За что отбирают зрение

А во тьме всегда будут когти и клыки... Веенарион был типичным сыном Нордрингии, светловолосым и огнеглазым, но глаза у него были странные – с очень большими огнистыми радужками и почти незаметными зрачками. Но высокий, легкий и грациозный, он не был похож на людей, какими я их знал. Нечеловеческая в нем была красота, завораживающая и пленяющая, полная радости горных рек и весенних ветров. Только это одно заставляло насторожиться — сын человеческий как может быть подобен небесному духу? За время, пока мы двигались по полуразрушенной столбовой дороге вглубь леса, мы успели хорошо узнать друг друга. Эскамеллион оказался сыном опального дворянина, всего добившимся собственным усердием. Он приписывал свой рост и неизъяснимую ловкость тем, что производил свой род от водных нереид - по женской линии, разумеется. Он был честный человек, ничего не имеющий за душой, но имеющий прошлое своей семьи, могущее, вероятно, опорочить его: охотник ни за что не хотел рассказывать о своей жизни. и добрый. Но больше времени, чем со мной, он проводил с сестрой, и нередко меня посещали уколы ревности и беспокойства: Арвария не знала мира, его терпкого вкуса. А он знал, и с лёгкостью, должно быть, понимал ее наивность и всегда находил к ней подход. Им было весело - я оставался один, поглощённый печальными мыслями, переваривая сведения, упавшие на меня словно молот на голову осужденного. *** Мелькали тени листьев, заслоняя звёздный свет. Лес кончался — начиналась пустошь Альвия Бора, кладбища эльфийского леса. Были и другие леса, младше и меньше, но этот превосходил их и размером и возрастом. В какой-то легенде значилось, что сначала эльфы жили на этом клочке земли, пока не началось некое ужасное бедствие, превратившее лес в могильник. В Альвьем Бору водились неупокоенные. В прочем, там еще много кто водился, а неупокоенных где только не было, по последним сведениям. Главной опасностью этого местечка являлись бровиды и тролли – пожиратели падали. Раньше здесь жили зеленые народы: гоблины, орки, огры и другие подобные племена. Они даже обещали эльфам срубить могильник, но… не успели. Обитали здесь и другие мерзости – костяные гарпии, созданные полоумным эльфийским некромантом, хотя неизвестно, может и не полоумным... Эльфы вообще обожают приписывать беды полоумным черным магам. Всюду стояли мертвые деревья, покрытые облупившейся серой корой и старым пеплом. Повсюду валялись валуны, где обработанные, а где и обычные обкатанные водой камни. Это были, несомненно, останки первой эльфийской цитадели. Зеленые, которым влияние оставшейся здесь с тех времен гадости не было страшно, строили свои форты и поселения из отравленного камня, на котором виднелись кое-где остатки резьбы и аваритских эльфийских рун. Чудовища боялись подходить к таким жилищам, и они были относительно безопасны. В домиках из щебня были и их обитатели, застигнутые врасплох заклинанием. Ноги тяжело шагали по кварцевому песку, затянутому туманом. Он становился все гуще и гуще. Когда стало невозможно разглядеть даже вытянутой вперед руки, показалось озеро, источающее этот проклятый туман и совершенно не затянутое им само. Выглядело это как пещера в толще белесой скалы. Поверхность озера была гладкой и черной, словно каменная плита, отшлифованная неизвестным мастером до зеркального блеска. Я вгляделся в марево и увидел полуразрушенную от старости пирамидальную постройку, испещренную надписями на разных языках. Одни были, на арварите, другие – на готте, языке горных гномов, третьи – на рокке, языке древней расы, из которой вышли все народы, кроме нэрейдэ. Рядом с ними, на сколах, виднелись и нацарапанные знаки зелёных – буквицы исура, наречия орков. Лучше было высечено огрское магическое письмо. Все надписи значили одно – вот оно, сердце могильника эльфов, от этого склепа все и началось. Туман был все гуще и гуще, им становилось трудно дышать. Он исходил, будто, из стен самой гробницы, старого эльфийского мавзолея. Кто же погребен там, кто? И вот, воздух перестал входить внутрь, а зрение затуманилось, рождая причудливые картины. Голос звал из пустоты гробницы, голос тянул внутрь. Реальность