сильных, для ничем не примечательных людей. Панталоне думал об этом, слыша, как жалобно, бессмысленно оттягивая неизбежное, скрипит замок в двери ванной в его последнюю проведённую ночь в доме выкупившего его господина из Фонтейна. Думал об этом, чуть зябко поёживаясь в холщовой тюремной одежде и оценивающе смеривая взглядом стоящую перед ним плаху в здании суда. Сейчас же... ему на глаза случайно попались уже подсохшие кровавые брызги, оставшиеся после выстрела у него на рубашки, в районе груди. Недовольно фыркнув, украдкой вновь встретившись со своим собственным взглядом в зеркале, он потянулся за висящим рядом полотенцем для того, чтобы вытереть лицо, а затем и снять с себя испачканные вещи, но внезапно оглушающий хлопок заставил его крупно вздрогнуть, чуть отшатываясь в сторону. Не заметив оставленный ещё утром на краю флакончик духов, он задел его полотенцем, от чего тот соскользнул и вдребезги разбился о пол, разлетаясь мелкими осколками по ванной комнате. Растерянно уставившись на лениво растекающуюся жидкость, рвано вобрав в грудь немного воздуха и запустив пальцы в слегка мокрые пряди волос, он почувствовал, как тошнота внутри него вновь перемешивается в странную смесь с бессильной злостью. Тот мужчина был на полтора десятка лет старше Лоне, у него были светлые небрежно зачёсанные волосы, и большую часть времени он носил серебристые деловые костюмы, в которых ему требовалось появляться в отделе той государственной финансовой структуры, в которой он служил. Он не принадлежал в тот период Фатуи, лишь становился время от времени для них информатором, за хорошие деньги сливая достаточно ценные сведенья о внутренних делах Фонтейна, благодаря чему у него и оставалось много лишней моры на своеобразные развлечения. Панталоне не смог запомнить, что было в глазах этого человека, когда их непродолжительное тайное "сожительство" закончилось так некрасиво на полу ванной комнаты, но судя по глазам других людей, таких же как господин Вейшенг, таких же, как и этот господин из Фонтейна, в них не было уже ничего, что могло бы хоть как-то тронуть его сердце. Он почувствовал, как его охватил лёгкий неприятный жар, от чего он попытался ослабить ворот рубашки, но воспоминания, вызванные разбившимся стеклом, уже слишком ярко поднялись в его теле. Тогда тоже оглушающе громко, словно гонг на ринге, разбилось зеркало, когда мужчина всё же ворвался в ванную, сорвав дверной замок, а через несколько минут пальцы уже крепко сжимали горло юноши, пока их обладатель всем своим весом прижимал его к полу, отрезая любые попытки побега. И как считал сам Панталоне, ему просто повезло, что в тот момент, абсолютно потерянный от ударившего в голову ужаса, он случайно попал острым и тонким лезвием ножниц в нужную область шеи мужчины, со всей оставшейся у него отчаянной силой нанося глубокую рваную рану. Ему так же просто повезло, что провалившись в полуобморочное состояние после этой выходки из-за того, что чужие пальцы невольно сжались ещё крепче в судороге от резкой пронзающей насквозь боли, его не стали добивать, а в панике пытались хоть как-то помочь самому себе. Но, по всей видимости, особых шансов уже не было, как и времени, чтобы сквозь боль и страх сообразить, что стоило делать в таком положении, потому что как только Лоне начал приходить в себя, он ощутил, что на его грудь мучительно давит вес мужского тела, не давая полноценно отдышаться и заливая весь его торс с животом тёплой вязкой кровью. Ему стоило тогда не малых усилий выползти из под тяжёлого трупа, жадно хватая дрожащими губами воздух и стараясь не позволить тошноте пойти дальше горла, хоть и острый запах, и полностью пропитанная горячей жидкостью одежда, практически физически выворачивали наизнанку его еле слушающееся тело. Он не мог сказать, сколько времени снова просидел отрешённый, пытающийся лишь морально как-то оправиться и иногда срывающийся на загнанный смех, вызванный осознанием столь ироничной схожести первой смерти, что он видел, и первого убийства, которое совершил, но после этого непродолжительного затишья, внутри у него было восхитительно пусто. В некоторой степени, он хотел бы, чтобы так же пусто у него было и сейчас, при виде ещё одного медленно истекающего кровью тела, но почему-то в нём только острее поднималось всё то, что гнило на протяжении кучи лет в его сердце. Осторожный стук в дверь заставил его ещё раз испуганно вздрогнуть, но запущенные в волосы пальцы сильнее сжали пряди, напоминая, где он сейчас находится и, что главное, с кем. Правда ноги всё равно наполнились какой-то слабостью, от чего он растерянно пошатнулся и опустился на находившуюся напротив раковины мягкую лавочку, оборудованную для того, что в ящиках под ней хранить какие-нибудь не сильно нужные вещи. – Панталоне, у тебя всё в порядке? – негромко прозвучал вопрос из-за двери, на что Банкир правда хотел ответить, но охватившее его оцепенение от всплывших воспоминаний и общего продолжительного плохого внутреннего состояния на протяжении всего вечера встало поперёк горла, не давая изо рта вырваться чему-то более цельному и громкому, чем парочке сдавленных хрипов. Тем временем, уязвлённо поджав губы, Дотторе растерянно переминался с ноги на ногу, обдумывая, не слишком ли навязчиво он себя ведёт, особенно после мягкого предложения покинуть покои коллеги. Но беспокойство после услышанного звона разбитого стекла всё же подталкивало его быть более настойчивым, ведь он до этого не замечал привычки за Панталоне, что тот мог бы игнорировать его слова или, ко всему прочему, бить собственные вещи. Поэтому украдкой кашлянув, он уже куда более убедительным и громким голосом, чтобы его не заглушал шум открытого крана, заговорил, прислонившись плечом к двери. – Панталоне, я был не прав, что начал отчитывать тебя за курение, когда ты переживал о куда более насущных вещах. Да и в конце концов, ты взрослый человек, который сам может решать, как ему обращаться со своим организмом, тем более не говоря уже о том, что у тебя имеется предостаточно денег на собственное лечение. Я просто... – он в бессильной манере пространно махнул рукой, стараясь подобрать правильные слова для объяснения того, что испытывал и по этому поводу, и в целом из-за всего случившегося сегодня, но тихо вздохнув, лишь опустил ладонь на полированную ручку двери в ванную. – Я просто не хочу так спокойно принимать, что ты находишь утешение в подобных вещах, что калечат тебя. Для меня это так иррационально, но если ты не желаешь что-то менять в этом, то я не должен давить на тебя... только, Лоне, ты же знаешь, если когда-нибудь тебе всё же захочется что-то изменить и найти другой способ справляться с внутренним напряжением, то я всегда буду готов тебе помочь. Прислонившись почти вплотную к двери, он не мог различить каких-либо звуков кроме включённой воды, и это его начинало напрягать с каждой неизменно тихой секундой всё больше и