my love is hellfire

Воспоминания о дальнейшем расплываются вместе с сознанием Даби, которое выбилось, сошло с более-менее адекватной планки восприятия куда-то в бездну. Конечно, ничего страшного не произошло. Они с братцем миленько доели вату и пошли домой (когда место его заключения стало домом? Никогда не было — но нужно же как-то условно называть квартиру, так любезно подаренную папочкой Шото), как ни в чем не бывало — никаких сцен, истерик, взаимных признаний не было и не планировалось. Братец сказал, и всё — делай с этим, что хочешь, а тот предпочтет делать вид, что такого не было. То, что изменилось — ни один из них больше не смел заговорить. Шото — боялся, видимо, а Тойя — пытался найти, придумать, быстренько смастерить на ходу логичное объяснение происходящему, что не способствовало мирному диалогу — не до этого как-то. Единственный, наверно, плюс сложившейся ситуации — на него больше не пялились, стремясь облизать одним лишь взглядом — теперь мужчина имеет все права называть это действо именно так. Синяя радужка больше не нервировала своим сходством с отцовской, больше не расшатывала его и без того убитую в хлам нервную систему — спасибо на этом. Правда, от воспоминаний это не спасало ни разу. Они уже активировались — братец одним своим присутствием доставал их из самого сердца, где те, как Тойе казалось, были замурованы с еще большей надежностью, чем та, с которой органы скрывали домашнее насилие в их семье. Это не способствовало возвращению душевного равновесия, которого Даби так рьяно хотел. Теперь, правда, можно рассматривать чужие действия под другим углом. Какой из них лучше: прошлый — пронзающий своей предсказуемостью и ранящий остротой, или этот — убивающий своей тупизной — неясно. Наверно, второй, все же, по-приятнее будет. Если ему придется выбирать, в какую из двух куч говна наступить, он сделает выбор в пользу меньшей, коей новые грани ситуации и являлись. Ведь, как чужие мотивы виделись раньше: Тойей пытаются компенсировать собственный промах как героя, своей навязчивой заботой пытаясь обеспечить себе билет в Рай — или, хотя бы, успокоение для собственного эго. Это видение имело слишком много паралеллей с поведением Старателя, что раздражало до скрежета — ощущение было такое, что в нем снова не способны увидеть самостоятельную единицу общества с собственными желаниями, которые никогда не крутились вокруг удовлетворения чужих интересов и комплекса неполноценности. Сейчашнее же — новое, небывалое, абсолютно беспрецендентное и завораживающее своей простотой. Отвратительное, полностью аморальное и мерзкое, конечно же — но, всё же, никак не хуже старого — если бы Даби попросили их сравнить. Да и Старатель бы так не сделал. Что то, что это — всё максимально нездоровая хуйня. Но эта, «теперешняя», хотя бы, не руинит его самооценку. Может, ему вообще стоит гордиться своей непревзойденной харизмой? То-то же — даже в настолько обезображенном — не то, что Даби и раньше был фанатом зеркал, но сейчас они стали пугать его одним своим нахождением в ванной и коридоре — состоянии он сумел оставаться привлекательным в чужих глазах! Каким образом ему это удалось — хуй знает. Может, действительно, его «big cock energy» сработала на руку. Какой же он придурок! Ему бы не смеяться, а плакать сидеть — не каждый раз въебываешься в пиздец ровнехонько своим массивным ботинком — да так, что хуй ототрешь. Хотя бы потому, что сил на такое нет. Раньше батя пиздил его за то, что он не мог найти в уставших после многочасовой тренировки мышцах энергию на то, чтобы ходить без дрожи. Сейчас он не может стоять после простого мыслительного процесса. Зато навык «защитного юмора» у него прокачен на максимум.