плавилась, пропуская через себя. Там, внизу, в четырнадцати локтях под землей, лежало нечто, что непременно хотело видеть, слышать, внимать. Оно призывало и манило неостановимо. В свете звезд рельефно обваливался вход в древнюю пирамиду. Там пахло сыростью и старостью, многие ловчие механизмы давно заржавели, заклинили и развалились. Ходы были полны капканов, но не тех, что не дают войти — тех, что не дают выйти. Под ногами хрустели почерневшие от времени кости и кварцевый песок, только кости и песок – строители гробницы считали, что сейчас день, и умертвия сбавляли свою гнилую слепую силу, подчиняясь старым закономерностям. Но приходилось ступать осторожно, чтобы не провалиться в яму, образовавшуюся от выбитых камней. Пирамида пережила не одно землетрясение, и потому держалась целой только чудом. Ход расширился и закончился тупиком. Там, в полумраке, освещенном серым светом из многочисленных щелей, вырастали из пола в ряд возвышения. На них стояли саркофаги из белого металла — мерита, которым так славятся эльфы. Он много тверже стали, и разрубает даже заклятия, что там до плоти. А в саркофагах, открытые, лежали короли. Их было пятеро: Иолариэль, Неонар, Велор, Сталран и Аннастасия. Они были первые, кто провозгласил свой народ, кто построил крепость в середине мира. Сейчас же, через многие тысячелетия, они лежали, сложив руки на груди, в тишине и тлене. Тела их излучали слабое холодно-зеленое свечение. Я подошел к первому саркофагу — в нем, покрытая полупрозрачным саваном, точно крышей, лежала королева эльфов, к которой я не имел никакого отношения… Покров был сер от времени и пыли, но через него было видно ее длинное светлое лицо, изящное, спокойное. Платье, которого сейчас не сыщешь даже в хрониках, все еще сияло белоснежно, а плащ был скреплен серебряной булавкой, пусть и покрытой темным налетом, но все еще блестящей из-под полупрозрачной ткани. На миг мне показалось, что ее руки чуть поднимаются под биением давно мертвого сердца, погубленного страшной силой. Я судорожно опустил руку на бортик ладьи, и саван пылью осел на ее лице. Она не шелохнулась, мертвая и прекрасная, все так же полная неземного спокойствия. Время текло как-то подозрительно медленно. Я внезапно услышал, как падают с потолка какого-то помещения, разбиваясь об пол мириадами частиц, капли воды. Начинала кружиться голова, и дыхание не возвращалось. В шуме капели мне начали слышаться голоса. Они, словно говорили о чем-то между собой, перестукиваясь. Настало оцепенение. А потом… в мою руку вцепились холодные тонкие пальцы. Я бросил взгляд вниз — и тут же ужас наполнил все тело: покойница поднялась на своем ложе, бессмысленно откинув голову, и держала мою руку недвижно. Глаза ее были широко открыты, и были синие-синие, как у самой Смерти… Они кружили и кружили вокруг меня, летая низко над полом, то поднимаясь над головой и говорили, наперебой, шипели, шептали «мы звали, мы ждали, мы рады» хриплыми, искаженными временем голосами. Они касались меня своими холодными руками, оставляя мокрые темные пятна. А глаза у них были синие-синие, темные и бездонные, блестящие окаменяющим осознанием главной загадки жизни. В один момент они обратились к восточной стене своего склепа, и осветили своими призрачными телами картину, изображенную на ней. Краска потрескалась, но металлическим оттенком выступало одно изображение: крылатый демон парил над миром, над крепостью. И латы его, латунного густого цвета, не были таковыми сами — они были залиты кровью. И лицо, и руки его были кровью покрыты, и даже желтые хищные змеиные глаза. С ним не было никакого оружия, да ему и не нужно было оружие. Его глаза блистали как живые, они были сильнее любого оружия. — Он построил город под небесами, — зашептали призраки на разные голоса, — он испускал струи из огня, и из воздуха, и из живой смерти. И Дьявол Паленты вошел в дом жреца, и взял себе жену, жречью дочь. Давно. Давно-давно, мы жили тогда, как иные сейчас живут. Перед моими глазами замелькали картины: крепость стоит, ее увивает плющ, и цветет. В нем живут хозяева лесов, они построили маленький рай для себя в человеческом страшном мире. Их знания