больше. Сознание подкидывало множество вариантов того, что могло бы произойти, но Дотторе убеждал себя не спешить, хоть его похолодевшие пальцы и вцепились в ручку, не позволяя ему просто без спроса ворваться и самолично проверить, что происходит, во всяком случае, до тех пор, пока он точно не будет уверен, что в этом есть необходимость. Он был определённо не тем человеком, кто задумывался бы о столь этичных вопросах и о моральном удобстве других людей, но в контексте Девятого было бы просто отвратительно не придавать значения подобному. – Я могу войти?.. – тревожно повис в напряжённой атмосфере вопрос, мерно стуча в висках Доктора и растворяясь в бесцветном шуме текущей в раковину воды. Но когда внезапно всё-таки послышалось еле различимое хриплое "Да", то сердце в его груди отчётливо замерло от волнения на пару мгновений, а он сам тут же надавил на полированную ручку. Толкнув незапертую дверь, Дотторе не спеша вошёл внутрь, внимательно оглядываясь, от чего ему почти моментально бросилась в глаза медленно растекающаяся среди осколков на полу лужа, чей насыщенный запах отвратительно ударил в нос. Он прекрасно знал эти духи, предназначавшиеся для встреч с инвесторами и партнёрами из Фонтейна, из-за чего они содержали в себе тонкую нотку лилии озёрного света среди более настойчивого аромата радужной розы. Но несмотря на то, что ему стало заметно тяжело дышать от того, что он в целом плохо переносил едкие запахи, особенно в такой дикой концентрации, он лишь украдкой поморщился и перевёл взгляд на оцепенело замершего Панталоне, устало согнувшегося на мягкой лавочке и уперевшегося локтями в свои колени. – Извини, я, должно быть, встревожил тебя... – практически через силу выдавил из себя слова Предвестник, слегка кивнув головой в сторону уже запримеченной коллегой лужи духов, но не решаясь поднять на него свои глаза. – Я забыл убрать их утром на место, а сейчас случайно уронил, не заметив. – О, Архонты, какая же это мелочь, – возможно, это прозвучало слегка резко, но Дотторе не удержался от того, чтобы облегчённо выдохнуть, тихо усмехнувшись себе под нос. Уже прекрасно ориентируясь в покоях Девятого, даже куда лучше чем в собственных, где он толком и не жил, он направился к стоящему в углу ванной комнаты небольшому шкафчику, извлекая из него половую тряпку и ведро. Первую он сразу же бросил на благоухающую лужу, а затем опустившись на корточки, стал собирать самые большие осколки в ведро, не боясь порезаться, будучи в весьма плотных рабочих перчатках. – Тебе всё равно эти духи никогда не нравились, зато теперь не придётся ждать несколько лет, пока они закончатся. Не переживай, знаешь сколько лабораторной посуды и оборудования я так же случайно перебил? – Я знаю, ты ведь мне сдаёшь отчёты о повреждённом оборудовании... – уголки губ дрогнули в слабом подобии улыбки, когда влажная ладонь Панталоне проскользила с корней его волос к лицу, вновь в защитном жесте прикрывая его глаза, раз сейчас у него не было сил держать свою привычную отрепетированную маску. – А... точно, – только и вырвалось растерянно у Дотторе, когда он понял, как нелепо это всё прозвучало. Мысленно выругавшись на себя за то, что опять говорит о каких-то посторонних вещах вместо того, чтобы сделать хоть что-нибудь, от чего стало бы легче Банкиру, поступить так, как тот всегда с готовностью поступал, становясь для него надёжной и понимающей поддержкой, он расстроенно сжал челюсти, смотря на переливающиеся осколки стекла в небольшом ведре перед собой. Оглядевшись по сторонам, проверяя не привлечёт ли к себе внимание ещё какой-нибудь пропущенный осколок разбитого искусно выполненного флакона, он судорожно пытался сообразить, что ему сказать, но, так и не придумав, негромко протянул, выигрывая для себя ещё немного времени для размышлений. – Надо завтра пригласить уборщицу, наверняка где-нибудь ещё валяются мелкие осколки. Не хотелось бы потом внезапно пораниться. – А в тот раз я не чувствовал осколки, хотя он душил меня прямо на них... Наверно из-за испуга и адреналина, – задумчиво произнёс Панталоне, всё ещё находясь глубоко в своих переживаниях, но эти тихие слова заставили Доктора непонимающе повернуть голову к нему, встревоженно поджимая губы и тщательно перебирая в голове все ситуации из прошлого мужчины, которыми он решился поделиться с ним. – Потом, правда, было сильно неприятно, когда я всё-таки заметил, что изранил всю спину, но я слишком опасался обращаться к какому-либо врачу. Поэтому... да, не хотелось бы снова мучиться с извлечением стекла. – Это было тогда, в Фонтейне?.. У того шпионящего для Фатуи урода? – аккуратно вынес предположение Дотторе, приподнимаясь на ноги, но только для того, чтобы сделать несколько шагов к нему и опуститься снова на корточки, уже рядом с его коленями. – Да, у него... – пальцы Банкира слабо подрагивали, пока одна рука крепко сжимала мягкую ткань слегка влажного белого полотенца, сложенного неровным комком на его ногах, а вторая стыдливо пыталась скрыть и без того опущенное лицо. – Знаешь, я совсем не понимал, что у меня тоже идёт кровь из-за царапин на спине, потому что тогда всё было в его крови. Но после я так сильно сожалел, что испортил этим его чистую рубашку, в которой бежал, я мог думать только об этом и о том, как мне теперь достать новую рубашку, пока какая-то бездомная женщина помогала мне извлекать остатки стекла. – Когда меня подожгли я тоже только мысленно проклинал себя за то, что не отстирал одежду от машинного масла... – тихо произнёс он, стараясь выяснить, не доставляет ли Предвестнику лишний дискомфорт его присутствие в данный момент, из-за чего его руки на мгновение нерешительно замерли, прежде чем успокаивающе дотронуться до его колен. – Поэтому я понимаю, как странно потом анализировать то, о чём ты думал в подобные моменты. Панталоне лишь украдкой кивнул, сгибаясь ещё чуть сильнее, как будто вес пережитого за всё время ужаса физически давил на него, слишком резко напомнив о себе сегодняшним вечером. Видя, как его бледные губы изогнулись в той неровной линии, которая у обычных людей свидетельствует о том, что они на грани подступающих слёз, Дотторе доверительно положил голову на его колени, прекрасно зная, что его сиреневые глаза всё равно останутся болезненно сухими. И тому виной будет всё то, что так цепко впилось в его сердце ещё в начале его жизни, до сих пор никак не желая его отпускать. – О чём ты думаешь сейчас? Осторожный вопрос повис в размеренном шуме текущей из крана воды, и Доктор почувствовал, как тело Девятого слегка уязвлённо напряглось, из-за чего он украдкой погладил подушечкой большого пальца ткань брюк на изгибе его колена, отводя взгляд в сторону, чтобы лишний раз не давить на него. Ему хотелось продемонстрировать, что он был готов быть рядом с ним, даже если он находится не в идеальном состоянии, даже если у него нет сил поддерживать общение, даже если он полностью