***

По прошествии нескольких дней уровень напряжённости между ними не спал ни на грамм. Уровень коммуникации — обвалился полностью, стремясь к минусовому значению. Шото сразу таким нелюдимым стал! Приходит лишь покормить и дежурно спросить, нужно ли что-нибудь — в глаза, что характерно, смотреть избегает. Даже ту кипу мазей отдал ему, в совсем не надежные руки — мол, теперь ебись с этим сам — что позволило с Тойе с чистым сердцем забить огромнейший болт на свое здоровье. Не то, что раньше такого не лежало — вспомнить хотя бы о том, что он неоднократно сжигал себя заживо, хаха — просто шанса избежать (принудительное) лечение до этого не было. Только таблеточки все также приходилось пить под чужим тотальным контролем — единственная ситуация, в которой его брат смел отрывать глаза с пола или стены. Отрывать, чтобы с минуту наблюдать за движениями его рта, за ходьбой кадыка, сопровождающую глотки — и впитывать, впитывать, впитывать, пока есть время, пока ситуация позволяет. Конечно, никто не хочет быть кремированным. Какие бы «медицинские» основания не были у этого высшего акта издевательства, — подумаешь, попытка использования причуды может привести к ещё большему разрушению его тела — будто кому-то, в самом деле, не плевать! — было совершенно прозрачным то, что делается это лишь в целях контроля. Очевидно, что без привычного ощущения огня в жилах, который поддерживал мужчину в самые ужасные времена, Даби перестал чувствовать хоть какую-ту волю к жизни, теряя последние ориентиры. Перестал быть Даби, в конце-концов, превращаясь в убогого Тодороки Тойю — и никакие вновь чёрные волосы не изменят сего факта. Естественно, сидеть молча, игнорируя так и повисшую в воздухе необходимость объяснений — блять, Тойя безумно хочет понять, что за хуйня в голове у его брата — хотя бы для собственной безопасности — надоедает. Думать, в принципе — тяжело. Гадать, строить логические цепочки — ужасно. Вариться в собственных мыслях — что он успешно проворачивает с момента своего «побега», за неимением других дел — тоже заебывает. Впервые за долгое время он чувствует импульс, призывающий к активным действиям. Ярость. Она рождается изнутри, и даже квирк ей для этого не нужен — просто потому, что он не любит быть маленьким мальчиком, который ничего не понимает. Не любит не контролировать ситуацию — а он не делает этого уже очень давно. Как говорится, по накатанной. Абсолютно все механизмы преодоления — обратно.

***

— И, как мне тебя понимать, отото? — Тойе кажется, что потолок — самая интересная вещь из всех, что он видел в своей жизни. Тот непонимающе моргает. В руках — застывший в неподвижном положении поднос. Нет, не то, что Шото не знает, про что его спрашивает любезный нии-сан. Дело в другом — он не хочет об этом говорить в близжайшие… в близжайшее никогда. Потому что не знает, что нужно. Не знает, как объяснить. Не знает, зачем — сказал уже о своих чувствах однажды и сломал то хрупкое равновесие, что лишь недавно воцарилось между ними. Было по-мелочному страшно добить происходящее ненужными оправданиями. Потому что нет их. — Ты мне в любви признался, — Милосердно поясняет он, предпочитая дальше глядеть на белое полотно перед глазами. Интересно, это навесной, или?.. Неприятно. Никому из них не нравится. — Было, — Медленно, будто прощупывая почву, произносит он. Сердце колотится с бешеной скоростью, руки в который раз начинают дрожать, и он ставит еду на пол — от греха подальше. Паника, паника, паника. Пожирает его сердце, его разум, его мысли — освобождая их от привычного присутствия таковых о брате. Хотя и вызвана она все тем же. — И, что? Делать будешь? — Усталый вопрос уставшего думать человека. Интереса, на самом деле, в нем ни грамма — а хорошо замаскированный страх. Круто. Тобой одержим человек, от которого ты полностью зависишь — чем не предел мечтаний? То, что волнует Тойю сильнее всего — насколько все серьёзно. Может, то «признание» вообще ничего не значило — а он только зря себя накрутил. А что, если его хотят выебать? Трахнуть зло в зад! — Не знаю, — Язык, впротивовес крови, норовящейся разорвать его артерии вкупе с левым желудочком сердца своим бешеным темпом, двигается с явной неохотой, — Я бы с радостью… — Вздыхает, — Но ты же не можешь сейчас жить один. И не можешь избежать тюрьмы, не покалечив себя ещё сильнее. Я просто? — Его голос дрожит также отчаянно, как конечности, — Я не трогаю тебя. Если бы ты не был злодеем, найти тебе психотерапевта было бы легче. Я просто хочу помочь тебе восстановиться, — Оправдания, оправдания, оправдания. Шото, ты же хочешь, чтобы этого не произошло, верно? Тебе нравится держать Тойю у себя. Тебе нравится этим прикрываться. Мерзкий, — Я зря тебе тогда сказал. В отчаянии мотает головой, чувствуя, что впервые плачет в его присутствии. Мог бы и дальше молчать, а не портить все своим нелепым признанием. Тот же ничего не знал, оказывается. Сейчас бы он не чувствовал себя ещё хуже. Шото мог бы не быть идиотом. Мог бы. Мог бы сдать его органам и прекратить мучать обоих. Но Тойе, безусловно, будет хуже от этого. Ему и сейчас — гораздо ебанее. Тодороки не имеет никаких моральных прав жалеть себя — не в этой ситуации. — Да нет, — Хмыкает он, рассматривая свои выпирающие кости, — Такой подарок отцу! Помимо того, что его любимый мальчик скрывает у себя разыскиваемого преступника, который, по версии СМИ, сбежал из больницы! — Он почти весело хихикает — под той дрянью, которой его пичкали внутривенно, он бы самостоятельно встать не смог бы — ни то, что решетки на окнах сжечь, — Мне очень даже нравится, Шоточка. Может, поцелуемся ещё, чтобы наверняка? А на свадьбу позовём папочку? Шото разочаровано рычит, резко смаргивая так и не успевшую начаться истерику. Ну, конечно же, Тойя не может перестать думать о Старателе хотя бы на секунду! Даже на его признание не может не глядеть через эту призму восприятия! Всепоглощающее чувство вины сменилось разжигающей яростью. Пиздец, он бы лучше прямо сказал, что ему противно. Расставил бы все точки, очертил свои границы — Шото порядочный мальчик, не будет нарушать. Но, нет, ему дали разрешение — пусть, по-сути, это ни разу не оно, но его мозгу нужно так мало! Особенно такому — убитому паникой, волнением и первобытным страхом, что не отпускали его с того злополучного дня ни на минуту — панические атаки, казалось, продолжали давить его грудь даже после их окончания, не схлынывая до конца. Если бы не это, крышу бы не сорвало. — Поцелуемся? — Сузившимися глазами практически выплевывает и подлетает к кровати, случайно задавая все также одиноко стоящий на полу поднос. Нависает над лежащим на ней телом. Выдыхает практически в ухо, снова чувствуя пробирающую дрожь — теперь уже от ярости. И близости. Так, черт возьми, близко. Очень, — На что ты ещё готов пойти, назло отцу? Даби смотрит на искривленное яростью лицо. Не на такое. На такое он не готов. На такое он точно не подписывался. Каждый имеет свои пределы того, что может вытерпеть — а Тойя свои давным-давно разломал, сжёг. Его мозг едет еще сильнее, выдавая на прощание противный писк в ушах. — На всё, — Уверенно выплевывает, первым сокращая крупицы расстояния между ними. Его колотит от ужаса. Его колотит от отвращения. Это, черт возьми, Шото — человек, которого он до сих пор не против убить — Бог любит троицу, да? Это, черт возьми, его брат, из-за которого вся жизнь Тойи скатилась полностью, с грацией пинка под зад. Почему? Он всегда шёл наперекор собственным желаниям, стремлениям, яро отрицая их существование. Он продолжал разрушать себя, делая оставшуюся работу за не справившимся с ней огнём. Интересно, почему же столько лет в его груди дыра, которую до этого хоть как-то заполнял огонь? До насильно впихнутых в него подавителей. Дыра из смятых, выброшенных за ненадобностью, желаний, амбиций и стремлений. Дыра, проделанная