Помни, что ты человек

Ему было сложно обращаться с пуговицами на своей рубашке из-за той болезненной слабости, что пульсировала в кончиках его пальцев, но он размеренно высвобождал одну пуговицу за другой из петель, пока Второй стягивал с рук толстые перчатки, откидывая их на край небольшого шкафчика, что стоял чуть в стороне от крючков с несколькими пустыми вешалками для одежды. Панталоне уже очень давно заставил себя перестать испытывать хоть что-нибудь к своему ничем не прикрытому телу, ненавидя лишь саму беспомощность, что представала в этом акте раздевания, но почему-то с Дотторе это никогда не ощущалось чем-то надламывающим его, а наоборот, просто спокойной обыденностью. Они сами не заметили того, как у них обоих промелькнули воспоминания о первой ночи в Фонтейне, которую они провели вместе, познакомившись лишь несколько часов назад, когда будущему Предвестнику пришлось в похожем эмоциональном истощении снимать с себя одежду. Изучающий взгляд алых глаз тогда был прикован к тому многочисленному количеству синяков, что были спрятаны под холщовой тканью, но и сейчас он также внимательно скользнул вдоль его позвоночника, вслед за опускающейся шёлковой тёмной рубашкой. Вдоль линии лопаток и чуть ниже них действительно виднелись практически растворившиеся на поверхности кожи белые следы шрамов, которые можно было спокойно не заметить, если не знать, что их нужно искать. Но он знал о них и уже слышал об их происхождении несколько лет назад, умиротворённо лежа на его спине и медленно проводя подушечками пальцев по этим неровным ниточкам, сейчас ему просто хотелось ещё раз аккуратно удостовериться в их наличии, от чего Доктор ощутил, как слабо заныло в его груди. – Я испачкал рубашку в крови… – сказал Панталоне о том же, о чём говорил при получении этих небольших увечий, немного с сожалением расправляя предмет одежды в своих руках и находя в области чуть ниже ворота несколько нелицеприятных разводов, почти так же сливающихся с тёмным шёлком, как и шрамы с его телом. Должно быть, супруга господина Вейшенга тоже не заметила их, иначе это был бы ещё более неловкий разговор, хотя видя с каким облегчением она восприняла заявление о его смерти, может это, напротив, стало бы ещё одним подтверждением правдивости слов Предвестника.  – Вещи нужны для того, чтобы однажды испортиться во время своего применения, – слегка отстранённо выдохнул Дотторе, через его плечо тоже устремляя взгляд на пятна, но мысленно всё ещё представляя того залитого кровью парня, что в хладнокровном опустошении стирал с себя следы и переодевался в одну из чужих рубашек, даже не замечая боль в изодранной стеклом спине. – Хочешь я куплю тебе такую же, если она тебе нравилась? Со своих личных денег, естественно. Но я думаю, что пятна всё же отстираются. – О, ерунда, я сам не понимаю, почему меня это сейчас огорчает… – уголки губ дрогнули в печальной улыбке, пока он обдумывал после этого предложения, на самом ли деле ему так нравится эта рубашка или он просто выбрал нечто приличное для своего образа главы Банка. И разобравшись в этом, вспоминая, как её ворот душил его на протяжении всего вечера, он свернул её, кидая в корзину для грязного белья.  Он отвёл глаза в сторону, когда приступил к ремню на своих брюках, но и Дотторе прикоснулся к своему белоснежному камзолу, чувствуя, что уже становится не совсем честно оставаться в верхней одежде в этой ситуации. Через несколько секунд камзол полетел так же на край шкафчика к уже снятым перчаткам, а сам Доктор начал закатывать до локтей рукава своей синей рубашки, показательно не обращая внимание на окончательно раздевшегося коллегу, который тихо проскользнул в душевую кабину.  Мягкие тёплые капельки невесомо застучали по уязвимо обнажённой коже, обволакивая всё тело в приятный влажный кокон, от чего Панталоне устало прикрыл глаза, замирая на несколько секунд и стараясь хоть немного вернуть себе контроль над собственными мыслями и чувствами. И видя то, как тихо он застыл под включённым душем, Второй сам взял мочалку и перевёл взгляд на полочку, где были аккуратно расставлены пузырьки с гелями, шампунями и прочими средствами для мытья. Как и с духами, Банкир привык выбирать те, что дополняли бы ему подходящий для предстоящих встреч образ, но сейчас Дотторе хотелось бы выбрать что-то, что могло бы понравиться именно ему.            Уголки губ слегка дрогнули в подобии улыбки, когда он вспомнил о том, как недавно Девятый помогал ему отмыться, увидев, что тот появился на пороге его покоев почти полностью залитый машинным маслом из-за небольшого инцидента с «подопытным» Сандроне. Тонкие пальцы тщательно промывали волосы, которые было бы достаточно проблематично спасать самостоятельно, благодаря чему Предвестнику оставалось лишь расслабленно сидеть в ванне, наслаждаясь этой непривычной заботой и делясь всем произошедшим. И сейчас, как и тогда, на поверхность губки вылилась жидкость со слабым ароматом цветов, что редко, но всё же возможно было бы встретить в Снежной.        – Дотторе, у тебя же вся одежда так промокнет… – тихо вздохнул Панталоне, с беспокойством немного обернувшись к нему, заметив, как тот зашёл в душевую кабинку следом за ним, словно бы не придавая значения тому, что тёплые капли воды теперь застучали и по его широким плечам, стекая с плотной синей рубашки.   – Я просто потом переоденусь, – кратко ответил он, но в его глазах можно было заметить осторожное чувство, указывающее на то, что он до конца не был уверен в этом действии, но ему казалось правильным сохранить хоть какую-то преграду между ними, если сам Девятый остался без неё.  Намыленная мочалка неуверенно скользнула по невольно напрягшимся плечам, по основанию шеи, по лопаткам, она двигалась аккуратно и чётко, лишь очерчивая линии задеревеневших мышц и напоминая Панталоне о том, как он ценил подобное бережное отношение от Доктора. С ним не требовалось постоянно оборонять свои личные границы, беспокоясь, что в них могут вторгнуться, как только немного ослабнет бдительность, не нужно было специально напоминать о неуместности каких-то двусмысленных действий там, где они были бы явно излишними, не приходилось гадать о том, вкладывал ли он нечто большее в свои действия, не поддерживал ли только образ вежливой почтительности. Было невыносимо непривычно доверять кому-либо в этом плане, но с каждым совместно проведённым днём, с каждым поступком Дотторе, в котором не читалось никакого эгоистичного желания по отношению к нему, Банкир всё больше позволял себе расслабляться. Он видел его и раздетым, и спящим, и закованным в наручники, и потерявшим сознание – десятки раз он мог бы уже позволить себе лишнего, мог бы воспользоваться своим положением, но не делал этого. Не хотел этого. И всё нутро Панталоне покрывалось холодными мурашками, когда он задумывался о том – «почему?». Это одновременно был такой простой вопрос, но и такой неоднозначный для него, боявшегося получить столь же простой ответ, ведь на него слишком сильно нужно было положиться, что было огромным риском.   Чтобы занять чем-то свои руки, он тоже протянулся к полочке, взял один из бутыльков и выдавил себе на ладонь немного шампуня, после чего запустил пальцы в чёрные волосы, медленно растирая мылящееся средство по прядям. Его тело продолжало немного подрагивать и напрягаться, когда мочалка стала спускаться ниже, мягко очерчивая поясницу и бока, но Девятый всё же старался дышать размеренно, не позволяя своей физической тревоге вновь взять над ним верх.  – Я раньше тоже много думал о том, что во мне не так… – негромкий голос Доктора неожиданно нарушил эту влажную тишину, воцарившуюся между ними, от чего Панталоне удивлённо распахнул глаза, задумчиво устремляя взгляд перед собой. – Даже сейчас многие «я» иногда вновь задумываются об этом. И это правда, что я не могу дать тебе какой-то по-настоящему полезный совет, ведь мой опыт и мои поступки всё же сильно отличались от твоих, но я хорошо понимаю ту злость и горечь, что ты чувствуешь… Руки на мгновение замерли, но через секунду Банкир ощутил, как его кисть легко сжали покрытые шрамами пальцы, немного отводя его руку в сторону, чтобы провести по её длине шершавой поверхностью мочалки. Она скользила от острого кончика плеча к изящному изгибу локтя, от локтя к выступающей косточки у основания кисти, и при этом мужчина невольно почувствовал, как печально сощурившиеся алые глаза, скользили следом за ней, словно вновь изучая уже хорошо знакомые детали его тела. – Я никогда не был «своим» среди тех, с кем находился. Наверно не надо было быть даже сильно сообразительным ребёнком, чтобы заметить это, но вот понять, что столь разительно отличает тебя от остальных, было действительно проблемой, – размеренно срывающиеся с его губ слова переплетались с шумом включённого душа, медленно создавая уединённую атмосферу, в которой было место лишь для них двоих. Но должно быть он сам в полной мере не осознавал, какое трепетное влияние оказывал его столь спокойный и вдумчивый голос на замеревшего в его руках Панталоне. – В месте, в котором я родился, для окружающих был тягостен сам факт моего существования рядом с ними, они не посчитали нужным даже дать мне имя, обращаясь лишь с прозвищем, по их мнению, отражающему мою суть, отличающую меня от них и лишающую тех же человеческих черт, что были у них. Воспоминания о бедствии Каэнри`аха ещё было слишком свежо в их головах, а я, не чувствуя того же страха перед оставленными в Сумеру машинами, считал, что как раз в этом и было то ключевое отличие между нами. «Еретик» – я сам не осознавал, что было плохого просто в констатации факта этой черты во мне, я принимал это так же спокойно, как разные виды лис принимают природные отличия между собой, но… это подобие имени, «Зандик» для них всегда было лишь возможностью стереть моё лицо и связывать воедино вместе со всем тем ужасом прошлого, которое они боялись вновь пережить.  Девятый хотел было отметить, что он и не сомневался в том, что тот понимает его переживания, всё-таки из своего прошлого Дотторе никогда не делал тайну, но что-то заставило его промолчать, от чего он лишь продолжил внимательно вслушиваться в его откровения. В этот раз нечто неуловимое отличало его рассказ от прошлых разговоров между ними, где поднималась это тема.  – Я надеялся в академической среде найти таких же, как я, надеялся, что если они так стремятся к поиску мудрости, то они будут тоже подходить к вещам с сухой рациональностью, а не страхом… Ха, я был невероятно наивен, намного наивнее тебя в том же возрасте, считая, что все люди преданы своим идеалам, а не пользуются ими лишь для удовлетворения своих собственных эгоистичных нужд, – едкий смешок на мгновение встревожил охватившую их интимность, но руки Доктора по-прежнему бережно скользили по телу Панталоне, перемещая мочалку теперь к его правому плечу и давая понять о том, что хоть он и вспоминает неприятные для себя моменты, но у него нет причин переживать об этом. – Людям нравится стабильность, какой бы объективно тяжёлой она не казалась со стороны, ведь они удивительным образом всегда привыкают к окружающим их обстоятельствам. И ты прав, деньги и положение – залог такой стабильности. Очень многие учёные, как оказалось, нуждались лишь в том, чтобы отвоевать для себя непыльное и спокойное местечко, где они могли бы провести всю свою жизнь, разбирая с места на место древние свитки и выращивая новое поколение тех, кто сообразил, насколько подобная умственная деятельность безопаснее ручного труда. А тем, кому удалось получить ещё более высокую должность, конечно, приходилось раз в несколько лет биться в поисках новой темы для исследований, стараясь выжать хоть сколько-нибудь свежую мысль из достаточно раз обсосанных научных трактатов, но и для них всеобщее лицемерное признание вдоволь перекрывало эту маленькую трудность. И мне неловко об этом говорить, но в тот период фанатики вызывали у меня куда больше уважения, всё-таки они пытались найти хоть какой-то путь решения существовавших тогда проблем, пусть и заведомо несостоятельными способами, в отличие от засидевшихся в своих кабинетах академиков, что желали только о сохранении привычного и спокойного течения времени, происходящего как-то само собой, без их вовлечённости.     – Я пару раз в детстве встречал исследователей из Сумеру, они довольно безответственно разбрасывались выделенными им Академией деньгами, тратя их на удовлетворение своих желаний, – украдкой отозвался Предвестник, немного поёжившись от щекочущих ощущений, что мурашками пробежались по его обнажённому торсу, когда мочалка прошлась вдоль его рёбер, и эта непроизвольная реакция не ускользнула от взгляда Доктора, от чего тот постарался быстрее перейти к другому участку тела, аккуратно обходя его. – Но называть себя «наивным», наверно это слишком громкое слово для подростка… Сколько тебе было при поступлении на первый курс, четырнадцать?  – О, ты меня оцениваешь, ориентируясь на мелкого, но Бета сейчас намного сообразительней меня в те же юные года. Он в целом уже очень сильно отличается от того, кем являлся я, – хмыкнул Дотторе и на его лице промелькнуло нечто неуловимо тёплое, вызванное то ли гордостью за своего сегмента, то ли тем, что благодаря своим собственным усилиям он создал более лучшую версию себя. – Тогда я… так много вступал в конфронтации со всеми, думая, что они просто искренне не понимают оправданность моей позиции и что мне просто нужно предоставить им убедительные факты, но в действительности большинство из них и не собиралось когда-либо менять своё мнение, какие бы доказательства я не предоставил. Но я не мог найти существенных причин того, почему они не хотят пробовать модифицировать человеческие тела, боясь вмешиваться в их природу, почему они не попробуют стать сильнее, чтобы не позволять тем, кого по непонятным причинам Боги одарили своим вниманием, иметь какое-то влияние над ними, почему они обрекают огромное число людей на протяжении долгих лет страдать от неизлечимых болезней, считая, что было бы неправильно, если бы пострадало несколько человек в поисках решения этой проблемы. Меня осаждали, говоря о непростительных грехах, об этике, но… мне как раз требовались чёткие доводы, почему все эти идеи не оправдали бы свои жертвы, а не пространные рассуждения о возвышенных запретах. Поэтому я был ужасно… разочарован тем, что по итогу от меня просто предпочли избавиться, а не объяснить, пусть и своими эгоистичными страхами или желаниями, почему они не хотят быть причастными к моим идеям.  Доктор остановился перед ним, оказавшись теперь лицом к его лицу в немного тесном пространстве душевой кабинки, и его пальцы более нервно сжали мочалку, не решаясь так сразу прикоснуться ею к белоснежной груди мужчины, видя, что та слегка рвано взметается. Панталоне же было немного неловко поднимать свои глаза к его глазам, по-прежнему чувствуя горечь от ненависти к самому себе, но его сердце требовало ещё раз взглянуть на то переплетение шрамов, что начинались под нежно-голубыми прядями, устремляясь к широкому лбу, а затем и пересекая брови, переносицу, скулы… Он уже так хорошо знал их, успев изучить, осторожно прикасаясь и самыми подушечками пальцев, и губами, но представлять, как они выглядели в свой момент появления, было невероятно тяжело. Тогда он был лишь на несколько лет старше того мальчика, за благополучие которого Девятый в некотором роде чувствовал тоже ответственность, замечая, как неумело тот старается искать участие и внимание от него, из-за чего становилось совсем не по себе от мыслей, как кто-то в своё время без сомнений активировал глаз бога, смотря в эти же пылающие алые глаза. Насколько мучительными были эти травмы, которые должны были предзнаменовать для него медленную и сводящую с ума смерть, пока языки элементального пламени, жадно цеплявшиеся за непослушные кончики волос, за слегка серую от истощения кожу, за столь тяжело доставшуюся студенческую форму, не превратили бы в пепел и обуглившиеся останки всё, чем он являлся.   – Они разожгли во мне такую сильную ненависть, которая уже не позволяла мне так просто умереть, – голос Дотторе слегка дрогнул, когда он увидел изменения в устремлённом на себя взгляде, но потом в его словах стали проявляться всё более металлические нотки по мере того, как он сильнее погружался в уже столь старые воспоминания. – Я хотел выжить на зло им, всем им. Потому что мне было невероятно горько от того, что все мои наработки могут бесследно исчезнуть вместе с моим телом, это было бы так несправедливо, ведь я точно знал, что рациональная основа в них была, я теоретически доказывал её и даже не одним способом. Это действительно было тем, что должно было расширить человеческие возможности, поэтому было нельзя позволить этому погибнуть в самом зародыше из-за кучки лицемерных и трусливых недоучёных. И мне было всё равно на собственное физическое состояние и на то, какие условия в пустыне меня окружали, единственное, что имело значение – способность продолжать делать хоть что-нибудь, что могло бы приблизить реализацию моих задумок.  Несколько секунд уединённую тишину нарушали лишь стучащие о поверхность пола капли душа, от чего Панталоне украдкой встряхнул рукой в воздухе, смывая с пальцев мыльную пену, желая прикоснуться к замеревшему перед ним мужчине, но тот неожиданно вытянул свои губы в непередаваемой усмешке, которая одновременно была пропитана и горечью, и ностальгией, и некоторой снисходительностью по отношению к самому себе. Сейчас он рассказывал о своём опыте не для того, чтобы получить утешения.      – Но моё состояние в тот период наверно лучше всего характеризует моё знакомство с Пьеро. Ни один нормальный человек, каким-то чудом оказавшись в моей ситуации, ни за что не стал бы контактировать с неизвестным мужчиной, явно не местным, который посреди ночи внезапно оказался в тех же заброшенных руинах, находящихся на приличном расстоянии от жилых поселений в пустыне. Тем более, будучи подростком, скрывающимся как от сумерских властей, так и от пустынных наёмников. Было очевидно, что он не мог там оказаться по какой-то случайности, и это должно было служить предостережением для любого, но лично мне почему-то требовалось выяснить причину его появления и то, что же он искал.  Он прекрасно помнил ту ночь и помнил эту смесь эмоций, которую ему больше не доводилось переживать, когда отчаянное веселье от абсурдности происходящего и инстинктивный, глубоко человеческий страх перемешались в его отрывисто стучащем сердце, чувствующем, что в непроглядной темноте его жалкого подобия жилища находится некто на самом деле могущественный и примечательный. Некто, кто не был похож ни на одного человека, с которым он когда-либо сталкивался раньше, и в целом, создающий впечатление кого-то оторванного от обычных людей. И это просто не укладывалось в голове, что тот, кто буквально мог сделать всё что угодно, прибегнув, как и к своей физической силе, так и к силе совершенно иной природы, настолько невозмутимо завязал разговор с ним и начал вежливо хозяйничать в этих руинах, желая развести огонь и согреть чай для них обоих. Но тому растерянно осклабившемуся в ухмылке парню только и оставалось, что устроиться на краешке огромного валуна, служившим одновременно как столом, так и стулом, и позволить этой беседе, больше напоминающей своей спокойной атмосферой разговоры в профессорской каморке между подающим надежды учеником и опытным наставником, развиваться своим чередом. Он всё равно уже не мог сильнее разочароваться в людях и сильнее разочаровать людей в себе, поэтому мог себе позволить пуститься в рассуждения о самых греховных вещах, что зрели в его голове все последние годы, видя, что его неожиданный собеседник тоже понимает всё то, о чём он говорит, и, что было главнее, вникает в это не с возвышенной набожностью судей, разбирающихся в тонкостях этих запретных тем только с целью вынесения заслуженного приговора, а наоборот, являясь кем-то, кто разделял в корне его взгляды.  – Старик не считает нужным без необходимости вспоминать о каких-то вещах из прошлого, но теперь я осознаю, что тогда он видел меня лишь загнанным в капкан зверёнышем, который готов был бы отгрызть собственную руку, если бы это позволило ему освободиться и наброситься на тех, по чьей вине он оказался в подобном положении, – продолжил Предвестник, а Панталоне про себя отметил, что действительно за все те многочисленные обсуждения с Пьеро Дотторе, он не поделился с ним ни чем не относящимся к настоящему времени и что было бы не известно самому Банкиру, даже несмотря на то, что он был в курсе их близких взаимоотношений. Личную информацию он всегда хранил особенно строго. – И я хорошо могу понять тебя, мои юные сегменты и сейчас довольно отчётливо чувствуют это… Ведь легче не становилось, даже когда я получил удивительную возможность реализоваться, даже когда я оказался здесь, в Фатуи, потому что эта бесконтрольно разлившаяся внутри ненависть не заканчивалась ни с претворением, наконец-то, в жизнь каких-то задумок, ни с обретением возможности реально повлиять на изменения в миропорядке. Я всё ещё в глубине души ощущал такую уязвимость и обиду, что, видит Царица, я готов был бы убить любого исследователя Академии, если бы случайно пересёкся с ним в Снежной, просто из-за этого бессмысленного желания мести, хотя я никогда и не был сторонником бесцельного, ни на что не влияющего насилия. Но это просто пожирает тебя каждый раз, когда даже самую капельку пересекаешься с этой темой. И прошло достаточно много лет прежде чем я начал задумываться, почему… тот же Пьеро не испытывал ко мне подобной предвзятой ненависти?  – Ты переживал о том, что мог напоминать ему тех учёных из Каэнри`аха? – тихо уточнил Панталоне, слегка сведя брови в задумчивой манере, в этом неосознанном жесте, которой Второй считал неуловимо очаровательным.  – Да, но скорее своей чрезмерной увлечённостью, чтобы это не звучало слишком самовлюблённо…  К его словам о более разумном подходе ко всем этим еретическим искусствам никто не прислушался в своё время, из-за чего его дом, его нация были уничтожены, а последствия случившейся катастрофы и сейчас ещё очень свежи, поэтому я бы и не винил его за то, если бы он в глубине души чувствовал некоторое отвращение и ко мне, видя, что я мог слишком погружаться в исследования, при этом не заботясь ни о чём другом. С его стороны это была бы даже весьма оправданная горечь, я сам смог бы принять её, – Дотторе пространно махнул рукой в воздухе, немного теряясь из-за обсуждения такой непривычной для себя темы, как взаимоотношения с кем-то, кто пусть и не был ему очень сильно близок, но сыграл важную роль в его жизни. Но украдкой вытерев тыльной стороной ладони капельки воды со своего лба, он напомнил себе, ради какой мысли он делится всеми этими подробностями. – Такого рода ненависть это обоюдоострый клинок, который крепко вонзается и в плоть того, кого презираешь и в твою собственную плоть. И он при любом действии будет причинять боль, что бы ты не решил делать. Ведь страшно и отпустить его, не отомстив, так как тогда все перенесённые страдания как будто будут напрасны, но и месть не доставит продолжительного облегчения, потому что этот клинок всё ещё будет крепко находиться внутри тебя, раззадоривая рану и напоминая о том, что глобальная проблема всё ещё не решена. Но рано или поздно, если не пытаться достать его из себя, он просто убьёт тебя… И я вижу, что ты тоже понимаешь это.  Сердце Панталоне невольно пропустило удар при этих словах, несмотря на то, что он уже давно начал осознавать, к чему клонит Предвестник, но всё равно вновь так прямо возвращаться к этой теме он был не готов, потратив все свои моральные силы на тот выплеск, что произошёл несколько минут назад. Раздосадовано сделав вздох, к своему стыду жалея о том, что у него нет возможности снова сбежать от этой темы, он не удержался от того, чтобы не вздрогнуть, когда свободная рука Дотторе легла на его плечо, учтиво сжимая.  – Когда я говорил о принятии, я имел ввиду именно это – осмелиться, наконец, извлечь из себя этот медленно убивающий клинок и позволить своей ране затянуться, – с беспокойством понижая тон голоса до обволакивающего полушёпота, Доктор сделал маленький шаг следом за пошатнувшимся назад Банкиром, не в силах позволить ему дальше избегать этого разговора, когда они подобрались к самой сути, хотя ему самому было тяжело видеть, как снова дискомфортно опустились вниз сиреневые глаза, пытаясь хоть как-нибудь скрыть ту боль, что плескалась в них. – Это поступок не о прощении и не о тех людях, что навредили, совершенно нет, а наоборот, это здоровый эгоизм, где ты начинаешь ставить свои собственные интересы в настоящем и будущем выше того, что случилось в прошлом… Да, об этом куда проще сказать, чем сделать, но мне в юности помогло увидеть на примере Пьеро, как он подошёл к этому вопросу. Разочаровавшись во многих вещах, вынеся определённые неприятные выводы из случившегося, из чужих ошибок, из своих ошибок, он не стал руководствоваться этой разъедающей внутренности обидой, поставив выше свои цели, которые правда могут в корне изменить проблемы, а не импульсивные или предвзятые желания, что лишь на время принесли бы моральное удовлетворение. Это заставило меня задуматься, что на самом деле для меня значили все те мои идеи, в чём заключилась их важность именно для меня самого?..  И хотел бы я приравнять их лишь к жизням нескольких придурков, которые никогда и не захотят снять шоры со своих глаз, что бы я только не сделал? Справедливо ли вообще жертвовать чем-то настолько ценным ради тех, кто, скорее всего, забыл меня в первые же несколько месяцев после всего случившегося? А ради тех, кто вовсе меня никогда не знал, но просто сделал поспешные выводы, руководствуясь тем же предвзятым страхом?  Белоснежные лопатки мягко прикоснулись к тёплой отделке одной из стенок душевой, когда Дотторе оказался ещё ближе к Девятому, на таком расстоянии, что если бы не включённый душ, то мужчина мог бы почувствовать его размеренное дыхание на своей обнажённой коже. Его взгляд взволнованно забегал из стороны в сторону, когда Доктор притянул одну из его кистей к своему лицу, прижимаясь к его подрагивающим пальцам щекой и почти незаметно направляя их вдоль линии своих шрамов, вспоминая о всех тех согревающих моментах, когда Панталоне одаривал его успокаивающей лаской.   – Мне тоже казалось, что я не смогу перебороть эту горечь в себе, что отпустить это даже ощущается как-то неправильно, несмотря на свою разумность, но знаешь что… года шли и все те мудрецы, все те преподаватели начинали постепенно встречать свою естественную кончину, окружённые признанием своих учеников и находясь в своей уютной домашней постели. Все они были счастливы в своей стабильности, проведя свои жизни за бессмысленным перебиранием свитков и бумажек, их имена остались в местной истории, должно быть до сих пор о некоторых из них с восхищением вспоминают в Академии, хотя никто из них так и не совершил хоть что-нибудь капельку выдающегося… Об этом было невыносимо думать раньше, должно быть почти также невыносимо, как тебе приходилось осознавать, что твои насильники тоже беззаботно проживали и проживают свои жизни, даже не придавая какого-либо значения тому, что навсегда отпечаталось в твоей памяти, в твоей личности, – его глаза слегка изучающе сощурились, в цепкой надежде впиваясь в уязвимое сиреневое марево, в котором переливались и сталкивались между собой подёрнутые мрачной тенью мысли, так и притягивающие его окунуться в них с головой, чтобы ещё лучше понять их. И было просто невероятно думать о том, что для кого-то в прошлом столь завораживающие в своей неуловимой изменчивости глаза выглядели лишь как два бездушных драгоценных камушка. Тяжело выдохнув, Дотторе крепче сжал его руку, которую он притянул к своему лицу, и мягко позвал, желая обратить его внимание к себе. – Панталоне… Всё, что когда-то не убило нас, однажды останется всего лишь шрамом… Я и сейчас не считаю справедливым и честным то, что со мной произошло и как это всё закончилось для тех людей, уверен, и Пьеро придерживается того же мнения относительно тех, кого знал он, но в данный момент мне хватает сил смотреть на все события лишь как на факт. Мне от них уже давно не больно… По правде сказать, в некоторой степени мне даже всё равно, ведь я в любом случае не смог бы ничего изменить, не смог бы заставить их принять мою правоту, это было бы лишь бессмысленное занятие, которое бы разворотило и без того мою глубокую рану…  – Но я не такой же человек, как ты или Пьеро… что во мне тогда вообще останется, если я закрою глаза ещё и на эту ненависть, я и так всю жизнь затыкал абсолютно все чувства в себе, из-за чего сейчас почти ничего не понимаю… Я тогда перестану совсем понимать, кто я такой… – обречённо простонал Лоне, болезненно скривившись от того, как неприятно запульсировали подушечки пальцев, как будто отрывисто бьющееся сердце уже разгоняло по его запачканному телу не кровь, а саму гниль, что застряла в нём на многие года. Не хотелось прикасаться такими пальцами к лицу Второго, не хотелось никак заставлять его соприкасаться с чем-то настолько отвратительным, но тот продолжал слишком твёрдо держать его руку, от чего уголки губ вновь непроизвольно изогнулись в беспомощном сожалении.  – А кто ты такой вместе с этой ненавистью, вместе с этой болью? – прозвучал короткий и лаконичный вопрос, который оглушительно замер в ушах Девятого, припирая его к стенке крепче, чем под физическим натиском.  Дотторе самому стало немного не по себе от того, какая беспомощность проступила в глазах напротив, устремивших свой потухший взгляд куда-то сквозь него, а также видя, как его тело оцепенело, что было явным признаком его стремления закрыться в себе, он аккуратно прикоснулся рукой, в которой всё ещё сжимал мочалку, к его груди, чуть выше сердца. И быстрее, чем с приоткрывшихся тонких губ успели сорваться уничижительные слова, что так и вертелись в мыслях Панталоне, Доктор проговорил, перебивая его.  – Ты тот, кто не придаёт значения своим нынешним достижениям и лишь старается оправдать надежды на более справедливый мир того ребёнка, которого убедили, что он не больше чем вещь для всех вокруг? Ты тот, кто пытается оправдаться своими поступками за то, что захотел забрать для себя больше, чем приготовила для тебя судьба? Ты тот, кто ждёт, когда за твои успехи тебе придётся заплатить чем-то столь же ценным, ведь ты не веришь, что можешь, как и все остальные, просто совершать то, что желаешь, так как ты не считаешь себя таким же полноценным человеком? – каждое предложение оставалось как будто горящей отрезвляющей пощёчиной на лице Панталоне, его и без того тихое дыхание совсем сбилось, а дрожащая рука с силой вырвалась из пальцев мужчины, только для того, чтобы через мгновение он обеими руками упёрся в широкую грудь Второго, как будто из последних сил пытаясь удержать хоть какую-то дистанцию между его пронизывающим внимательным взглядом и своим непривычно обнажённым нутром.   – Я не могу… Не могу изменить это…  – Ради всего сущего, Лоне, я не хочу делать тебе больно этими словами, мне просто так невероятно обидно за того человека, которым ты являешься сейчас, который так дорог для меня, но с которым уже ты сам в такой степени несправедлив... – вырвалось у Дотторе, когда он почувствовал, что ему действительно тоже становится нехорошо от того, как бессильно чужие пальцы сжали его пропитанную водой синюю рубашку. – Я сожалею о том, что тебе пришлось пережить в прошлом и мне тоже тяжело видеть, когда ты сталкиваешься с отголосками того периода, как это произошло сегодня, как это происходит почти каждый раз, когда ты подпускаешь меня хоть немного ближе к себе, чем раньше. Но мне жалко и тебя настоящего, того единственного человека, который принял меня, который начал дорожить мной, и не из-за какой-то выгоды, а потому что тоже разделял мои взгляды, и потому что сам хотел этого. И мне жалко твоё будущее, в котором ты предпочитаешь похоронить себя вместе со всеми, кого ты ненавидишь, просто по той причине, что не считаешь себя достойным увидеть более справедливый миропорядок, ради которого ты так старался и работал все эти года.  