погружён в свои собственные мысли и не понимает, как ему с этим справляться. – О том, что я ненавижу их всех... – с непривычной искренностью прошептал Панталоне, и его голос дрожал от всей полноты чувств, что он вкладывал в эти слова. – Я ненавижу каждого из них. Стоит кому-либо получить хоть каплю власти, так она сразу же развязывает ему руки и обличает то, какой тварью он на самом деле является. Жадной до низменных удовольствий, эгоцентричной и не способной ничего увидеть за пределами шор своего мнения. Сухой и пропитанный злобой всхлип вырвался из его груди, слегка обнажая ряд его белоснежных зубов, когда он попытался крепче сжать челюсти, всё ещё стараясь по привычке подавлять любые свои эмоции, которые раньше лишь оборачивались для него болью и унижениями. – Пьеро до сих пор не рассматривает всерьёз моё предложение о том, чтобы в случае краха нашей организации обрушить к бездне всю мировую экономику, разрушить её до самого основания, но я часто искренне желаю, чтобы это произошло, чтобы мне позволили это сделать, – он чувствовал, как Дотторе осторожно опустился на колени, занимая более комфортное положение на полу рядом с его ногами, как внимательно он прислушивался к каждому его слову, единственный, за всю его жизнь, которому было любопытно разобраться в том, что происходило у него в голове. И что было совершенно удивительным для Девятого, от этого тихого участия ему самому хотелось не останавливаться, медленно выворачивая наружу всю ту гниль, что отравляла его. – Я желал бы увидеть, как каждый из них теряет в одночасье всё, благодаря чему они существовали, как они выбрасывались бы из окон своих кабинетов, осознавая, что теперь не стоят ни единого жалкого кусочка металла, как их забивали бы те, кого они столько времени держали в своих денежных оковах. Я бы желал, чтобы это стало фундаментальной катастрофой для всех, катастрофой, которая бы в один момент уравняла каждого, вне зависимости от того, на каком конце этой извращённой и прогнившей системы он был до неё. Воздух в ванной комнате стал куда более напряжённым, сотрясаясь лишь от рваного дыхания Панталоне, который болезненно хватал ртом воздух, чтобы продолжать говорить до конца. Для него это ощущалось буквально как извлечение глубоко застрявшего под кожей кусочка неровного стекла, когда любое его движение доставляло мучительную боль и жжение, но останавливаться было нельзя, ведь оставление его дальше в теле привело бы к чудовищным для всего организма последствиям. Поэтому приходилось лишь зажмуриваться и тянуть дальше, ободряя себя тем, что скоро станет обязательно легче. – Они все так подхалимно льстят мне, называя меня сердцем, что толкает мору по всему Тейвату... А я лишь мечтаю о том, чтобы собственноручно остановить его, наслаждаясь тем, как эта предсмертная агония обезображивает всех нас, играющих в этом нелепом лицемерном спектакле, как обнажает истинные лица всех тех, о чьей отвратительной натуре каждый догадывался, но вынужден был закрывать на неё глаза из своих интересов. Дотторе тихо замер, стараясь не нарушить этот драгоценный момент, когда с ним решились поделиться всей той ненавистью, глубоко запрятанной от всего мира. За все года их близкого партнёрства они успели разделить уже очень многое – и радость от реализованных проектов, и восхищение от неожиданно приятной работы в дуэте, и удовлетворённую усталость, которой они придавались после годовых отчётов перед Царицей, и продолжительные воодушевлённые беседы в уютном кабинете, и разочарование от никак не поддающихся решению задач, и осторожное беспокойство из-за доставляемых кому-либо из них физических травм... множество всего, что заставляло сердце Доктора биться чуть более взволнованно и наполняться той успокаивающей теплотой, которая никогда прежде не была ему известна и доступна. Но свидетелем этой сконцентрированной и обнажённой ненависти, которая выходила наружу, мучительно раздирая горло, он становился буквально несколько раз и каждый подобный доверительный жест он ценил невероятно сильно. – Тебе лучше меня известно о том, что иногда просто бессмысленно бороться с внешними симптомами, если внутренности уже полностью сгнили от болезни, – ещё один отчаянный всхлип на секунду лишил Панталоне голоса, но тут его руку, до побеления костяшек сжимающую полотенце, осторожно накрыли другой рукой в плотной перчатке, давая понять, что он не обязан спешить, если ему больно. – Я так устал... Я так невероятно устал от того, как это бессмысленно... Всё, что я делаю – бессмысленно, ведь гнилая основа остаётся всё та же. Снова и снова, снова и снова... Я притягиваю этих тварей раз за разом, я опять трачу силы на то, чтобы избавить себя и остальных от их присутствия, но через какое-то время появляется ещё один, а за ним и ещё. И ничего не изменится до тех пор, пока без сожалений не сметут всю эту систему разом, пока не похоронят всё, что хоть сколько-нибудь к ней относилось. Только тогда появится хоть какой-то шанс на чистом месте построить нечто более справедливое и правильное... Между бровей Второго пролегла задумчивая складочка, а во рту медленно расцветал привкус крови из-за закусанной губы, пока по его телу разливались мурашки от ощущения сдавленного дыхания Панталоне, которое мягко скользило по кончикам его волос. Тот склонился уже слишком близко к нему, устроившему голову на его подрагивающих коленях, что не могло не приносить странное удовольствие от осознания, что Банкир пока больше не пытается отгораживаться от него, боясь за то, как будут восприняты его переживания. – Если ты правда хочешь разрушить всю мировую экономику, то ты можешь это сделать, – слова прозвучали так невероятно просто и лаконично, что Девятый на секунду растерянно замер. Его бледная рука, который он судорожно закрывал своё лицо, медленно опустилась вниз, накрывая непослушные нежно-голубые волосы, пока Предвестник осторожно изучал их обладателя взглядом, как будто только сейчас осознал, что размеренно дышащий, в отличии от него, мужчина всё это время так учтиво и трепетно прижимался к нему, обхватив его ноги. – Что?.. – Если ты хочешь это сделать, я поддержу тебя, – произнёс Дотторе тем обыденным тоном, которым говорят о вещах само собой разумеющихся, а уголки его губ слегка дрогнули в странной улыбке, за которой скрывались те чувства, что он не знал, как правильно выразить перед столь важным для него человеком. – Только... лично я не считаю, что ты обречён на то, чтобы утянуть вместе с собой в могилу всю эту испоганенную систему. В опустошённых сиреневых глазах, в которых уже давно не оставалось надежды на достижение какого-то выхода из всего того круговорота грязи, постоянно напоминающего о себе, дрогнул испуганный блеск, сам неверящий в то, что кто-то смог обратить на него внимание, даже если его собственный обладатель давно затолкал его в те тёмные недра души, где он как можно меньше напоминал о себе. Рваное