уже давно истерзавшей себя идеей отомстить отцу. Он идёт за ней по привычке. Все, лишь бы не думать, не пытаться что-то изменить и принять то, что братец его любит. Такое не принимают. Чувствует на себе чужие губы еле-еле — нервные окончания давно не справляются со своей работой правильно — и это делает ситуацию немного лучше. Но совершенно не спасает от взрыва в сердце, вызванного тупым, болезненным отчаянием и ненавистью — на удивление, к себе. К такому тупому себе, который не способен хоть раз поступить по-нормальному. Он опять ввязался в какую-ту хуйню. Шото дышит шумно, урывками поглощая кислород. Он зол. Он чертовски зол. Он получил желанное — такое, о каком даже думать себе запрещал как о чем-то осуществимом — лишь на острие фантазий. Получил так просто — и только благодаря отцу. Снова. Будто всё, на что он способен, всё, что он достиг, появилось благодаря Старателю. Даже любовь к Тойе — тот ведь, буквально, прямой потомок папочки! К черту. Он падает в это с головой. К черту тебя, Тойя. Ты сам виноват. Он цепляется за острые плечи отчаянно, сжимая их гораздо крепче, чем следовало бы — снова, флешбек в подобную ситуацию. Неосознанно трется, льнет ближе. Сдерживает стон, топя его в чужом рте. Жёстко. Не сказать, что приятно — как наждачку целовать. Но ему — ему так хорошо! Одна лишь мысль о том, что это происходит на самом деле, заставляет эйфорию распирать его мозг. Раздвигает языком чужие губы. Трясёт, его ужасно трясёт. Тыкается, на пробу, языком в чужой, облепляет его, надаливает своими губами на горелые ещё яростнее. Его ужасно трясёт. Крылья уносящего его возбуждения ощущаются почти также, как паника. Хаотично гладит чужую грудь, надавливает руками и языком, старается запомнить абсолютно каждое прикосновение. Мычит, цепляясь за брата слишком отчаянно. Еле-еле трется носом о шершавую щеку — так, как позволяет положение. Слишком хорошо. Слишком плохо. Слишком мерзко. Минута, две, три — сколько? Шото лежит на Тойе, перебивая отсутствие ответа с чужой стороны своей напирающей энергией. Волосы в поднявшихся с тела ладонях ощущаются жёстко, грубо — как и весь их обладатель. Это не мешает тихо — лишь бы не показать поток безумия, уносящий парня куда-то к другим, абсолютно неизвестным берегам — мычать от удовольствия. И все кажется таким неправильным. Какая-то мысль бьется в сознании, — настойчиво, панически — и даже накрывающее с головой — бьющее в неё — возбуждение не способно её перебить. Точнее, наверняка оно и является её инициатором. «Отсутствие. Ответа.» Блять. Его будто в холодную воду засунули. Предварительно подержав при отвратительнейшей жаре. Также — перемена ощущается также остро, также ярко. Блять. Пальцы обессилено выпадают из чужих прядей, а Шото медленно, только благодаря гравитации, сползает на кровать, не находя в себе сил даже на то, чтобы отползти. Молодец. Пошёл на поводу своих эмоций. — Прости, — Тихо шепчет он куда-то в скомканное одеяло, — Тойя, прости, прости, прости, прости, прости, прости, — Слова нескончаемым потоком льются изо рта — так, будто они способны что-либо исправить. Разозлился из-за того, что в твоих чувствах видят отца? Решил, что это веский повод сделать нечто подобное? А чем ты, скажи на милость, отличился? Тело, лежащее совсем рядом, даже не шевелится. Молчит. Шото думает, что смотрит в потолок стеклянными глазами — то, что брат привык делать в последнее время. Только сейчас причиной его отчаяния, опустошения и непринятия реальности является его отото. Шото тоже не хочется двигаться. Только продолжать шептать бесполезные извинения. Грудь Даби распирает пустота. Абсолютно никаких эмоций — даже странный, иррациональный восторг от мысли о том, что — вау! Вау! Папа, смотри, я, все-таки, испортил твоего любимого мальчика! — пропал — следовало лишь чужим губам прислониться к его пародии на них. Абсолютно все равно. И на Старателя, в кои-то веки — тоже.