Constant Bonds

            Собирая утром дорожную сумку, Симон размышлял над тем, как изменится его жизнь спустя двадцать четыре часа. Будет ли он этой ночью обнимать Вильгельма или, возможно, они не смогут сомкнуть глаз и будут говорить о том, что произошло с ними за двенадцать лет? Возможно, он даже выпьет бокал шампанского и позволит алкоголю вскружить голову, но даже это не будет способно изменить его неуемного желания начать все с нуля и построить нечто новое и прочное.       Вильгельм из его воспоминаний добрый и скрытный юноша, который не умел владеть собой, но умел контролировать свои желания. Он боролся с ними неумело, но безапелляционно, и только с появлением в своей жизни Симона перестал это делать. Важно то, кто ты есть и чего хочешь ты. Удивление на лице Вилле от осознания этого факта было таким ярким и будоражащим, что даже спустя двенадцать лет Симон улыбается этому воспоминанию. Этому и еще тысяче другим, связанным с ним. Их первый поцелуй полный неловкости, все того же желания и какого-то внеземного притяжения, словно частицы внутри них всю жизнь тянулись друг к другу. Совместные прогулки и легкие прикосновения на кончиках пальцев пока никто не увидит. Теплые объятия, которых было слишком мало, но каждое из которых осталось в памяти даже спустя годы. То утро в спальне Вильгельма, когда они отпустили страхи и сделали друг друга счастливее. Поцелуи, тихие вздохи и шорохи украдкой, ласковые руки на гладкой коже и сладкие стоны от осознания, что они, наконец, перестали скрываться и обрели полную взаимность. Они стали единым целым. Механизмом, что движется в одном ритме без каких-либо погрешностей.       Симон думал об этом, пока добирался до места проведения церемонии венчания на севере Стокгольма. И еще о сотне других вещей, связанных с Вильгельмом, когда ждал его появления в церкви. Он сидел слева, на стороне невесты. Линда была рядом, крепко держа его за руку. Она выглядела счастливой, но какая мама не плачет на свадьбе своего ребенка. В красивых глазах Линды, таких же темных как у Симона, застыла надежда. Она хотела верить, что никто из ее детей не пойдет по ее стопам и не заполучит на свою судьбу столько боли и горя, как это было в ее браке. Симон прижал маму к себе. Ее волосы были уложены в аккуратную прическу. Он оставил поцелуй на виске, на вдохе ощутив в легких аромат духов, который любил с детства.       Вильгельм появился практически перед началом и сразу занял место со стороны жениха, справа от входа. Симон надеялся поймать его взгляд и кивнуть в знак приветствия, так, чтобы он понял, что им нужно о многом поговорить. Но Вильгельм старался не смотреть в его сторону. Лишь однажды, когда гости встали, во время прохода невесты, Симон почувствовал на себе взгляд Короля. Но когда он поднял глаза, момент был уже упущен. Вильгельм отвернулся и больше не смотрел на него.       Однажды кто-то сказал Симону, что на свадьбах принято плакать. У него было мало опыта посещения подобных мероприятий. Последняя из свадеб, на которой он присутствовал, оставила слишком тяжелый отпечаток. В тот вечер плакал не только он. На свадьбе Сары звучала совершенно иная атмосфера – покой и благополучие. Фелис незаметно пустила слезу, когда новобрачные зачитывали свои супружеские клятвы. Линда тихо плакала от начала и до конца церемонии, сжимая в пальцах свернутый в несколько раз носовой платок. Симону тоже хотелось плакать, но совсем по другой причине.       Банкет проходил в большой гостиной, которую Сара назвала оранжереей. Огромное количество декоративных растений в вазонах и маленьких фонтанов действительно создавали вид крошечного сада в миниатюре. С потолка свисали композиции из цветов и фруктов. Пусть свадьба и была маленькой по меркам большинства, ее размах не мог не восхищать.       — Я хотела нечто подобное, но не стала даже заикаться, потому что сроки поджимали, - Сара застенчиво улыбалась, и это согревало сердце Симона – пусть его кусочек личного счастья достанется сестре. – Это все придумал Август. Я только утром увидела, как декораторы приступили к работе. Мы словно в сказке.       Август стоял рядом и выглядел гордым собой. Однако за этой гордостью звенело столько любви и преданности, желания сделать как можно больше и как можно лучше, что винить его за гордыню было бы совершенно неуместным. Симон убедился, что рядом с этим мужчиной его сестра по-настоящему счастлива. Это перечеркивало для него все обиды прошлого. Этим вечером он принял решение отпустить все, что камнем висело на его груди. Он готов распрощаться с призраками, что преследовали его двенадцать лет.       Так и не сумев поговорить с Вильгельмом после церемонии, Симон надеялся, что ему удастся сделать это на банкете. Атмосфера будет расслабленной, и он обязательно найдет шанс, чтобы они остались наедине.       В зале, где расположилось четыре круглых стола, Симон с мамой сидели вместе с новобрачными. Вильгельм с Фелис и ее мужем заняли стол напротив. Было довольно шумно. Музыка, звучавшая из соседнего зала, добавляла фона. Когда кто-то намеревался сказать тост, музыка затихала и оранжерея погружалась в тишину. Симон не любил быть в центре внимания, но на правах брата невесты обязан был сказать тост. Поднявшись, он постучал ребром ножа по бокалу, привлекая внимание собравшихся. Голоса смолкли. Зал превратился в один орган слуха, что внимал его словам.       Сложно было представить, что он должен сказать. Пожелать счастья – предсказуемое и банальное наставление. Взгляд метался над головами собравшихся, чьи глаза были устремлены на него. Глаза всех, кроме одного человека. Симон сделал глубокий вдох и стал говорить, надеясь, что тот, о ком он думал в эту минуту, услышит его, поймет и позволит их глазам встретиться.       — Мы знакомы с Августом еще со школьных лет. Не все знают, но я, как и моя сестра, учился в Хиллерска полгода, прежде чем вернулся в старую школу. Те шесть месяцев были наполнены событиями, важность которых сложно переоценить. Событий, которые повлияли на судьбы многих из нас, но именно они собрали нас здесь всех сегодня. Август, я обращаюсь к тебе. Спустя двенадцать лет с нашего знакомства я готов пожать тебе руку и отдать под твою опеку часть меня самого – мою сестру. Береги ее.       Это была короткая речь, но Симон был уверен, что некоторые из присутствующих поняли, что на самом деле он имел в виду. Август пожал ему руку, накрыв их соединенные ладони второй рукой. В этом жесть и во взгляде, которым он смотрел, чувствовалось раскаяние. Симон хотел верить, что спустя двенадцать лет Август бы не повторил тех же ошибок.       Еще на середине тоста Симон почувствовал на себе взгляд Вильгельма. Впервые за вечер он смотрел на него, не боясь и не отводя глаз. Когда Симон садился, он опять посмотрел в его сторону, но тот уже общался с Фелис. Симон было потянулся к бутылке с шампанским, но в последний момент передумал. Он не станет идти на поводу у своих желаний. Не в такой момент.       Чуть позже, когда гости вместе с женихом и невестой перешли в соседний зал, чтобы танцевать, к Симону подошла Фелис. Она мягко взяла его под локоть и потянула за собой к парам танцующих.       — Не упирайся, - по ее взгляду было ясно, что ему лучше не спорить. Симон позволил втянуть себя в это авантюру, закружив девушку по паркету. – Утром мне звонила Агнесс.       Сердце сделало кувырок в груди. Симон лихорадочно замотал головой, испугавшись, что их могут услышать. Он слегка оттеснил их ближе к стене и наклонился ближе к подруге.       — Она рассказала тебе?       — О том, что ты знаешь, - кивнула она и ту же насупилась. – Но я не понимаю, почему ты до сих пор не поговорил с Вилле.       Симон и сам задавался этим вопросом.       — Он избегает меня весь вечер. Не могу же я силой утащить его в укромный уголок, чтобы поговорить.       — Почему нет?       За что он любил Фелис, так это за ее прямолинейность. В свое время она тоже испытывала чувства к Вильгельму, но позже поняла, что любила не его, а сам образ красивого принца. Спустя годы они стали близкими друзьями, которые без страха доверяют друг другу секреты и не боятся осуждения. Симон восхищался этим.       — Я боюсь, - ему было не страшно признаться.       — Агнесс попросила ничего не говорить Вильгельму, но я не позволю, чтобы из-за твоего страха мой лучший друг потерял свой шанс на счастье. Он слишком долго страдал и слишком многое потерял. Он заслужил узнать, что ничего не кончено, и вы можете попробовать…       Фелис не успела договорить. Ее отвлек шум голосов. Они стояли напротив двери, и обзор на соседний зал позволял разглядеть развернувшуюся сцену. Август и Вильгельм о чем-то яростно спорили, когда последний позволил себе повысить голос. Шум музыки мешал остальным гостям услышать назревающий скандал, поэтому Фелис решительно двинулась вперед, схватив Симона за руку.       — Что здесь происходит? Вильгельм, что случилось?       — Я должен срочно вернуться в Стокгольм, - Август покачал головой, устало вздохнув. Кажется, этот спор длился уже продолжительное время.       — Его водитель и охрана уехали. А самого я его за руль не посажу, - Август махнул в сторону кузена. – Вы посмотрите на него, он же пьяный в стельку. Ему нельзя в таком виде за руль.       — Чего ты боишься? Ты же следующий в очереди, - последние слова Вильгельм буквально выплюнул под ноги кузена.       В оправдание Августа, Симон готов признать, что тот едва держался на ногах, но ледяной взгляд бил не слабее кнута. Август поджал губы, насупив брови. Вильгельм в самом деле был слишком пьян, чтобы садиться за руль. Его слова показались Симону нелогичными, во всяком случае, он не стал придавать им значения.       В разговор вклинилась Фелис. Она взяла друга за руку, повернув к себе шатающееся из стороны в сторону тело. Вильгельм с трудом стоял и Симон поражался, когда тот умудрился так напиться.       — Вилле, ты уверен, что не можешь подождать до утра? – ее голос был спокойным и мягким, она старалась удержать его внимание, вероятно, надеясь, что он все же передумает. Вильгельм решительно покачал головой, напомнив маленького взбалмошного ребенка, который требовал у родителей купить новую игрушку, хотя дома у него уже была точно такая же. – Хорошо. Тогда мы поступим вот как. В таком состоянии сам ты за руль не сядешь, поэтому тебя отвезет Симон. Он единственный из присутствующих сегодня пил только безалкогольные коктейли.       Симон не успел отреагировать или даже подумать о том, как следует отреагировать. Первым включился Вильгельм. После слов Фелис он будто разом протрезвел и приосанился. Карие глаза быстро забегали из стороны в стороны, он явно нервничал.       — Если повезет Симон, я не против, - согласился Август. Вильгельм облизал губы, словно собираясь что-то сказать, но не решаясь.       Фелис взглянула на Симона выжидающе. Не так он себе представлял разговор с Вильгельмом наедине.       — Я сто лет как не садился за руль, - предупредил он. Фелис просияла.       — Будешь ехать медленно, и все будет хорошо.       В машине пахло апельсинами и кожей. Это был дорогой автомобиль – роскошный и комфортный, Симон к такому не привык. Он первым забрался внутрь, стараясь быстро осмотреться и сообразить, кто к чему. В ушах звенело от волнения. Неподалеку Фелис о чем-то говорила с Вильгельмом, кажется, она даже встряхнула его несколько раз, после чего он кивнул и нетвердой походкой последовал к машине. Август стоял у дверцы водителя, иногда давая какие-то советы, которые Симон даже не слышал. Вильгельм сидел слишком близко, это отвлекало.       — Я позвоню во дворец и предупрежу, что вы выехали, - он кивнул собственной идее и захлопнул дверцу, но уходить не стал. – Пока вы не уехали, я хочу кое-что сказать, - он неловко улыбнулся исподлобья. – Вы должны знать, что мне стыдно за то, что я сделал в школе. Прошлого уже не исправить, как бы я не старался, и я не прошу меня простить, но, я хочу, чтобы вы оба знали, что я не позволю никому, в том числе, самому себе, навредить своей семье. А вы оба теперь часть моей семьи.       После этих слов, он мягко оттолкнулся от дверцы и отошел назад на несколько шагов. Помахав на прощание, он подошел к Фелис. Пока автомобиль Короля не выехал за территорию усадьбы, они оба так и стояли на месте, провожая взглядом удаляющийся экипаж, возможно, они стояли и дальше, дожидаясь пока машина совсем не скроется из виду. Симон перестал думать об этом, когда Вильгельм подал голос с соседнего сидения.       — А ведь он прав, - ухмылка на его лице была непонятна Симону, она казалась слишком жесткой и холодной для того Вильгельма, которого он знал. – Теперь мы часть одной семьи. Хотя бы так. Забавно получается, что именно Август помог нам стать ближе. Хренов ублюдок.       Симон плохо знал, как себя вести с пьяным Вильгельмом. Точнее, у него был опыт, но в тот раз многое было иначе. Сейчас перед ним пустой лист бумаги, а позади – двенадцать лет исписанных чернильной ручкой с кляксами, ошибками и целыми абзацами вычеркнутого текста. Его жизнь нельзя назвать легкой, хотя у кого она бывает легкой. Просто каждый справляется по мере своих возможностей.       — Я рад, что мы остались наедине, потому что я хочу поговорить с тобой.       — Симон, неужели это нужно делать именно сейчас? Я так старался избежать этого разговора. Зачем ты хочешь сделать мне только хуже, - Вильгельм скрутился на сидении, словно его внутренности сворачивало узлом. Закрыв лицо ладонями, он стал тяжело дышать. Симон запоздало понял, что у того началась паническая атака.       — Послушай, ты неправильно меня понял. Вилле, посмотри на меня, - Симон попытался привлечь внимание парня, но делать это за рулем машины, когда за окном уже была глубокая ночь, очень неудобно. – Слушай, я хотел поговорить о нас. Все хорошо. Вилле? Все хорошо. Вилле, дыши! Все хорошо! Пожалуйста, послушай, что я хочу сказать.       — Я уже знаю! Я знаю, что плохой и мерзкий тип, потому что все еще люблю тебя и не могу забыть то, что между нами было. Потому что даже спустя тучу лет ничего еще не кончено и мне нужно быть с тобой, чтобы не сойти с ума. Я словно помешанный. Я знаю все! Знаю, что ты больше не любишь меня! Знаю, что твоя жизнь продолжается, и в ней нет места для такого как я. Я все знаю.       Симон с ужасом смотрел, как Вильгельма трясло, как дрожь охватила сначала руки, после захватив все тело. Лицо побледнело, а затем стало покрываться красными пятнами. Дрожащими пальцами он пытался расстегнуть пуговицы на рубашке, ища в этом возможность сделать вдох. Страх и паника охватили его, и выбраться самостоятельно из этого капкана он не мог.       — Вилле, посмотри на меня! Ну же, посмотри! – Симон коснулся широкого плеча, чуть сжимая, стараясь завоевать крупицу внимания и унять чужое волнение. – Я не считаю тебя плохим. Послушай меня, я хочу, чтобы мы все обсудили, но сначала ты должен успокоиться. Сделай глубокий вдох, а потом выдох. Вилле, мы обязательно обсудим наше прошлое и будущее, ты главное дыши. Вилле, я тоже люблю…       Резкий скрежет автомобильных шин заставил Симона взглянуть на дорогу, но было слишком поздно. Их машина вот-вот должна была столкнуться с деревом. Симон резко ударил по тормозам и потянулся к Вильгельму, стараясь закрыть его собой. Следом была вспышка боли и его сознание отключилось. Все, что он запомнил, это как чьи-то прохладные губы коснулись его виска, после этого наступила темнота.