умножаются регулярно, и вот они уже селятся рядом со стенами, и дальше, дальше на восток, среди темной чащи, они. И чаща освещается, становится из хаоса домом. И весь мир становится домом. Века идут, а пристанище это неизменно. А потом небо раскалывается пополам, и зеленая полоса обрушивается в самый центр этого большого дома. Картины сменяют друг друга так быстро, что мелькает в глазах. Воин в золотых доспехах, с хищными глазами, полный злости и зависти, спускается с небес. В руках его занесено оружие, что страшнее меча. В его руках зеленая сила, не облаченная в плоть. У него за спиной — огромные рыжие крылья, он — кара небес. Зеленая молния падает с неба. Пять человек в длинных одеждах стоят в кругу, соединив руки. Они пытаются защитить свой дом. Дом, который был так уютен в огромном жестоком мире. Молния падает, и один из пятерых поднимает ей навстречу левую руку. Луч неестественного цвета вонзается в его ладонь, и рука до самого плеча разлетается облаком алых брызг. А молния продолжает падать, и стремится вниз, и вниз, и вниз. Достигнув земли, она порождает ужасный взрыв. который не оставляет от цитадели и камня на камне. Движение замедляется. Груды мертвых тел лежат на земле, и немногие, оставшиеся в живых, ходят, полубестелесные, на развалинах. Строится небольшой, скромный мавзолей. Туда вносят одну за другой тяжелые белые ладьи. В них лежат те, кто правил, казалось, миром. Потом — деревянные ладьи. Потом носилки. Кого-то несут и на руках. Часть живых уходит. Часть же — остается в мертвом лесу. Они умирают на развалинах от неведомой смерти. Умирает лес. Землю покрывает кварцевый песок. Холодно, пусто и полно отчаяния и боли это место. Кости уходят под землю, и только они, короли, помнят все. Одна из теней опустилась ближе, когда наваждение исчезло. Мертвый король положил руку мне на плечо и произнес имя. Одно только имя, которое шло из далекой древности этого мира, и было оно… Эандар. Строитель града под самыми небесами. Я бросил взгляд на того, кто стоял рядом со мной. От одной его руки по моему плечу растекалось новое темное и мокрое пятно. Другой же… другой руки у него не было. Он проследил за моим взглядом и поглядел мне в глаза своими синими неживыми очами. Губы его улыбались. — Моя боль мало стоит, поверженный принц. Не жалей о былом. Твой отец сотворил нашу смерть, и я проклинаю его за это. Его, короля мира!.. Но, как бы не цвела наша ненависть, не для того мы восстали из могил, чтобы в сотый раз обвинить. Мертвым все равно… — он замедлился, — мы чувствуем, что мир в опасности. И ты — единственный, кто может спасти наших единственных детей, наш народ. Тебя и твою сестру выбрала сама Судьба! А с ней никто играть не осмеливался. Помоги нам!… — его голос подхватили и другие. «Помоги нам, убей чудовище!» Мне представился и сам ужасный зверь: его хищные глаза, его золотые доспехи, и ад, ад в его руках. Воздух сделался таким тяжелым, даже здесь, в подземелье, что стоять не было возможности… и вдруг, среди этой гнетущей пустоты, раздался смех. Он был подобен грому и молнии, он был подобен звону огромного колокола, сжимая голову тисками низкого и резкого звука. На алом, словно облитом кровью, утёсе стояла чёрная, как свежий дёготь, даже темнее, башня. В огромных стрельчатых окнах было темно. Мир померк и изменился: теперь я был не во тьме гробницы эльфов, а в несоизмеримо более высоком здании, свод которого терялся во мраке. Внезапно, сам по себе, зал осветился, но не от факелов, висящих по стенам. Огонь осветил гигантарную скульптуру – двух змеевв, сплётшихся вместе. Они были воплощением равновесия – белый с агатовыми очами и чёрный, закрытые до поры глаза которого, знаю, сверкали бриллиантами. Оба хищника спали, оба жили своею жизнью. На полу башни, рядом с произведением искусства, валялось, словно поломанная кукла, тело. Я хотел подойти ближе, но тут же раздумал. Черное изваяние открыло глаза. В их ледяном сверкании отражались и бездна, и небеса. Они блистали едва сдерживаемой яростью и нечеловеческой проницательностью. Глаза играли со мной в догонялки, переливаясь невиданными цветами. А в голове раздавался его громоподобный глас…