Цена свободы

Кратос каким-то чудом успел вынырнуть из кошмара за мгновение до того, как призвал бы Левиафан, топор даже слегка звякнул. Огонь в очаге почти прогорел, лишь несколько ленивых язычков пламени бегали по тлеющим углям. С реки в отсутствующие двери заползали щупальца тумана. Фрейя спала, подложив ладошку под щеку, дышала тихо-тихо и казалась почти нереальной в рассеянном туманом свете полной луны. Сколько лет он уже ее знал? Четыре? Больше? И с каждой встречей она все сильнее и сильнее… таяла, растворялась в тенях. И это его вина. Иногда Кратос думал, что над ним висит какое-то проклятие, о котором он не знал, злой рок, приводящий к страданиям и смерти тех, кто ему дорог. А иногда он верил, что именно его действия и решения приводят к такому финалу. Раньше думал и верил. До Фэй… Что ему сейчас снилось? Он не помнил, но чувствовал, что это снова были огонь и пепел. В таких снах никогда не было звуков, полная тишина. Лисандра что-то говорила ему, прижимая Каллиопу к груди, не давая девочке смотреть на… него. И точно также, как он не слышал ее слов тогда, так не мог разобрать их и во сне. Сможет ли он когда-нибудь вспоминать о них, о светлых моментах с ними, чтобы потом не расплачиваться кошмарами? Кратос бесшумно откинул одеяло, встал и подошел к очагу, подкинуть дров. Пламя быстро разгорелось, освещая его руки: пепельная кожа, кровь под ногтями правой руки. Видимо, вчера загнал щепки, когда сжал кулак, чтобы суметь договорить. Кратос вышел на пирс, подошел к краю и сел, скрестив ноги. Туман уже начал подниматься с воды, таинственно мерцая, в лесу перекрикивались какие-то птицы или животные, кто их разберет в чужом мире. Возможно, он переоценил свои силы. Всего два вечера, два коротких разговора, а такое чувство, что ему вскрыли ребра и наживую ковыряются в груди. Чем больше он узнавал Фрейю и про Фрейю, тем яснее понимал, через что она сейчас проходит. И проходила раньше. Война, жертва ради долга, оказавшаяся бессмысленной, игрушка в руках злонамеренного манипулятора, потеря всего и себя, в том числе, жажда мести – хоть кому-то, а, возможно, и всему миру, саморазрушительное чувство вины и ненависти – к себе. Он спалил целый мир в такой ситуации – и умер, в каком-то смысле. Если бы не Фэй… Кратос несколько раз судорожно вздохнул, каждый раз задерживая дыхание и не выдыхая, стараясь приглушить режущую боль в груди и жжение в глазах. Кого он сейчас пытается спасти? Фрейю? Себя? Искупить ошибки прошлого? То, что началось как просто стратегия, рациональный план по обеспечению Атрею сильной союзницы на случай его, Кратоса, предреченной смерти, резко приобрело множество дополнительных острых граней, режущих по живому и вскрывающих лишь недавно затянувшиеся раны. *** Фрейя проснулась прямо на рассвете, солнечные лучи пробрались в домик и разбудили ее. Она снова прекрасно выспалась, в воздухе снова витал аромат ягодного чая, вокруг снова был Ванахейм… Родной мир должен был придать ей сил, насытить ее энергией и магией, но пока действовало проклятие, Фрейя чувствовала лишь тоненький ручеек вместо полноводной и даже бушующей реки. Но и ручейка хватало, чтобы чувствовать себя более… собой, чем все предыдущие столетия в Мидгарде. Она поймала себя на том, что наслаждается прикосновением мягкого меха к коже, солнцем на лице, дуновением ветерка с реки, даже легкий запах сырости из леса был приятным: плодородная богатая почва, способная приносить обильный урожай. В холодном даже до Фимбулвинтера Мидгарде и она сама застыла, позабыв о том, кто она есть: богиня плодородия, роскошного цветения, обильного плодоношения. Сейчас, с каждым новым утром на родине, Фрейя словно просыпалась. Почему «словно»? Она просыпалась, стряхивала с себя кошмар тюрьмы, оковы несвободы. Но чтобы окончательно стать собой, нужно разбить проклятие, обрести полную свободу, а это значит… Фрейя повернула голову и посмотрела в сторону постели Кратоса. Одеяло было откинуто, постель была пуста. И, судя по капелькам росы на меховом одеяле – давно пуста. Не успела Фрейя задуматься, куда это среди ночи исчез Кратос, как он вошел в дом со стороны леса, уже в доспехе. - Я оставил тебе чай у огня. Выходим, как будешь готова. - Спасибо. Фрейя сходила к реке, надела доспех и присела на ступеньку у выхода из дома к лесу с кружкой в руках, рассматривая кромку