дыхание невольно замерло, пока Панталоне настороженно дожидался, что Доктор скажет ещё. – Ты часто признаёшься в том, что считаешь себя непоправимо запятнанным всеми теми людьми, всеми теми событиями, что доставляли тебе боль... Что тебя давно сломал один из них, и теперь все последующие подобные ему, видя эту поломку, тоже тянут к тебе свои руки, думая, что смогут воспользоваться тобой, как и самый первый ублюдок, – размеренно произнёс Дотторе, стараясь очень тщательно подбирать каждое слово, тратя все свои силы на то, чтобы прислушиваться к изящной руке Панталоне, что так мягко зарылась в его волосы. Если бы её охватила малейшая дрожь, он бы сразу же ощутил это, понимая, что возможно ему стоит остановиться в своих ответных откровениях. – Я знаю, что для тебя это ощущается подобно клейму, определяющему тебя как слабого, и каждый новый уязвимый момент, каждое событие, на которое ты не мог повлиять, как будто выжигает это клеймо всё сильнее. Но... я никогда не считал, что с тобой что-то не так. И не по той причине, что ты слишком искусно умеешь скрывать себя, а по тому, что в тебе и нет никакой непоправимой проблемы. – Ты так считаешь просто из-за того, что ты не такой же человек, как они... – печально покачал головой Предвестник, откладывая ненужное полотенце на поверхность лавочки рядом с собой, стараясь хоть немного вернуть себе ощущение контроля над роящимися в голове мыслями. – Лоне, я так считаю, потому что знаю, что не всегда есть объективная причина для того, чтобы что-то случилось, – куда более уверенно произнёс Доктор, пока кончики его пальцев невольно опускались вниз вдоль худой ноги коллеги, а затем поднимались обратно вверх, помогая и ему самому сосредоточиться благодаря этим бездумным движениям, и немного утешить Девятого этими размеренными поглаживаниями. – Посмотри на меня. Посмотри какое количество шрамов на моём теле. Прости меня, если это грубо прозвучит, но, в отличие от тебя, я хотя бы был в ответе за те события, которые привели меня к их получению... Конечно, не за все, но я сам нарывался на проблемы, обучаясь в Академии, хоть и делал это из-за слишком идеалистических надежд изменить чьё-то мнение относительно своих идей. Я сам лез к опасным механизмам, желая разобраться, что они из себя представляют. Я сам был не достаточно осторожен при проведении каких-либо исследований в своей лаборатории. Он слегка потёрся щекой о его колени, сдвигая голову немного в сторону, так, чтобы он мог украдкой приподнять свои кроваво-алые глаза и заглянуть в его опущенное лицо. Ему казалось важным, чтобы Панталоне лично увидел, что он действительно убеждён в том, о чём говорит. – А в чём же была твоя вина, когда ты родился в доме своего отца? Неужели ты считаешь, что чем-то мог заслужить то, что он начал с тобой делать? Что делали с тобой все остальные после него?.. Лоне, ты сам, как никто другой, видишь, насколько несправедлива жизнь вокруг нас, но почему-то когда дело касается тебя самого, то ты начинаешь сомневаться в этом и искать причины, на которые ты мог бы повлиять, – беспокойно тянущее чувство продолжало разливаться в его груди, пока он смотрел, как отчаянно сжимались челюсти Девятого. Их осторожные взгляды на мгновение пересеклись, заставляя сердца обоих мягко дрогнуть, но сиреневый блеск почти сразу же метнулся в сторону, стыдясь такой открытости, когда части его вывернутых наружу переживаний уделяли столь много внимания. – Ты так уверенно убеждаешь меня и всех моих копий, что после всех тех ошибок, что мне приходилось совершать, я всё же достоин застать более справедливый миропорядок, к которому мы все так желаем прийти и где к нам могут относиться более должным образом, но почему ты не считаешь, что тоже можешь его застать? Не так уж сложно вынести правильный опыт из каких-то травмирующих событий, когда в них прослеживается чёткая причинно-следственная связь, это как... не знаю, неаккуратно вести экипаж и попасть в аварию, после который только безмозглый не вынес бы логичных выводов о том, что надо пересмотреть свои действия. А если чужой экипаж просто врезается в тебя? То о чём можно здесь думать? Только набраться сил, чтобы принять эту несправедливость, которая произошла с тобой, а это далеко не поступок слабого человека... Из груди Девятого вырвался негромкий вздох, а тело слегка напряглось из-за прокатившейся невесомой судороги, указывающей на то, что эти слова вызывают в нём слишком противоречивые мысли. И заметив это смятение, Дотторе тут же поспешил добавить. – Мне не стоит приводить такие топорные метафоры, извини меня, но мне так сложно... подобрать правильные слова для того, чтобы убедить тебя в том, что ты не должен так относиться к себе. Ведь ты как будто не придаёшь особого значения всему тому пути, что ты прошёл, не смирившись с подобным скотским обращением с собой, как с какой-то вещью. Но давай будем честны, навряд ли нашёлся бы ещё один человек, который совершил бы нечто подобное, и если кому-то и везёт выбраться из того положения, где у него есть хозяева и покупатели, то он максимум может жить лишь обычной скромной жизнью. – Ничего страшного, не переживай из-за такой метафоры, я понимаю, о чём ты хочешь сказать, но просто... – голос Банкира по-прежнему звучал слишком тихо, иногда содрогаясь в неровном хрипе, от чего его в кое-то веки обнажённые пальцы недовольно сжимались во второй руке Доктора, который продолжал крепко, но учтиво держать его. Напоминание о "смирении", а точнее о том, что он не смирился со своей участью в прошлом, отразилось неприятным эхом внутри Панталоне, возвращая его снова к тем воспоминаниям, что поднялись в нём из-за очередного убийства, и заставляя его задаваться вопросом – как он на самом деле оценивает свою дальнейшую судьбу. – Какой толк с моего понимания всей этой ситуации о том, что я не был напрямую инициатором произошедшего, если я знаю, что открытие даже малейшей информации о тех годах, когда мной торговали, действительно перечеркнёт всё то, что я успею сделать за всю свою жизнь? Я могу сколько угодно убеждать себя, что я не виноват, но Дотторе, я достаточно видел случаев, как других людей, ставших такими же жертвами насилия, всё их окружение начинало обвинять в том, что они чем-то заслужили подобную участь. Я видел, как с ними начинали брезговать общаться, как над ними насмехались, выворачивая произошедшее с ними во что-то совершенно извращённое и выглядящее так, что ничего страшного с ними и не произошло, видел, как им отказывали в работе, как их убеждали в том, что они ломают своими оговорами судьбы своих насильников. Подобного было предостаточно и в Фонтейне, и в других регионах. Болезненная злость, которую поселил в нём ещё отец, настойчиво убеждавший его в том, что он раздувает проблему на ровном месте, и которую затем укрепили случайно услышанные ситуации во времена его юности в регионе Справедливости, тлеющим пламенем шевельнулась в