***

      Пробуждение было тяжелым. Сначала он почувствовал сухой металлический привкус во рту, который постепенно стал отдавать горечью. Голова гудела, будто он находился на вокзале и десятки поездов разом включили гудок. Каждая клеточка его мозга разрывалась на части, а потом срасталась, чтобы заново разорваться от невыносимой боли. Тело было неподъемным, одеревеневшим. Симон попытался открыть глаза. Яркий свет причинил только больше боли, заставив зажмуриться. Он облизал губы, стараясь совладать с резко накатившей тошнотой. Страшно хотелось пить.       Рядом раздались голоса. Симон не мог различить, кто это был. Вероятно, он даже не знал этих людей. Но посторонние звуки отвлекли его и убедили, что он все еще жив. Вопрос лишь в том, в каком состоянии теперь протекает его нынешнее положение «жив». На задворках сознания всплыли обрывки последних минут перед тем, как он отключился. Они ехали с Вилле по трассе в сторону города. У последнего началась паническая атака, и Симон попытался успокоить его. Кажется, в какой-то момент, он не заметил поворот. Их автомобиль врезался в дерево и Симон наклонился к Вильгельму, чтобы обнять его. После этого провал. Он не помнит, что было потом.       И где Вильгельм?       Открывать глаза было все еще больно. Как и размышлять над тем, что случилось с Вильгельмом. Симон боялся самого худшего. Боялся, что его невнимательность и неосторожность могли стоить жизни человеку, которого он так сильно любит, человеку, которому он не успел сказать о самом главном – своих чувствах. Потому что если это так, то и Симону ни к чему его жизнь. Без Вилле ему не хочется жить.       — Пожалуйста, сожмите пальцы в кулак, если слышите меня, - голос, прозвучавший, будто из смежной комнаты, лишь больше встревожил его. Какого черта! Ему нужно узнать, что случилось с Вилле!       — Мне нужно... – он едва слышал собственный голос, больше похожий на шепот или слабый писк. – Вилле… Где Вилле?       — Мистер Эрикссон, вы слышите меня? – теперь говоривший говорил чуть яснее. Симон слабо кивнул, скорее просто двинув головой, опустив ту к груди. Он попытался сфокусировать взгляд, но видел лишь белый холст потолка перед глазами.       — Мистер Эрикссон, вы попали в аварию. Его Величество Король Вильгельм в полном порядке. Он находится в соседней палате, где ему делают перевязку. Он не получил никаких серьезных повреждений.       Симон почувствовал, как тело расслабляется и тревога отступает. Вилле жив. Это главное.       — Мистер Эрикссон, у вас был вывих плеча и легкое сотрясение. Вам очень повезло, что не случилось перелома, - по голосу Симон понял, что врач улыбался. – Вас что-то беспокоит?       — Голова болит.       — Хорошо. Через пару минут придет медсестра, она сделает вам укол. А пока постарайтесь расслабиться и просто отдохнуть.       Он не слышит удаляющихся шагов, но чувствует, что комната опустела. Симон прикрывает глаза всего на пару минут, но, кажется, проваливается в долгий и крепкий сон, потому что когда опять открывает их, его окружают поздние сумерки. Левое плечо отдает тупой болью. Он хочет привстать, но в висках бьют сотни маленьких молоточков и он падает обратно на подушку, издавая, пожалуй, самый жалкий стон. Во рту снова сухо и очень хочется пить. Симон надеется, что исходя из логики больниц, рядом с его постелью должен стоять стакан с водой. Он лишь слегка приоткрывает глаза и поворачивает голову. Рядом с кроватью действительно стоит тумбочка, а на ней графин с водой и стакан. Можно сказать, что полдела сделано. Осталось взять откуда-то силы, чтобы налить воды. Симон чертыхается и закрывает глаза, чувствуя себя беспомощным овощем.       — Хочешь пить? – голос раздается совсем рядом и когда он опять открывает глаза, над ним нависает любимое лицо. Сердце пропускает удар. А потом сердечный ритм учащается вдвое, а, возможно, и втрое.       Вильгельм выглядит помятым. Правая бровь рассечена, рана скреплена металлическими скобами, на лбу несколько тонких ссадин, которые заклеены пластырем. На нём чистая белая футболка и волосы аккуратно зачесаны назад, но общий вид вызывает тревожность за его самочувствие. Взгляд – уставший и взволнованный, а лицо бледная маска. Симон шепчет тихое «да» и, молча, наблюдает, как тот наливает воды. Стакан в руке Вилле мелко дрожит, когда он подносит его к губам. Симон пьет жадно и быстро, предсказуемо поперхнувшись, пролив немного на себя и одеяло. Вильгельм, не раздумывая, стирает ладонью несколько капель с его подбородка. Пальцы задерживаются всего на мгновение, после чего ласково касаются щеки. Его прикосновения почти невесомые, но для Симона это лучшее лекарство, которое снимает всю боль. Ладонь гладит щеку, поле чего скользит на скулу: пальцы обводят линию челюсти, потом ведут дорожку к виску и аккуратно заправляют прядь волос за ушко. Дыхание Вильгельма учащается. Когда Симон поднимает взгляд, чтобы посмотреть на него, то видит полные глаза слез. Его Король плачет.       — Я думал, что ты умер, - шепот такой тихий, что кажется лишь игрой воспаленного воображения, как и их близость. – Зачем ты это сделал? Что бы я делал, если бы ты умер прямо там у меня на руках?       Симон судорожно облизывает губы. Глаза щипает и в горле образовывается ком. Слова не хотят произноситься. Он несколько раз безмолвно открывает и закрывает рот, словно рыба, выброшенная на берег, вынужденная беспомощно барахтаться на суше. Боль в его груди достигает тех размеров, когда ее уже невозможно спрятать, ей нужно дать шанс выйти из берегов, чтобы освободиться.       — Вилле, я уже однажды оставил тебя одного, больше я так не поступлю.       Тяжесть чужого тела оказалась слишком болезненной, но Симон не собирался возражать. Не в этот раз, когда Вильгельм наклонился, чтобы обнять его.       Чужая голова ложится на грудь, а руки крепко обнимают плечи. Симон чувствует, как длинные пальцы ласково гладят предплечья сквозь ткань больничной рубашки. Он поднимает не травмированную руку и с волнительным трепетом касается мягких волос, услышав в ответ на свои действия судорожный вздох. Прикосновения действительно лечат. Особенно, когда это руки любимого человека.       Вильгельм приподнимается на локтях. Он больше не плачет, но его глаза красные и воспаленные от слез. Симон тянет руку и убирает отросшую челку с высокого лба. Мимолетное прикосновение вызывает электрический импульс, что красной нитью проходит сквозь все тело. Вильгельм закрывает глаза, на его губах появляется блуждающая улыбка. Когда Симон убирает руку, он тянется за ладонью, словно уличный пес, что ищет ласки. Они соприкасаются лбами и просто смотрят глаза в глаза. Этого момента им достаточно: быть вместе, соприкасаться кожей и чувствовать горячее дыхание на своих губах.       За окном ночь. В палате бледно-оранжевый полумрак, отбрасываемый единственным источником света – лампой, что стоит в углу у кресла, в котором до этого сидел Вильгельм.       — Я хочу тебя поцеловать, - свободной рукой Вилле гладит его плечо, шею, после чего поднимается к лицу, и снова возвращается на плечо, выводя кончиками пальцев линии выступающих ключиц.       — Я тоже.       Симон закрывает глаза, позволяя осязанию взять верх над зрением. Губы – сухие, но мягкие и такие желанные, – целуют щеку, затем другую, потом оставляют короткий поцелуй на кончике носа, вызвав улыбку и тихий смешок. По тому, как часто задышал Вильгельм, он понял, что за ним наблюдают. Дыхание лишь слегка касается губ, словно дразня, вынуждая умолять о ласке. Симон хмурится и тянет губы для поцелуя. Это вызывает еще один счастливый выдох над ним. Вильгельм смакует этот момент, растягивая удовольствие.       — Ты поцелуешь меня сегодня? – сквозь приоткрытые глаза Симон видит довольную ухмылку и хитрый блеск в медово-карих глазах.       — Все, как ты захочешь.       Вильгельм исполняет свое обещание. Губы накрывают мягко, сначала едва касаясь. Словно крылья бабочки, поцелуй получается совершенно невинным – напоминая короткие моменты радости, – рассказывая о новообретенном счастье. Совершенно потерявшись в ощущениях, Симон кладет ладонь на чужой затылок, вплетая пальцы в длинные пряди, играя с концами, как всегда делал это раньше. И, кажется, об этой шалости помнит не только он. Вильгельм издает тихий грудной стон, когда кончик его языка касается нижней губы. Поцелуй становится настойчивым, жадным. Симон дрожит от наслаждения или от долгожданной близости любимого, что нависает сверху. Его губы плотно прижимаются к губам Симона. Дыхание становится общим. Голова кружится от нахлынувших эмоций, но Симон чувствует, как за закрытыми веками комната тоже начинает кружиться и торопится мягко потянуть Вильгельма за волосы. Они отстраняются, опять соприкоснувшись лбами.       — Тебе плохо? Хочешь, я позову врача? – голос Вилле звучит взволнованно, но дыхание остается учащенным. Симон приоткрывает глаза. Лицо перед ним выглядит таким счастливым, таким родным, что он боится, что все это может оказаться сном. Он торопится прогнать от себя эту мысль и сам тянется к зацелованным губам.       — Лучше поцелуй меня снова.