леса, хотя отчаянно хотелось повернуться к Кратосу и засыпать его вопросами. А лучше подойти, схватить за ремни доспеха на груди и потрясти так, чтобы зубы застучали. Что происходит у него в голове? Что он знает? Почему разговаривает с ней так, словно они родственные души, а не смертельные враги? Что ему от нее нужно? Последняя мысль заставила Фрейю замереть и едва не выронить кружку. Нет, это невозможно. Не с ним. Кратос всегда честен, прямолинеен и… благороден, демоны Хеля его раздери. Манипуляции – это не про него. Но все же эта мысль снова заставила Фрейю злиться, неизвестно на что. Захотелось что-то сломать – или просто заорать в небо. И кричать, кричать, кричать – пока не охрипнет. Глиняная кружка в руке слегка затрещала, и Фрейя немного пришла в себя, отпила чая, сладкого, кислого, пряного – все и сразу. И спросила, не оборачиваясь: - Ты сказал, что раньше не хотел меня убивать и не хотел умирать. А теперь? Кратос ответил сразу, подчеркнув интонацией первое слово: - Теперь мое нежелание мало что решает. Фрейя встала, протянула ему пустую кружку, перекинулась соколом и умчалась вперед, к дороге. После такого ответа ей почти непреодолимо захотелось достать Трунгву и попробовать прирезать Кратоса прямо здесь и сейчас. Потому что только он мог ответить одновременно честно и прямо – и при этом вызвать еще больше вопросов без ответов. *** День прошел почти без происшествий. Кратос следовал ее указаниям, взобрался на скалы рядом с водопадом, пару раз чуть не сорвался: один раз Фрейя почти надеялась, что сорвется, потому что все еще злилась, второй – едва не перекинулась в себя, чтобы успеть перехватить лозой, но он справился сам. Над водопадом река широко разливалась, лес сменялся лугами, пусть ненадолго, и эти места были хорошо знакомы Фрейе. Были. Потому что, как и раньше на реке, здесь было пусто, остались лишь полуразрушенные дома, даже над каменным главным залом обвалилась крыша. Кратос окинул взглядом все это запустение и спросил: - Куда нам дальше? - Раньше здесь был понтонный мост. Нам на тот берег, через большой зал и потом к наблюдательной башне. - Тогда ночуем на этом берегу, уже поздно. Вон там ручеек, я слышу. И, судя по известняковым скалам, там будет пещера. Фрейя не сдвинулась с места, просто перекинулась в человеческую форму и замерла у края обрыва. Кратос, уже было направившийся к деревьям, оглянулся и вернулся к ней, остановившись рядом, почти касаясь наплечника ее доспеха своим. - Деревня, где я часто проводила лето в детстве и юности. Я едва ее узнаю. Мы с Фрейром раньше играли здесь в полях, потом частенько воровали медовый хлеб из большого зала. Во время жатвы мы плясами и веселились до рассвета. Как же много воспоминаний, зачем я вообще сюда вернулась. – Голос Фрейи дрогнул на последних словах. - По крайней мере, тебе есть о чем вспомнить с теплотой. Детей в Спарте забирают из семьи и растят согласно агогэ. Воспитание было жестоким: за любые объедки приходилось драться, старшие колотили нас так, что мы не могли встать, мы возвращались в бараки в сумерках, одни, на радость волкам. Вот как становятся спартанцами. Фрейя перевела взгляд на Кратоса, потому что по голосу было непонятно, что именно он вкладывает в эти слова: понятно, что это не теплые воспоминания, но что еще? Сожаления? Принятие? Что? - Одину было мало того, что он сделал со мной. Он осквернил мою память о доме. Кратос тоже посмотрел на нее, но лишь на мгновение, потом опустил взгляд на свои руки, сложенные на пряжке ремня. - Ты жива, Ванахейм жив. И ты можешь решить, какую память хранить – и что сделать с тем, кто разрушил твой родной мир. Мой мир разрушил я сам, идя по пути мести и ненависти. – Он перевел взгляд на садящееся за горы солнце. – Пора идти, до темноты мало времени. Развернулся и пошел к деревьям, не сомневаясь, что она последует за ним. А Фрейя осталась стоять, смотря ему вслед и пытаясь представить, смогла бы она продолжать жить, если бы… *** В скалах действительно обнаружилась пещера, а ручеек протекал прямо через полянку у входа в нее, разливаясь чуть ниже заводью в довольно глубокой каменной чаше. Фрейя сразу пообещала себе, что после ужина нагреет здесь воду, вытрясет из Кратоса то мыло, которым он благоухал после вечерних помывок, и позволит себе получить удовольствие. Ведь хороший отдых так важен, да-да. Она