сердце. Она как будто вобрала в себя всё то, что завещала ему умирающая девушка из его детства – острое осознание бессмысленности всей своей боли, за которую никому и никогда не воздастся. Возможно, под гнётом разочарования в очень многих людях и тех обстоятельствах, что подталкивали их совершать определённые вещи по отношению к нему, он всё-таки тоже уже очень давно в глубине души смирился с тем, что никогда по-настоящему не будет таким же равным человеком для них, и всё, что ему оставалось делать, тщательно скрывать свою истинную суть до тех пор, пока она не будет опять же насильственно раскрыта, но уже в преддверии его убийства. Было бы слишком наивно верить, что смерть не застанет его так же, как остальных низведённых до положения вещей людей. – А в моём случае, ещё и были замешаны деньги... Представь, насколько даже такая деталь может разжечь призрение ко мне. Тут даже не надо сильно разбираться в людях, чтобы догадаться, что они скажут на это: "Наверняка ему нравилось зарабатывать мору подобным образом, если он столько лет не сбегал оттуда", "Он должно быть и сейчас добивался своего положения через постель", "Как можно доверять серьёзные дела какой-то продажной шлюхе?", – чем больше он говорил, тем сильнее мрачнело лицо Дотторе, но когда он уже приоткрыл рот, чтобы как-то сгладить все эти ужасные вещи, Девятый ошарашил его ещё одним откровением, что очень давно не давало ему покоя. – Это так иронично, что я могу почти совершенно спокойно признаться в очень многих незаконных вещах, раскрыть многие убийства, что совершались по моему желанию, и это легко спустят мне с рук. Но стоит только открыться фактам о том, что я не смог справиться с насилием над собой, что кто-то так... унизил меня, то я буквально буду ходить в глазах общества с клеймом, о котором ты говорил. Люди не терпят слабость в куда большей степени, чем проявление деструктивной и опасной силы, потому что сила это всегда то, с чем необходимо считаться, а слабость лишь жалкое напоминание о том, что скрыто и в них самих в той или иной степени. И как, понимая всё это, понимая, что я всегда буду находиться в таком же скованном положении, мне не задумываться о том, что может я действительно сделал что-то не так... Что со мной что-то не так. Панталоне проговорил это с такой печальной обречённостью, что загнанно замерший Второй медленно приподнял свою голову с его колен, не отрывая своих пламенеющих алых глаз от худой фигуры Предвестника, который тоже слегка неловко разогнул спину, чувствуя, что от столь продолжительного согнутого положения начали затекать его мышцы. А вместе с тем ласково находившиеся в нежно-голубых волосах пальцы скользнули вниз, немного очертив верхнюю часть шеи, после чего покинули Доктора, разрывая между ними контакт. Такая непредвиденная для него самого честность внезапно помогла ему заземлиться, возвращая его из потока размышлений в эту тихую ванную комнату – должно быть благодаря тому, что внутри снова воцарилась ужасающая пустота. Его взгляд остановился на сидящем перед ним на полу человеке, по лицу которого было несложно заметить, какая волна бушующих мыслей, напротив, захватила теперь его. Он мог предположить, что с его губ уже хотели сорваться слова о том, что не должно быть никакого дела до мнения окружающих относительно подобного вопроса, и сказать об этом правда было первым порывом Дотторе, который сам более чем близко столкнулся с общественным непринятием и призрением, да и до сих пор вдоволь был окружён им во всех своих проявлениях, но он быстро отдёрнул себя, понимая, что такой совет был абсолютно неуместен. Он всегда был преимущественно одиночкой, а его работа по большей части зависела только от его собственных мозгов и желания, благодаря чему не было никакой существенной причины заботиться о чужом отношении к нему, но глупо было бы отрицать, что Банкир мог бы позволить себе такое же. – И я уже благодарил тебя за это, Дотторе, но для меня действительно имеет большое значение то, что ты настолько хорошо ко мне отнёсся, когда я рассказал тебе обо всём... – осторожные признательные слова оставили болезненное и слегка неприятное чувство в них обоих, хоть и по различным причинам. Один с холодеющим внутри волнением признавался самому себе в том, что подобное принятие для него оказалось куда дороже, чем своё будущее благополучие, и настолько дороже, что он был бы готов спокойно простить удар тем "оружием", что он так доверительно вложил в чужую руку, когда бы её обладатель не решился навредить ему. Но во втором лишь поднималась беспомощная злость на все те события, что заставляли Лоне думать в подобном ключе. – Ты имел полное право на то, чтобы тоже брезговать со мной сближаться после такой правды, и если честно, я в некоторой степени ожидал этого. Ожидал, что слишком сильно упаду в твоих глазах и разочарую, поэтому... – Это было не одолжение тебе, – резко оборвал его Дотторе, тут же уязвлённо громко выдыхая, замечая, каким непроизвольно грубым оказался его голос. Из-за чего он ещё раз, но уже куда более вдумчиво, вобрал в широкую грудь воздуха, и заговорил чётким рассудительным тоном. – Не за что меня благодарить, и в этом не было ничего особенного, потому что я не считаю, что во всём произошедшем есть нечто очерняющее тебя или делающее тебя более паршивым человеком, чем остальные. Не надо... воспринимать это как будто я преодолеваю что-то страшное, продолжая быть с тобой в хороших отношениях. – Дотторе... – устало прислонившись лопатками к прохладной поверхности стены, Панталоне отрицательно покачал головой, чувствуя, что не может так просто понять искренность услышанных слов, считая, что это лишь далёкие от реальности льстивые утешения, пусть сказанные и из лучших побуждений. – Панталоне... – тут же отозвался Второй, аккуратно приподнимаясь на ноги и замирая рядом с ним, пристально наблюдая за эмоциями на его бледном, немного наклонённом в сторону, лице. Пальцы невольно сжались в кулаки, когда он задето заметил, с какой снисходительностью тот отреагировал на его честность, не воспринимая её достаточно серьёзно, из-за чего он продолжил говорить, всё больше распаляясь. – Почему я должен разделять с остальными людьми эту отвратительную предвзятость, если мне прекрасно известно, какой ты человек, и так же известны достоверные факты о том, на что ты способен? Архонты, да если бы ты реально в молодости по собственному желанию вступал в близкие связи с кем-либо за деньги, то какое бы это имело отношение к тому, что ты делал после того, как мы познакомились? Я не пытаюсь сейчас принизить то, что происходило с тобой, вовсе нет, просто хочу сказать, что мне кажется логичным подходить к оцениванию чего-либо с точки зрения оправданности принимаемых решений и того, по какой причине что-то случалось, а не с позиции общественного порицания. Поэтому самолично замечая, что ты сам... очень закрыт от людей, и что при этом ты прекрасно