Небольшая душевая кабина наполнилась надрывными, но приглушёнными всхлипываниями, совершенно сухими, из-за чего в них звучала только горечь, а не облегчение, которое у других приходит со слезами. Изящные плечи стали неровно взметаться вверх и вниз, а ослабшие руки на мгновение растерянно замерли, отстраняясь от тела Доктора, после чего оказались возле лица Панталоне, бездумно убирая прилипшие мокрые пряди волос, которые слегка мешали. Это было так мучительно и удручающе, что даже проделав такой огромный путь, оказавшись так высоко по сравнению со своим начальным положением в обществе, он всё равно не мог никуда деться от того, что сжимало его изнутри тисками. Второй тем временем сделал растерянный шаг назад, не совсем ожидая такой явной реакции Банкира, особенно после той опустошительной стадии, что наступила перед тем, как он включил душ, и с беспокойством перевёл взгляд на приоткрытый проём кабинки, размышляя над тем, стоило ли продолжать этот разговор так скоро после срыва мужчины. – Бездна… Я не имею права говорить о том, что хотел бы видеть тебя рядом со мной и дальше, хотел бы обсуждать с тобой всё, что угодно, хотел бы работать с тобой, потому что мне правда нравится, как мы дополняем друг друга, как ты открываешь для меня ту точку зрения, с которой мне ещё не доводилось смотреть на все вещи вокруг. И что я с огромной теплотой люблю то, как мы похожи, но при этом ты не являешься моей точной копией, – нервно хмыкнув, Дотторе ещё раз вытер рукой капельки воды с лица, при этом не замечая в полной мере какие мягкие нотки проступили в его голосе, так как всё его внимание было сосредоточенно на том, что ему делать дальше, чтобы как-то помочь Девятому, а не надавить на него невольно ещё сильнее. – С моей стороны неправильно было бы напирать на это, потому что я не собираюсь навешивать на тебя груз и своих желаний, какие бы они не были… Но, пожалуйста, в конечном итоге, всё, что я хотел бы, чтобы ты принял для себя самого лучшее решение, каким бы оно не было, ведь я… переживаю за тебя.  Было сложно оценить, сколько прошло напряжённых секунд, погружённых в молчание, в котором никто из них не мог больше подобрать нужных слов, да и вообще хоть как-нибудь слов, но когда Доктор, потерянно закусивший изнутри губу, собрался было виновато выскользнуть из этого разряженного и окутанного тёплой влагой пространства, он почувствовал нечто неуловимое, почти интуитивное, что кольнуло его сердце. Качнув головой, он тут же приблизился к сжавшейся фигуре Панталоне, обхватывая его за плечи и притягивая к себе в объятья, чувствуя, как устало тот поддаётся вперёд, утыкаясь щекой в изгиб его шеи.           – Ты правильно всё говоришь… Ты, как всегда, правильно всё говоришь… – практически беззвучно забормотал Панталоне, сотрясаясь мелкой дрожью от хриплых всхлипов, которые теперь заглушало плечо мужчины.  Он не мог точно сказать, что стало ещё одной последней каплей, после которой остатки его пошатнувшегося контроля над собой тихо рассыпались – то, что его открыто поставили лицом к лицу с теми изводящими сердце проблемами, которые было предпочтительнее избегать и заталкивать поглубже в себя, не ощущая в себе сил изменить их, или то, что теперь рядом с ним был человек, на самом деле заботящийся о нём и уважительно относившийся к его взглядам, к его телу, к его решениям. И что самое главное, признающий в нём личность, а не предмет или инструмент. Это была тяжёлая, сладко-горькая смесь, заставляющая растерянно замереть, не понимая, как принимать подобное, ведь несмотря на то, что в отличие от Доктора, он был всю жизнь окружён людьми и их эгоистичным вниманием, в глубине души он оставался таким же одиноким человеком, видящим вокруг лишь угрозу для себя и непринятие своей истинной личности.  – В любом случае, что бы ты для себя не решил, моё отношение к тебе не изменится… Ты не обязан что-то менять только по той причине, что мне это кажется более правильным… Но если тебе понадобится помощь, хоть какая-либо, то я буду готов помочь, – шептал в ответ Предвестник, замечая, как Лоне медленно тает в его руках, когда он крепче обхватывает его изящную спину, когда прикасается к его чёрным волосам, и ему казалось, что это заверение самое маленькое, чем он мог отплатить за все последние года, в которые тот неизменно вставал на его сторону, поддерживал его идеи, даже если они не несли насущную пользу для организации, а были продиктованы только его любопытством, как тот молчаливо окружил его комфортом, в котором ему больше не требовалось отвлекаться на то, что раньше съедало слишком много его сил и времени. И это касалось не только его лично, но и всех его копий, начиная с самых близких к нему по возрасту и заканчивая самыми младшими. Поэтому он не мог не испытывать волнительный трепет, ощущая каким открытым позволял себе становиться Панталоне рядом с ним, каким хрупким, чувствительным и настоящим по сравнению с той отрепетированной маской, которую ему не всегда получалось снять даже наедине с самим собой. Как он позволял взглянуть в такие глубокие уголки своей души, наполненные горечью, ненавистью и немного идеалистическим желанием справедливости, к которым никогда не подпускал ни одного другого человека. Всё это наделяло определённым чувством ответственности, которое ни одному из них не приходилось испытывать раньше, за неимением никого близкого, никого, кто трогал бы сердце. Но эта ответственность не тяготила, а лишь становилась чем-то приятно общим и тёплым, похожим больше на твёрдую опору под ногами. Сказал бы им кто-то в юности, что однажды у них найдётся тот, кому они смогут доверять в той же мере, как и самим себе, то оба посчитали бы это ещё той опасной глупостью, но сейчас эта уверенность в том, что в случае чего кто-то сможет подхватить, не давая упасть, что кто-то сможет оказаться опорой, что кто-то прикроет спину или, наоборот, примет удар на себя, имела огромное значение, которым хотелось дорожить.  – Но ты правда думаешь, что я достаточно ценен?.. – осторожно прозвучал вопрос, не полностью пропитанный верой в ответ, который мог бы быть услышан, но точно пропитанный желанием ещё раз удостовериться в отношении к себе. Ему ещё было сложно в полной мере осознать, как он сам может стать тем, кто будет определять собственную важность, если всю жизнь его внимание было смещено на то, что он делает недостаточно, что он постоянно находится в гонке, в которой ему надо прикладывать все свои силы, догоняя тех, кто просто идёт пешком, из-за чего мнение стороннего человека, особенно столь важного для него как Дотторе, в этом плане для него имело немного больше значения. – Ценен в той мере, чтобы не бояться когда-нибудь вновь вернуться к тому, что происходило в прошлом, чтобы не чувствовать вину за их поступки с собой, чтобы надеяться лично увидеть результаты того, к чему мы идём?  – Ты всегда был ценен, – на выдохе произнёс Второй, тут же задерживая дыхание от того, как чужие руки слабо легли на его пояс, обнимая в ответ. – Я знаю, что для тебя суждение: «Ты сам – единственное, что точно у тебя будет на протяжении всей твоей жизни» всегда имело довольно удручающий и мрачный оттенок, по многим причинам, с которыми лично я не сталкивался, но мне кажется, если бы ты взглянул на неё под слегка другим углом… Не под тем, который навязал тебе отец и который выставляет тебя бесполезной, бесправной и ничего не имеющей вещью в руках других людей, не под тем, с которым ты вступал в самостоятельную жизнь в Фонтейне, желая выжить совершенно без чего-либо, только с таким трудом обретённым правом на самого себя… Панталоне, ты совершил столько поразительных в своей стойкости и изобретательности поступков, приложил так много сил, чтобы вытащить себя из той ловушки, в которой ты невольно оказался, ты заслуженно занял то место, где находишься сейчас. Да, у тебя нет сокрушительной силы, полученной при рождении или под влиянием иных обстоятельств, с которыми не сталкиваются обычные люди, как у других наших коллег, но разве личная состоятельность и важность может оцениваться только в этом ключе? Благодаря своему уму, организованности и умению взаимодействовать со всевозможными людьми, ты тоже обрёл такое влияние, которое во многих долгоиграющих вопросах будет иметь больший вес, чем чья-то выдающаяся сила в привычном понимании. И ты сам достиг этого, без чей-либо помощи или признания богов, о чём ты так просил в детстве. Всё, что у тебя появилось, начиная с возможности распоряжаться самим собой и отстаивать неприкосновенность себя, самый минимум, который ты должен был бы получить в более справедливом мире, и заканчивая твоим нынешним положением, где уже ты имеешь возможность влиять на чужие судьбы, ты добился благодаря себе, исключительно себе. Неужели после всего этого, ты не можешь гордиться своими поступками, признать перед самим собой свою важность, почувствовать, что ты сам – действительно главное, чем ты должен дорожить… И не думать об этом, как о «всего лишь», а как о «всём», что нужно.  Уголки губ Девятого незаметно дрогнули, пока он прятал своё лицо у основания шеи мужчины, и если бы у него было больше сил, то обязательно вытянулись бы в той мягкой улыбке, которая появлялась всякий раз, когда он становился свидетелем столь характерных для Дотторе вещей, которые ему так нравились. Они уже не раз затрагивали эту тему на счёт подобного суждения, но даже без этого, зная о «многогранной» личности Предвестника, было не удивительно сейчас слышать подобное, но сам факт этого даже в какой-то мере успокаивал ощущением чего-то знакомого и родного. Для Второго «он» сам действительно всегда был всем необходимым, что ему требовалось для достижения каких-либо целей, благодаря чему его работа никогда полностью не останавливалась, в каких бы тяжёлых условиях он не оказывался, но Лоне казалось, что он может обладать каким-то значением, только пока движется в этой искусственно созданной человеческой социальной системе. Ему правда практически никогда не протягивали руку помощи, у него не появлялось влиятельных наставников, которые могли бы протащить его наверх за собой, ему зачастую приходилось платить за что-то больше, чем другим, но даже несмотря на весь тяжёлый пройденный путь, он не мог отделаться от ощущения зависимости от других людей. Область, в которой он работал, одновременно была так сложна и несправедлива для одного обычного человека, но вместе с тем и так хрупка на фоне других, более фундаментальных сил, из-за чего он не мог строить иллюзий относительно того, что даже имея такое обширное влияние, оно будет хоть  чего-то стоить в каких-то критических ситуациях в будущем.   – Мне так страшно обмануть себя и ошибиться, взяв на себя больше, чем я могу потянуть… Я так боюсь ошибиться сейчас, чтобы всё не стало напрасным после стольких усилий… – бледные пальцы сжали пропитанную водой тёмно-синюю ткань рубашки, цепляясь за неё и доверчиво ища опоры.  – Я понимаю, на самом деле тяжело здраво оценивать себя и свои взгляды… Но я уверен, что у тебя получится, с твоей то рассудительностью и осторожностью, – крепче обнял его фигуру в своих руках, цепляясь за него в ответ, чувствуя, как сердце незнакомо ноет в груди от мыслей о том, что ему хотелось бы как можно дольше быть рядом с тем единственным, кто в такой степени принял его, кто сам в такой степени пожелал сблизиться с ним. – Тебе просто надо время, чтобы выдохнуть и обратить внимание в кое-то веки на самого себя. А времени у тебя ещё много, ты не должен спешить, всё-таки не завтра принимать решения о вопросах жизни и смерти… Да и посмотри, сейчас же всё с тобой в порядке, наконец всё стало в порядке, значит, твои усилия уже не были напрасны.  – Со мной всё в порядке?... – практически беззвучно повторил за ним Панталоне, с лёгким удивлением отмечая, как в той внутренней надрывной пустоте, где плескалось отчаяние вперемешку с горечью и ненавистью начинает теплиться нечто, что он всегда боялся позволить себе.  Боль может быть неплохим спутником на пути выживания, стимулируя измученное нутро, не позволяя останавливаться и категорично толкая дальше, напоминая, что всё может быть изменено только в случае, пока тело остаётся в живых, пока оно ещё способно реагировать на хоть какие-то раздражители. Она помогает испытывать чувства, пусть и совершенно разрушительные, но необходимые в той ситуации. Это словно осколок стекла, что плотно застревает в плоти, немного останавливая собой кровотечение, но при этом отдаваясь пульсирующими вспышками при каждом малейшем движении. Это осколок, который должен одним своим существованием красноречиво напоминать о причинах своего появления, это осколок, на окровавленной поверхности которого остаются отпечатки разбивших его людей, это осколок, который будет медленно пытаться сосредоточить в себе абсолютно всё, из раза в раз раздирая зарастающие края раны и требуя внимания к себе, к своему желанию отмщения.  Напор душа стал немного больше и тёплые капли воды застучали сильнее по полу, когда Панталоне остался один в небольшой кабине, с лёгким сожалением наблюдая сквозь мутную матовую панель за очертаниями Дотторе, снимающего с себя промокшую одежду. Ему всё же нужно было закончить мыться или точнее, смыть с себя остатки мыла и шампуня, самое меньшее, на что ему хватило бы сейчас сил. Поэтому немного откинув назад голову, подставляя чёрные пряди волос под мягкие потоки воды, он погрузился в неровно текущие мысли, крутившиеся вокруг его искреннего удивления относительно того, что в его жизни появился тот, кому хотелось бы доверять без оглядки на причины о том, насколько это оправданно. Это было так абсурдно, что человек в его лице, который с детства понимал, какой вес могут иметь чьи-то эгоистичные и пропитанные погоней за выгодой желания, который привык всегда держаться начеку в любой обстановке, который постоянно просчитывает возможные для себя риски, не чувствуя себя полностью защищённым даже с оружием в руках или с несколькими телохранителями или с крепко запертым замком на двери, сейчас готов был поверить, что кто-то не навредит ему не из-за того, что его останавливают весомые причины, а просто из-за того, что он сам не захочет этого. Что он разглядит нечто интересное и ценное за фасадом из денег, трудоголизма и напускного располагающего к себе спокойствия, нечто, чем он не посчитает нужным воспользоваться в своих целях, как делали другие до него, когда притворная маска ещё не была так искусна.  – Лоне, надень тапочки, не хватало ещё, чтобы ты случайно порезался, – окликнул его голос Доктора, выдёргивая из трепетных размышлений, когда тот наклонился и поставил упомянутые тапочки у полураскрытой дверцы душевой кабины, помня о недавно разбитом флаконе духов и о том, что мелкая стеклянная крошка ещё может где-то валяться.  После этих слов Дотторе тут же в смущённой растерянности хмыкнул, отводя глаза в сторону, так как не ожидал, что блеск в чужом взгляде, столь красноречиво говорящем о том, что его обладатель уже успел совершенно забыть о подобных вещах, так ощутимо заденет его.  В какой-то момент неизбежно наступает тот период, когда отчаянное выживание перетекает в куда более спокойную жизнь, а застрявший в теле осколок боли по-прежнему продолжает разрывать старую рану, начинающую постепенно гнить и отравлять кровь. И это страшно, что в такой ситуации уже тяжело вспомнить свою прежнюю жизнь до появления этого раздирающего осколка, вспомнить те времена, когда можно было не воспринимать засевшие глубоко в сердце чувства как нечто обыденное и до омерзения важное, обязывающее не отпускать всё это настолько просто. Всё столь крепко срастается с собственной личностью, что становится родным и необходимым, тем, о чём никто никогда не позаботится кроме тебя самого, от чего становится ещё невыразимо больнее. Страшно остановиться, страшно забыться, страшно невольно обнажить столь травмированное место перед кем-либо, страшно лишний раз неправильно пошевелиться, и что самое главное – страшно отпустить всё это… Ведь чтобы извлечь застрявший и сросшийся с телом осколок, придётся тоже перетерпеть боль, незнакомую боль и совершенно не похожую на ту, с которой уже свыкся существовать, кроме того, боль, не дающую никаких гарантий, что дальнейшее будущее точно будет спокойным и благополучным и что больше подобных осколков никогда не появится.  