опять удивилась, как за несколько ночей походная жизнь с Кратосом стала рутиной и… приятной рутиной. Если оставить за скобками разговоры. Фрейя точно могла сказать одно: все, что рассказывал Кратос, было полно ужаса – но и надежды тоже. И все это било настолько в точку, в больную точку, что хотелось, одновременно, и заставить его замолчать – и умолять продолжать говорить. Днем, когда они пробирались через джунгли, Фрейя старалась постоянно напоминать себе о цели путешествия, о том, что они враги. Но все больше и больше понимала, что несмотря ни на что, ни на минуту, никогда Кратос не переставал считать ее другом. Другом, которому он причинил невыразимую боль – и теперь с этим живет. И пусть это и было его решением, спасти ее – и убить ее сына, но к ситуации, в которой любое решение было бы ужасным, подвели не его действия, а ее ошибки и манипуляции Одина. Но это не значит, что она готова простить и… жить дальше. Чтобы жить дальше, ей не нужно его прощать, ей нужна его жизнь – как плата за ее свободу. И он перед ней в неоплатном долгу. Но наступал вечер, Кратос разбивал лагерь – и они ели, говорили, спали, словно оставляли весь мир за скобками, за стенами их одиночества вдвоем. Это было странно, это было больно, это было приятно. Сегодня на ужин была яичница с гренками, мяса, видимо, по пути не пробегало, так что дежурство у котелка не предполагалось, поэтому: ужин - вперед, купание – после. За едой Кратос молчал, Фрейя же размышляла, стоит ли сделать жест доброй воли – или нет. Как бы там ни было, Кратос всегда проявлял заботу и был хорошим спутником, так что вести себя иначе с ним, чтобы там не было между ними, и чтобы не ждало в конце пути – как-то по-детски глупо. Поэтому… - Я собираюсь нагреть воду, действительно нагреть, в том каменном бассейне, что мы видели. Но два раза я это сделать не в силах. Поэтому с тебя мыло – и можешь присоединиться. Или нет, выбор за тобой, но мыло все равно с тебя. Фрейя поставила миску на камень у костра и протянула руку, ожидая запрошенного мыла. - Твой защитный периметр достаточно надежен, чтобы нас не застали с голым задом и в мыле? Фрейя пренебрежительно хмыкнула: - Он абсолютно надежен. Давай сюда мыло. Кратос порылся в сумке, достал два куска мыла и предложил на выбор. - Ты берешь с собой в поход два сорта мыла? - Одно для меня, другое для Атрея, как-то не задумывался, чем они отличаются, это… Фэй его делала. – То, как он всегда слегка спотыкался на имени жены, заставляло сердце Фрейи пропускать удар. Она сначала не понимала, почему, но потом, больше из общения с Атреем, поняла — это тоска с легкой примесью зависти: она сама никогда так не любила – и ее никто так не любил. Богиня любви, вы посмотрите. - Думаю, я в настроении для детского мыла. Взяв протянутый кусок, Фрейя встала и направилась в сторону ручья и бассейна, предвкушая горячую ванну, с настоящим мылом – наверное, впервые за все эти годы охоты за Кратосом. Который, как она слышала, шел следом. Фрейя присела на краю каменной чаши: вода была прозрачной, дно чистым и гладким, словно это не естественный бассейн, а действительно ванна. Ручеек бежал достаточно медленно, чтобы один раз нагретая вода долго оставалась горячей, так что все должно было выйти прекрасно. - Фрейя, ты знаешь, что я чужой в этих землях. Каковы обычаи ванов относительно этого? - Относительно чего? - Относительно совместных бань. - А каковы спартанские? И какие мы будем соблюдать, если они различаются? – Не удержалась и съязвила Фрейя. - Для спартанцев нагота – обычна, одежда лишь средство сохранять тепло. И бани всегда были общими. Но, в любом случае, мы будем соблюдать твои обычаи. - Даже я сама не уверена, что готова сейчас соблюдать все обычаи ванов относительно совместных бань в укромном лесу при свете полной луны. – Фыркнула Фрейя. – Но твой посыл понятен. Кратос молча смотрел, как она опустила в воду руку, прошептала несколько слов – и над бассейном начал пониматься пар. Фрейя думала, что он задаст уточняющий вопрос, но это же Кратос, можно ждать до следующей зимы и не дождаться, пока он проявит любопытство. Она встала, положила мыло на край бассейна и отошла к камню неподалеку. - Раздевайся и ныряй. Ваны, конечно, считают одежду украшением, а не средством сохранять тепло, но нагота для нас естественна. А уж половой дифференциации