находишь к ним подход, мне было важно вначале удостовериться в том, почему ты желаешь сблизиться со мной, и не пытаешься ли ты использовать меня в более личных целях. Но теперь, когда я выяснил это, выяснил, что тебе интересно общаться со мной, что мы разделяем многие взгляды друг друга, что нам приятна общая компания просто как человека с человеком, а не только исключительно как двух Предвестников... Не говоря уже о том, что я видел, насколько значимым поступком для тебя было открыться перед кем-либо... как я могу перечёркивать всё это просто из-за "брезгливости" или "отвращения"? Знаешь, меня в самом раннем детстве тоже презирали только за то, что из-за суеверий считали моё рождение плохим знамением, но почему сейчас тебе не приходит в голову тоже опасаться меня чисто по этой же причине? Может потому что это так же нелепо и необъективно? – Да, это правда было бы нелепо иметь предубеждения в твоём случае, но то, что случалось со мной всё же свидетельствует о моих личностных качествах, которые выглядят весьма неприятно... – кончики его бровей мрачно опустились к переносице, когда он с лёгкой горечью вновь вспомнил о своих детских планах о побеге и о том, почему с каждым проведённым в доме отца годом, в нём лишь сильнее укреплялся страх о выживании в мире вне "родных" стен. – Например, тебе хватало сил и решительности выступать против тех, с кем ты был не согласен, ты был способен отстаивать своё мнение, даже если в итоге оно обернулось весьма страшным образом. И ты не принял то, что считал заблуждением и после того, как оказался в одиночестве. А я был слишком запуган, чтобы принимать какие-то резкие действия и предпочёл терпеливо ждать более благоприятного случая что-то изменить, вместо того чтобы действительно бороться с не устраивающим меня положением... – Ты можешь жалеть, что у тебя не было такой же уверенности в себе, а я мог бы жалеть о том, что не был столь же осторожен, но в любом случае мы оба не заложники тех произошедших в прошлом событий, – алые глаза почти незаметно сощурились, указывая на то, насколько сосредоточенным был их обладатель, пытавшийся разобраться в том, что ещё оставалось опасливо скрыто в сиреневом мареве, робко прячущимся от него. – Все люди неидеальны, вопрос лишь состоит в том, как мы относимся к определённым вещам... Если честно, до встречи с тобой я и не рассчитывал когда-либо столкнуться с тем, кто принял бы меня таким, каким я являюсь, поэтому мне кажется, что я могу немного понять твоё опасение относительно того, правда ли кто-то искренне способен столь спокойно и хорошо относиться к тебе... Лоне, ты так долго ненавязчиво демонстрировал и словами, и поступками своё расположение ко мне, что с моей стороны было бы просто нечестным оставить тебя в сомнениях относительно моего отношения к тебе. Во рту пересохло, из-за чего с ещё большим контрастом расцветал металлический привкус, разливающийся от закусанной изнутри губы, а сердце продолжало волнительно стучать в груди, как будто пропуская несколько ударов. Ему никогда не приходилось толком поддерживать кого-то, лишь иногда своих собственных копий, поэтому всё, на что он мог полагаться – на подражание аккуратным действиям самого Панталоне, которые он получал от него в качестве поддержки за всё продолжительное время их совместного общения. Должно быть тот знал, что надо предпринимать благодаря своей насмотренности за взаимоотношениями других людей, но наверняка некоторую роль играло и то, что, возможно, он сам хотел бы получать нечто подобное по отношению к себе. Во всяком случае, Доктор уже давно начал подозревать об этом, наблюдая за тем, как тот ведёт себя в не особо приятных и щекотливых ситуациях с ним, с его копиями и со своими близкими подчинёнными, не выплёскивая своё раздражение, а лишь прося честности, чтобы у него была возможность полноценно взглянуть на происходящее и помочь разобраться с ним, даже если всё ограничится только утешительными словами. Собственные руки Предвестника подрагивали от неловкости, когда он слегка наклонился, крепко сжимая элегантные тонкие кисти Банкира, тут же отмечая, как они тоже незаметно дрожат, что вызвало у него странный нервозный смешок. – Я знаю тебя уже так долго, намного дольше, чем любой человек из твоей жизни, что заставлял тебя всё сильнее разочаровываться во всём окружающем мире. И благодаря твоему собственному желанию, знаю намного лучше, чем кто-либо другой, что мне невероятно льстит, – с расстановкой произнёс он, приподнимая его кисти ближе к своей груди и невольно вспоминая все те разы, когда он сам на эмоциях вырывал из подобных жестов свои руки, иногда и весьма грубо, до конца не веря, что подобное было не снисходительной ложью в его сторону. Но каждый раз эти бледные, почти всегда скрытые перчатками руки, возвращались к нему, терпеливо продолжая уверять в своей искренности, которая стоила так дорого для них обоих. – Мне прекрасно известно, какие у тебя выдающиеся мозги, какой ты изобретательный и талантливый в своей рабочей сфере. Я знаю, какое у тебя гибкое мышление, не скованное бесполезными догмами, из-за чего ты не боишься пробовать нечто новое, даже если это не всегда приводит к исключительно положительным результатам. Я знаю твои принципы и то, как ты бываешь категоричен в них, и я восхищаюсь тем, как ты научился твёрдо стоять на том, что для тебя важно, но при этом мастерски адаптироваться под внешние обстоятельства, легко и ненавязчиво меняя ситуацию под свои интересы. Ты не такой как те, кто готов при любом раскладе идти в лобовой конфликт, но это не значит, что в тебе меньше упрямства, выдержки и твёрдости в своих убеждениях. И мне так интересно проводить с тобой время и узнавать твоё мнение о каких-либо вещах, у меня никогда не складывались настолько долгосрочные взаимоотношения, где я мог бы не думать о том, какая реакция будет у моего собеседника на какие-то мысли. Столько спокойствия я до знакомства с тобой испытывал лишь в разговорах со своими собственными копиями. Дотторе видел, как с горечью сильнее поджались тонкие губы и как опустился в пол взгляд, но Панталоне не делал попыток вытянуть руки из его пальцев, поэтому те ещё нежнее сжались на белоснежной коже. Он видел, что тот полностью не принимал его слова, так же как и он не принимал в начале их сближения его комплименты и заверения в своей заинтересованности, но от того, что Девятый никак не пытался протестовать, обессиленный после перегрузивших его внутри эмоций, вызывало ещё больше тревожных опасений. Ему не хотелось бы допустить, чтобы тот решил, что зря открывается ему в своих переживаниях, какими бы они не были, ведь несмотря на то, что это был не первый раз, когда он осмеливался делиться своей ненавистью, Дотторе не переставал ценить столь доверительные жесты от него. – Но ты не вещь, чтобы постоянно находиться в одной кондиции, поэтому я, в том числе знаю о том, что тебе может причинять