Но ранам надо позволять затягиваться, становясь лишь шрамами на коже и бледными отголосками прошлого, ведь страдания и испытания не оцениваются по заслугам ни другими людьми, ни Богами, ни какими-либо другими силами… Ведь в этом холодном и несправедливом мире необходимо не только биться за то, что дорого, но и позволять себе наслаждаться результатами своих трудов, отдавать себе должное, ценить себя сильнее, чем что-либо, потому что до тех пор, пока вы есть у самих себя – всё ещё можно изменить.  Можно достичь того, что все считали безумием, можно вырвать назад у судьбы то, что не должно было быть отобрано, можно найти истоки того зла, причинившего боль, и обрушить на него свою хладнокровную ненависть, можно протянуть руку тому, кто оказался в той же ситуации, из которой тебе никто не помог, можно найти тех, чьё сердце бьётся так же, как и твоё, можно насладиться теми чувствами, которые никогда и не надеялся для себя открыть… Можно сделать очень многое, безмерно многое, если просто позволить себе жить, принимая, что если ты был достаточно силён для того, чтобы протащить себя через ужасные вещи, то и силы для того, что излечить себя, точно должны найтись. Шрамы никуда не исчезнут и будут всегда сопровождать и дальше, но они не стоят того, чтобы самолично отбирать ради них своё настоящее и будущее. Мягкая ткань легла на изящные плечи, когда мужчина неторопливо выключил воду и укутал своё покрытое капельками воды тело в белоснежное полотенце, не понимая, содрогается ли он всё ещё из-за эмоционального перенапряжения или из-за холода, который в Снежной, кажется, никуда до конца не исчезал, как бы хорошо не отапливались помещения. Сердце тяжело и отчётливо билось в груди, стараясь побыстрее разогнать кровь по организму, но Панталоне не торопился переодеваться в тёплое, не желая совершать слишком резких движений после такого неожиданного для себя срыва. Он послушно надел тапочки, наблюдая за тем, как Дотторе развешивает свои вещи на батарее, выжав лишнюю воду с них в раковину. Лёгкий укол вины неприятно кольнул, но он почти сразу же исчез от глубоко признательных мыслей о том, как же ему повезло встретить этого человека. Эта встреча была единственным разом, когда ему совершенно случайно повезло, когда он даже не надеялся на нечто подобное, и он ни за что не променял бы её ни на один другой подарок судьбы.  Другие люди были готовы его променять на кого-то ещё, если бы тот случайно скончался по их вине, они были бы готовы избавиться от него самостоятельно, они наслаждались его беспомощностью, они воспринимали его вещью…  их было настолько много, что их лица давно смешались в восприятии в нечто единое, вселяющее твёрдое убеждение о том, что больше никогда никого нельзя к себе подпустить. Даже сейчас Панталоне полностью не мог отделаться от внутреннего голоса, что предостерегающе пытался остановить его, напомнить о последствиях за такую беспечность, но это новое, невероятно глубокое чувство, родившееся внутри, когда он впервые увидел эти столь восхитительно пылающие глаза, было настолько ценно, что ради него хотелось рискнуть. И хотелось быть благодарным за то, что один единственный раз за всю свою жизнь он всё же смог почувствовать его, эту невыразимую смесь бескорыстного восхищения, заботы и любви.  Аккуратные дверцы одного из шкафчиков распахнулись, и Банкир извлёк чистый пижамный комплект, состоящий из плотных штанов и рубашки, надев которые, он тихо облегчённо вздохнул. Устало встряхнув влажными волосами, он, не смотря в зеркало, зачесал их назад, а затем вышел из ванной комнаты следом за Дотторе, направляясь к своей спальне. Эти просторные покои, выделенные ему во Дворце, как и всем остальным Предвестникам, никогда не были для него безопасным местом в том плане, в котором обычные люди относятся к своим собственным домам, они лишь стали его олицетворением – такой же искусственный порядок, внешне уютная и комфортная обстановка, нет ничего лишнего и в особенности того, что ярко бы выражало личностные увлечения своего обладателя, только в укромных местах повсюду незаметно располагались предметы и оружие для самообороны. Полупустые аккуратные помещения как будто так же застыли в напряжённом ожидании, лишённые ощущения настоящей жизни и пропитанные глубоким неуловимым страхом.  Но Панталоне не мог точно сказать, когда был тот момент, после которого его покои начали неуловимо меняться, наполняясь чем-то живым, чего никогда здесь не было раньше. Когда в них стали появляться оставленные бумаги Второго Предвестника, а потом и его забытые после продолжительных ночных разговоров обо всём вещи, за которыми тот неловко заходил на следующий вечер, но в итоге снова засиживался непозволительно долго для просто посиделок двух коллег. Доктор незаметно стал ориентироваться среди стеллажей с документами, шкафов с одеждой, тумбочек со всевозможной мелочью, спокойно помогая Банкиру собираться или наводить привычный порядок, как будто в этом и не было ничего удивительного. Его собственные более домашние рубашки и брюки стали появляться сначала в гостевой комнате, а вскоре им выделили уже и отдельные полки в шкафах, чтобы ничего не стесняло его присутствие, если тот хаотично хотел бы остаться чуть подольше вместе с Панталоне. Он заполнил собой эти мрачные комнаты, и Девятый уже не представлял, насколько одиноко и тревожно здесь было до его появления.  Матрас слегка прогнулся под его весом, когда Банкир измученно опустился на край, после чего осторожно откинулся на спину, поворачивая голову в сторону Дотторе, который тихо рылся среди своих вещей, в небольшом хаосе разбросанных в секции шкафа, как раз выделенной специально для него.  – Знаешь, почему я всё же решился тебе рассказать обо всём из своего прошлого? – неожиданно прозвучал негромкий вопрос, от которого обнажённые широкие плечи Второго слегка напряглись, а он сам украдкой повернулся полубоком к мужчине, украдкой кидая на него взгляд.  – Почему же? – настороженно спросил он в ответ, не желая понапрасну гадать в такой теме. – Я подумал, что если бы кто-то однажды захотел разрушить мою жизнь, воспользовавшись этой информацией, то пусть это сделал бы ты… Я хотя бы смог бы понять, зачем ты так поступил, и наверно, принять это, ведь все твои действия предельно рассудительны, в отличие от остальных людей, – мягко раздались слова в полумраке спальни, как будто неприятно повисая в воздухе между ними двумя, от чего уголки губ Панталоне дрогнули в разбивающей сердце извинительной улыбке, желая хоть немного сгладить эту правду, которую он спонтанно захотел раскрыть. – Кроме того, меня успокаивало бы, что я сам сделал этот выбор, доверившись тебе.  Что-то болезненное кольнуло в груди Дотторе, распространяясь лёгким холодом внутри, а в мыслях невольно всплыли очень старые опасения о том, что его до сих пор считают монстром по тем причинам, которые он не всегда мог понимать или как-то влиять на них. Но сделав глубокий вдох, подавляя эти первые поднявшиеся эмоции, он напомнил себе, что это не его вина, что Девятый был подвержен подобным суждениям. И встретившись с обволакивающим маревом сиреневых глаз, которые явно отражали то, что для их обладателя такое странное признание очень многое значило и было пропитано не осуждением, а наоборот, принятием своих чувств, и важности Доктора в своей жизни, с его губ сорвались столь же честные слова. – Но я не сделаю этого. – О, но мы ведь не можем предсказывать будущее, мало ли что может произойти дальше, и я не вижу смысла пытаться связывать нас обоих невыполнимыми обязательствами, – снисходительно хмыкнул Панталоне, очередной раз невольно показывая, насколько сильно в нём засело разочарование в себе и в людях, что он даже не мог надеяться, что его, как личность, не променяют однажды ради чего-либо ещё.  – Но я не сделаю этого, – с ещё большим упрямством, серьёзно повторил Предвестник, немного хмурясь от того, что его ответу не отдавали должное, всё ещё боясь слишком сильно обмануться.  – Дотторе… – печально вздохнул Банкир, наблюдая за тем, как тот, быстро накинув на себя одну из лёгких рубашек, приблизился к просторной кровати, опускаясь на её край рядом с ним, на что сам Панталоне немного приподнялся на согнутых руках, чтобы ему не пришлось нависать над ним слишком сильно. – Сейчас ты можешь быть уверенным в этом, но вдруг появятся какие-то обстоятельства, независящие от нас обоих…  – Но что может такого произойти, чтобы после всего, что мы сделали вместе, что мы пережили вместе, передо мной встал выбор и я принял решение о том, чтобы самостоятельно разрушить твою жизнь? – вкрадчиво продолжил допытываться Доктор, немного поддаваясь к нему и упираясь вытянутой рукой в матрас по одну из сторону от тела Девятого, всё равно наклоняясь над ним. – Мне кажется, это всегда будет выбором, что бы не подтолкнуло нас оказаться в подобной ситуации, которая видится тебе в будущем… А раз это выбор, то я не собираюсь когда-либо принимать такое решение. – Человеческие намерения слишком хрупки и непостоянны в нынешним мире… – с сожалением протянул Банкир, прикасаясь к распахнутым краям его белоснежной рубашки и начиная методично застёгивать на ней пуговицы, должно быть, просто стараясь занять чем-нибудь свои руки и в столь обречённом настроении мысли.  – А я разве когда-либо променивал свои взгляды под давлением окружающих обстоятельств, какие бы критические они не были? – с наигранной обидой, произнёс Второй, твёрдо смотря в лицо мужчины, внимательно следя за каждой малейшей переменой, так как он не мог просто оставить это ожидание предательства с его стороны, о котором, видимо, Лоне думал очень долго и очень тщательно. – Я хочу, чтобы ты был в порядке. Я хочу, чтобы ты тоже увидел тот мир, ради которого мы все работаем столько лет. Я хочу, чтобы наше взаимное уважение друг друга оставалось неизменным, даже если бы наши пути когда-либо по каким-то непредвиденным причинам разошлись.  Панталоне слегка вздрогнул, когда покрытая шрамами ладонь прикоснулась к его щеке, невесомо обводя его скулу немного огрубевшими подушечками пальцев, но через мгновение, он сам поддался к ней, устало прикрывая глаза.  – Я знаю, но мне бы не хотелось отягощать тебя какими-то обязательствами, да и самого обнадёживать… – Но ты ведь доверяешь мне сейчас, так позволь и своему будущему довериться мне… – отчаянное дыхание незаметно опалило лицо Банкира, когда он почувствовал, как Доктор наклоняется к нему ещё ближе, аккуратно прижимаясь своим ещё слегка влажным после душа лбом к его лбу, ощущая потребность в физическом контакте, который словно бы мог придать больше веса его заверениям в своих обещаниях. – Я так признателен тебе за то, что ты делал для меня и продолжаешь делать. У меня никогда не было необходимости дорожить хоть кем-либо или самому быть тем, кем дорожат, но с тобой… Мне так сильно нравится, какой союз у нас получился, помогающий каждому из нас ещё более успешно расти и развиваться, как в совместных задумках, так и в личных. Да, мы не накладываем друг на друга каких-то сковывающих обязательств и всё может в любой момент спокойно поменяться, но если это всё же однажды случится, то я буду искренне сожалеть об этом, как ни о чём другом, и скучать… по тебе, по нам.  – Я тоже… – с трудом прошептал в ответ Панталоне, ощущая появление тяжёлого кома в горле, но всё же делая над собой усилие и обвивая своими плохо слушающимися руками спину Дотторе, притягивая его к себе, к своему неверяще бьющемуся сердцу. – И я настолько сильно признателен тебе с самого первого дня нашего знакомства, ты не только спас меня, но и открыл такое невероятное количество удивительных вещей, в которые я не поверил бы, если услышал о них раньше от кого-то другого… Ты – самое потрясающее, с чем я только сталкивался за всю свою жизнь.  Рваный смешок сорвался с искусанных губ Доктора, которые, впрочем, тут же вытянулись в немного неловкой улыбке, спрятанной в том крошечном расстоянии между их нижними частями лиц. А его руки, которые хоть и были покрыты следами его нескончаемого труда и собственных ошибок, обхватили изящную фигуру Панталоне ещё твёрже, ещё бережнее, по-прежнему уверяя в своей надёжности. – Какие же у тебя одновременно высокие, но и низкие стандарты, – украдкой пошутил Второй, невольно растаивая от еле ощутимого ответного смешка, что было хорошим знаком после той опустошающей внутренней боли, перелившейся в последние часы через край. Как же ему хотелось почувствовать ещё на своей коже этих тёплых и честных смешков. – Но мы с тобой со всем справимся… Если мы по одиночке смогли такое совершить, то вместе обязательно разберёмся с любыми трудностями.  – Да, мы вместе справимся… – осторожно повторил Панталоне, не замечая, как его дыхание начинает вырываться из груди в такт дыханию Дотторе, переплетаясь вместе с ним, создавая неуловимо согревающую атмосферу возле них обоих. А на раненном сердце, которое столь долго боялось позволить себе отпустить тяжесть прошлого, стало немного легче от приближающегося осознания уверенности в своей жизни, в своих собственных силах, в человеке, что сам хотел быть рядом с ним, как и сейчас, так и дальше в будущем, каким бы оно не было. – Д-да, ты прав, мы справимся, всё будет в порядке… Мы сами сделаем так, что всё будет в порядке…  – Конечно, я ни сколько не сомневаюсь в этом, Лоне.  Они продолжали тихо говорить, понимая, что в полумраке уютной спальни все произнесённые слова, все произнесённые обещания, останутся исключительно между ними двумя, достигнув сердец друг друга и укрепив их взаимную решимость двигаться дальше, как бы не были тяжелы окружающие обстоятельства. Каждый из них был по-своему упрям, раз они оба смогли достигнуть своего нынешнего положения исключительно благодаря своему упорству и желанию справедливости, как и для самих себя, так и для остального мира, и сейчас это потрясающее упрямство, этот удивительный энтузиазм начинали подпитываться друг от друга, создавая надёжную опору, которая помогала бы им и в дальнейших действиях. Они были так одновременно похожи, и так отличны, не как две половинки одного целого, что по счастливой случайности встретились, но как две цельные личности, нашедшие нечто очаровательно родное в другом, что ни один из них не встречал раньше. Они были коллегами, они были партнёрами, они были союзниками, товарищами, друзьями… но для них не было нужды давать определения их отношениям, ведь единственное, что имело значение, доверие, которое они испытывали по отношению друг к другу.  Панталоне чувствовал, как чужой вес становится всё более ощутимым на нём, но это было приятное чувство, заставляющее его расслабиться и прижаться сильнее, обнять крепче, зарываясь одной рукой во влажные голубые волосы, а другой нежно поглаживая широкую спину вдоль позвоночника. Не хотелось отпускать, не хотелось, чтобы когда-либо отпустили его, и эта ночь казалось такой трепетной и принадлежащий исключительно им двоим, что в его мыслях скоро совсем не осталось места для кого-либо другого. Застрявший осколок стекла, невидимо связавший его с теми, кто разбил это стекло, начал медленно покидать его тело.  Они так много говорили, учась быть честными, учась слышать своё собственное сердце. Они утешали, подбадривали, признавались в своих желаниях, обнимали друг друга, ловили невесомое дыхание и внимательно смотрели в глаза друг друга, ища в них то, что ещё не могло быть высказано. И все их действия и слова были пропитаны одним, совершенно незнакомым никому из них чувством, название которого так открыто и не прозвучало в трепетной атмосфере единения, – любовью