у нас нет ни в бане, ни в постели, уж прости, если шокировала. На этих словах Фрейя развязала поясок и позволила штанам упасть на землю, подняла их, аккуратно положила на камень. Пока она возилась со шнуровкой туники, Кратос тоже подошел к камню, положил на него Левиафан, присел рядом и принялся стягивать сапоги. - В Спарте эрос между мужчинами вспыхивает едва ли не чаще, чем между мужчиной и женщиной. Так что прости, что не шокировала. Фрейя закатила глаза и стянула тунику через голову, оставшись простых льняных трусиках и нижней рубашке, плотно облегающей грудь. Кратос, которому снимать нужно было гораздо меньше, тем временем полностью разоблачился, подошел к бассейну и осторожно попробовал воду левой ногой. Действительно, нагота его совершенно не смущала, по крайней мере, собственная. На почти голую Фрейю он, кажется, предпочитал не пялиться, но вряд ли из скромности, скорее, руководствуясь своим моральным компасом и пониманием уместности. Видимо, температура воды его вполне удовлетворила, и он без усилий и не выплеснув нисколечко воды ловко соскользнул в бассейн и устроился у одной из стенок, откинувшись и закрыв глаза. Фрейя не могла не отметить, насколько он владеет своим телом. Ее каждый раз поражало, как он двигается, от настолько крупного мужчины сложно было ждать такой ловкости и точности, но тело Кратоса было смертельным оружием само по себе. Фрейя прошла воинскую тренировку и много сражалась, но, кажется, ей никогда не сравниться с тем, кто сражался всю жизнь, всю долгую-долгую жизнь. Интересно, сколько ему лет? Так, хватит, вода остынет. Избавившись от нижнего белья, Фрейя подошла к бассейну, тоже попробовала воду, но рукой, присев у края, сочла, что стоит сделать погорячее – и сделала. Кратос открыл глаза, покачал головой, и закрыл снова. Фрейя скользнула в воду и не удержалась от удовлетворенного вздоха. Это было просто… блаженство. Некоторое время они просто сидели в тишине, наслаждаясь горячей водой и расслабляясь после длинного дня, потом Фрейя спросила: - Как ты можешь продолжать жить? После всего… Она открыла глаза и посмотрела на него, наполовину ожидая, что он уже на нее смотрит. Но нет. Глаза он открыл, но смотрел на звезды. - Прощение дарует силу. Кем бы ты ни был. Этому меня научила жена… Фэй. Фрейя опять почувствовала ту самую тоску. Даже имя жены он произносит совсем по-другому, чем все остальное. Как бы ей хотелось, чтобы хоть кто-то произнес так ее имя. - Хм… Ну, тебе хотя бы есть кого вспомнить с теплотой. – Повторила она его слова, это прозвучало со странной смесью тоски и нежности – и немного с большей долей сарказма, чем ей бы хотелось. - Да. Есть. – Кратос по-прежнему смотрел на звезды. *** В пещере было не так уж много места, так что их постели были совсем рядом, меньше чем на расстоянии вытянутой руки. Кратос немного отстраненно подумал, что спать так близко к Фрейе, учитывая его кошмары и ее намерения застать врасплох, не совсем разумно, но после горячей ванны и предыдущей наполовину бессонной ночи мысль промелькнула и растворилась. Он выключился, едва голова коснулась подушки. В этот раз во сне снова был огонь, но это был огонь погребального костра. Он снова стоял на расстоянии вытянутой руки от разгорающегося огня, чувствовал его жар на лице – и не мог ни пошевелиться, ни отвести взгляд. Он знал, что ему нужно идти, нужно увести мальчика в лес, потому что погребальный костер – это не то, что должно остаться у Атрея как последнее воспоминание о матери. Кратос много раз видел, как сгорают люди, мертвые или живые. Но во сне Атрея не было. Был только костер и тело Фэй. И он, словно приросший к месту, не в силах ни пошевелиться, ни закрыть глаза. Огонь поднимался все выше, как и леденящая паника у него в груди. Он не хотел видеть, что будет дальше. Нет. Умоляю. Нет. Фэй. Нет. Его вытянуло из кошмара ощущение теплой руки, прикасающейся к плечу, и удар рукояти Левиафана о ладонь. Он резко открыл глаза и судорожно попытался вдохнуть, хватая воздух ртом. Левиафан льдисто сиял, отражаясь в бездонных черных глазах Фрейи, сидящей рядом с ним на коленях и прикасающейся к его плечу. Ее срезанная косичка и локон волос упали ему на грудь. Кратос медленно сел и отодвинулся максимально далеко, к стене. - Не прикасайся ко мне, если я… в кошмаре. Когда я… - Не надо, не объясняй… Я понимаю.