боль, что тебя может злить, а что раздражать. Мне приятно подмечать, как ты позволяешь себе отчитывать меня более неформально, чем остальных, или то, как ты незаметно напрягаешься, брезгуя чем-то, даже если это какая-то мелочь, или опасливо замираешь перед тем, как позволяешь мне в каких-то критических ситуациях взять больше, чем есть у тебя самого, ответственности за твоё благополучие. Ты можешь допускать ошибки в своей работе, можешь испытывать к кому-либо плохо прикрытое отвращение, ты можешь беспричинно уставать, что-то может выходить из под твоего контроля. Ты мог испытывать страх и недоверие, когда позволял мне оставаться дольше положенного сначала в твоём кабинете, а потом и в твоих покоях, ты мог испытывать неловкость от того, в каком несобранном виде, я заставал тебя, и, Архонты, даже сейчас ты с чистой совестью можешь выставить меня за дверь, если захочешь… – на всякий случай напомнил о мягкой просьбе Банкира остаться наедине, чтобы быть более уверенным в том, что он всё же не доставляет ему сейчас сильного дискомфорта своим присутствием здесь. – Всё это факты, которые не стоят для меня на другой чаше весов относительно твоих выдающихся сторон, а наоборот, они важны ровно в той же степени, что и остальные, ведь помогают полноценно собрать твою личность такой, какой она на самом деле является. И твоё прошлое – такой же факт, который просто составляет часть тебя, а не «портит» или унижает тебя, делая тебя менее достойным человеком и намертво связывая со всеми теми тварями. Я знаю, что мы расходимся в мнениях с тобой в этом вопросе, так как ты часто говорил о том, что кому-то повезло родиться в идеальных условиях, и он становится куда более счастливым, достигая тех же вершин, что и люди, кто через страдания и переламывая себя смогли взобраться на один уровень с ним, из-за чего можно сделать вывод о бессмысленности пережитых сложностей. И ты наверняка хотел бы, чтобы у тебя в жизни не было всего того ужаса, и я тоже ни за что не желал бы тебе такой судьбы, но… Лоне, если ты примешь то, что это было, и было не по зависящим от тебя причинам, и что оно уже давно закончилось, закончилось благодаря твоим стараниям, то наверно тебе станет немного легче. Это абсолютно ужасный и тяжёлый опыт, но сейчас он лишь опыт, который хоть и внёс вклад в твоё личностное формирование, но не определил всего тебя и не обрёк тебя двигаться только по одному заданному пути. – Но я принял его и именно по этой причине боюсь, что он может откликнуться в моей жизни и сейчас… мне так тяжело от того, сколько всего внезапно напоминает мне об этом из года в год, словно насмехаясь над моим желанием, наконец, забыть обо всём этом, – мягко покачал головой Панталоне, совсем тихо прерывая его и взволнованно чувствуя, как тёплые ладони Доктора продолжают прижимать к себе его обессиленные руки. – Нет, я имею ввиду совершенно другое, – возразил Дотторе, шумно вбирая в грудь воздух, но начиная вновь слегка успокаиваться от того, что он не делает попытки закрыться от него, считая разговоры с ним бесполезным и опасным занятием. – Послушай, никто никогда не узнает без твоего ведома о том, что случилось. Ты убил того фонтейнца, оборвав все связи, что соединяли тебя и то место в Ли Юэ, где ты родился. И раз даже тогда, во время суда, никто не смог восстановить их и установить то, откуда ты вообще взялся в регионе, хотя для жандармов это имело большое значение, делает шанс того, что это произойдёт спустя столько времени, просто ничтожным. Твой отец тоже наверняка мёртв, раз его дом уже давно принадлежал другим людям, когда ты пытался проверить, что происходит с ним, а все остальные, кто когда-либо был замешан в той ситуации, уже должны были забыть о твоём существовании. Не говоря уже о том, что ты был ребёнком, никто не сможет сопоставить какого-то ребёнка, с которым они были знакомы тысячу лет назад, с человеком твоего нынешнего положения, это было бы глупо для них же самих. – Но у меня всё же нет точных гарантий, что что-нибудь не может произойти… Даже сегодня один господин заметил, что я обращаюсь с курительной трубкой так, как обращаются в том регионе Ли Юэ, где я родился, а я даже не подозревал об этом, даже не предполагал, что курю, как свой отец, а не просто как все остальные люди, – с явным горьким презрением поделился Девятый ещё кусочком той информации, что так расшатала его внутреннее равновесие за этот неудавшийся вечер, и его глаза снова в опасливой нерешительности поднялись на лицо Предвестника, желая увидеть его реакцию на свои слова. – О, но это лишь просто незначительное наблюдение, он ведь не сказал «вы курите трубку буквально как ваш отец, который жил вот в такой период, вот в таком доме». Это не что-то примечательное, что даст кому-то зацепку искать информацию в том месте, а мелочь, которую можно, даже без твоего участия, оправдать сотнями способов, – его выражение лица слегка смягчилось, когда он поймал на себе его взгляд, хотя это неожиданное наблюдение тоже вызвало в нём какое-то противоречивое чувство. – Но в любом случае, ты всегда можешь обратиться ко мне, если будешь волноваться о действиях каких-то людей, уж за мою репутацию можно не переживать в подобном вопросе, когда надо избавиться от слишком навязчивых индивидов. В этом не будет чего-то постыдного или выставляющего тебя слабым… Ты постоянно напоминаешь моим срезам, особенно мелким, не стесняться сообщать тебе сразу о каких-то проблемах, а не ввязываться в опасные затеи, так и я хотел бы отплатить тебе тем же, чтобы ты знал, что не обязан оставаться с тяжёлыми ситуациями один на один. Мне кажется, это было бы весьма честно. Панталоне растерянно повёл напряжёнными плечами, а по его выражению лица на мгновение скользнула хмурая тень, почти сразу же, впрочем, возвращая ему опустошённое мрачное смирение. Его дыхание заметно выравнивалось по сравнению с теми задыхающимися хрипами, что вырывались из его тяжело вздымающейся груди, когда только нарушили его уединённое пребывание в ванной, сейчас же Дотторе мог только наблюдать за нерешительными подъёмами грудной клетки, тоже случайно отметив небольшие брызги засохшей крови на его рубашке. – Меня очень беспокоит, сколько в тебе открывается саморазрушительных настроений, когда ты чем-то расстроен… – Второму не хотелось поднимать снова эту тему, которая косвенно прослеживалась и в их спорах относительно курения, но столь яро озвученное желание коллеги покончить разом со всей устоявшейся финансовой системой в мире, устроив коллапс, и после его опасений относительно того, что может стать с ним после открытия правды о его прошлом, он не мог позволить себе вновь закрыть глаза на это до более подходящих времён, когда в обсуждениях подобного было бы больше насущных вопросов. – Я не в праве влиять на твои решения, но мне бы хотелось, чтобы ты их принимал, основываясь на более объективных взглядах… Почему ты продолжаешь считать, что заслуживаешь чего-то достойного и справедливого, только притворяясь кем-то другим, из-за чего и не видишь для себя какого-то будущего, когда все маски наконец будут сорваны? Панталоне, я бы не хотел безмолвно наблюдать за твоими попытками утянуть в одну могилу с собой всех тех, кого ты ненавидишь, потому что считаешь себя неотрывной частью той грязи, которая не даст построить нечто новое. Мне печально наблюдать за тем, как во многом наплевательски ты относишься к самому себе, не позволяя своей персоне быть чем-то большим, чем просто инструментом для осуществления твоих планов. Те времена в твоём прошлом продемонстрировали не твою слабость, а твою прочность и способность справляться с такими трудностями, из которых мало кто в состоянии без посторонней помощи выбраться. А если тебе удалось пережить тогда весь тот ужас, то почему ты настолько беспокоишься, что сейчас тебе может не хватить возможностей окончательно вычеркнуть его из своей нынешней жизни и оставить далеко позади? – Потому что я понимаю, что без своей маски действительно ничего не стою, – произнёс Панталоне с мрачным убеждением, тем тоном, с которым говорят о самых очевидных вещах, а его глаза с какой-то смешанной нечитаемой эмоцией сощурились. Он глядел на то, как протестующе качнул головой Доктор, как нервно вздрогнули его ладони, которыми он обхватил его худые кисти, как уязвлённо он подобрался, нависая над ним, и сам не понимал, как ему обличить в слова всё то многообразие чувств, что ему приходилось испытывать с самого детства, которые все вместе и сложились для него в эту смиренную ненависть к себе. Она была не чем-то продиктованным логическими выводами, наоборот, он также, как и Дотторе, мог привести кучу аргументов, почему он уже не должен испытывать всю навязчивую боль и отвращение, но это было как с курением – понимание того, что он медленно вредил себе, перекрывалось отчаянной уверенностью, что он и так умрёт не своей смертью, а ничего лучше подобного успокоения для своих нервов ему всё равно не удастся получить. Это взращивалось в нём многие года, подпитываемое чужими поступками и взглядами. И ему не хотелось себя тешить пустой верой в то, что он достоин хоть чего-либо, что для кого-то он может являться не всего лишь мимолётным человеком, который очень легко забудется, и как ему казалось, принимая это, он избавлял себя и от текущей боли, и будущей боли и разочарования. – Дотторе, извини, я заставляю тебя разбираться в вещах, которые и не стоят какого-то анализа... Как ты и сказал, я просто расстроен, из-за чего и начинаю поддаваться всем этим мыслям, но это отойдёт на дальний план сразу же, как я успокоюсь. – Но это не просто… – Пожалуйста, не надо, – с мягкой настойчивостью перебил его Банкир, сделав попытку вытянуть свои руки из его пальцев, так как к его лицу начинал вновь приливать тошнотворный жар, который хотелось физически растереть. На мгновение руки Второго недовольно напряглись, не желая снова отпускать его от себя, но потом, несмотря на то, что он не считал это правильным, он всё же послушно отпустил его, наблюдая за тем, как мужчина устало коснулся подушечками пальцев своих скул, немного одеревенелым движениями потирая их. – От многих внутренних ощущений не получается избавиться, даже ища причины их появления и разбирая их на составляющие части, поверь, я сам уже много раз занимался подобным и осознаю, как со стороны всё это нелепо выглядит, но я… не могу оторвать их от себя, как не стараюсь. У меня не получается. Как и не получается заставить некоторых людей перестать воспринимать меня лишь как возможность для утоления своих желаний. Я головой могу сколько угодно отрицать наличие чего-то непоправимого в себе, но я не перестану всем своим нутром продолжать чувствовать его. И меня это ужасно злит, злит, что я не в состоянии изъять нечто столь деструктивное и жалкое… и я знаю, что каждый из тех подонков тоже чувствует это, поэтому… как я могу не ненавидеть себя за подобную слабость? – Получается ты сам загоняешь себя в ловушку такими рассуждениями, где ты не можешь избавиться от того, что тебя мучает, ведь тогда ты избавишься от части своей личности, но и не можешь принять эту часть, так как считаешь её корнем всех своих неприятностей, которые могут продолжиться и дальше, если не запрятать её как можно дальше ото всех, – подытоживая, вздохнул Предвестник, делая небольшой шаг в сторону, когда Девятый медленно поднялся на ноги, продолжая измученно держать одну руку у лица, стараясь вернуть себе хотя бы таким образом капельку прежней собранности. – В этом и проблема... – беззвучный смешок с мрачным отчаянием вырвался из груди, когда Панталоне аккуратно обошёл замеревшую фигуру Доктора и вновь остановился возле раковины, словно бы вспоминая, что он вообще собирался делать до начала всего этого наплыва боли из своего прошлого. В отражении зеркала он столкнулся с двумя алыми огоньками, что так гипнотически притягивали его к себе каждый раз, как ему удавалось их увидеть, но сейчас его сердце остро сжалось от того, с какой уважительной преданностью они были устремлены на него. Ему ещё никогда не приходилось сталкиваться с человеком, кто был бы расположен к нему таким образом. По его плечам пробежали мурашки, когда в мыслях всплыло напоминание о том, что он не привык позволять кому-либо находиться с собой в запертом помещении, пока он был в таком уязвимом состоянии, а если даже подобное происходило, несмотря на его попытки избежать этого, то он явно испытывал бы давно оставшееся в прошлом напряжение. Как тогда с отцом или выкупившим его господином или фонтейнскими тюремщиками – когда он в панике должен был просчитывать каждый свой поступок, чтобы минимизировать те издевательства, что ему собирались причинить. Не слушающимися пальцами он закрыл кран с водой, погружая просторную ванную комнату в неуютную тишину, и обернулся снова лицом к Дотторе, который с первого дня их знакомства никогда не пересекал эту хрупкую черту, несмотря на все те предупреждения посторонних о том, что он являлся настоящим монстром. – Мне наверно всё же стоит помыться… – неловко кашлянув, стараясь вернуть хоть какие-нибудь силы своему голосу, произнёс Девятый, после чего направился к душевой кабине, стоящий в углу помещения, не понимая, почему ворот одежды начинал вновь навязчиво душить его. – Конечно. Я могу помочь тебе или мне стоит всё-таки подождать в гостиной? – осторожно задал вопрос Доктор, не зная, как себя вести при виде того, как плотный пиджак Банкира соскользнул с его острых плеч. – Помоги мне, если тебя сильно не затруднит… – с неким примирительным тоном отозвался мужчина, тут же услышав, как за его спиной раздался звук приглушённо цокающих о плитку каблуков, а через секунду его пиджак услужливо перехватили, убирая на вешалку. Этот жест слегка согрел его сердце, ведь ему было известно о том, как небрежно тот обращался с собственными вещами.