За что отбирают зрение

Он вышел на холодный обрыв над оврагом, тонущим в едва подвергшейся воде зелени. Раддана зашла совсем за край горизонта, и только холодные звезды могли уличить его. Легкий шаг не мог скрыть ни огромного веса шедшего, ни тяжести мыслей, одолевавших его. Ноздри были широко раскрыты, и жадно вдыхали душный, холодный воздух болота внизу. Лицо пылало, и ветер болезненно задевал воспаленные веки. Он сел, и быстро вынул что-то из-под своего одеяния, блестящий металл тепло блеснул во мраке, отразив звездный свет, и скрылся между его ладоней. Он склонил голову и сидел так долго, только глубоко дыша. … Она спустилась на дно оврага, и бродила, держась за ветки маленьких, выросших на влаге, деревцев, в тишине. Обрывы оврага казались ей челюстями, смыкающимися сверху, и ее губы покрывались холодным потом в свете тусклых звезд. Она бродила, наступая на спелые алые ягоды брусники, и отирая кожаные сапожки об мох, оставляя на нем будто следы крови. Здесь, внизу, было холодно и мокро, так холодно и одиноко, что пробирала дрожь. Однако, стоило подняться по крутому склону, и страх мог мгновенно исчезнуть — она чувствовала себя уверенной. Ей в голову приходили адские мысли, и она не гнала их. Здесь, на дне, ей хотелось думать о том, что произошло так недавно… и вовсе не о том, как она вернулась домой. Что-то переменилось внутри нее, словно повернули заклинивший рычаг в акведуке, и потекла вода. Вода была белая, густая и склизкая, но, все равно, вода. Она положила ладони на мягкий мох, и вдавила. Горсть быстро наполнилась водой, имеющей вкус сырости, мха и брусники. Эта была гораздо чище и холоднее, но та вода не желала забываться. Перед ее закатывающимися глазами перемежались Они, превращаясь в один соединенный образ, такие странно знакомые и странно новые ощущения посещали ее. Она скользила внутренним взглядом по Ним, не обращая внимания ни на бруснику, ни на деревья, ни на таинственную пугающую атмосферу. Что-то ворочалось в ней, дышало раскаленным паром, не давало заснуть. Это была магия, но не ее… какая-то новая сила пробудилась и вошла в нее. И она не знала, что с ней делать. Арвария сошла в овраг, чтобы не чувствовать ее жара. … Он лежал, запрокинув голову в ночное небо, но видел только кипящую воду и руку, белую, ненормально худую, с длинными костлявыми пальцами, и, тем не менее, изящную. И лицо, на котором полыхали, как два факела, синие-синие, как само небо, будь оно подсвечено, белое, со впалыми щеками, но хранившее такую чистоту и красоту, какой не было даже в той, в которой он хотел таковую сотворить. Внезапно пошел дождь, и все наполнилось запахом мокрой травы и легкой пустоты. Теплые капли падали, стекали доло, и он смеялся — пытаясь забыть то, что ждет впереди, хотя бы на одну ночь, пока весь мир спит и не видит, как ему страшно… и как ему хорошо. … Он дождался дождя, и вздохнул с облегчением. Большие капли стекали по его щекам, нагревались и испарялись. Небольшой металлический предмет, фигурка сокола, поднявшегося для полета, сверкнул в его руках еще раз, и исчез, а он остался на коленях. Молитва застывала на губах, а из горла шел один хищный клекот, слезы не желали появляться, еще больше распаляя его. Воздух сделался свежее, но все еще был слишком душен, чтобы было просто дышать. Он только дышал, напряженно, внюхиваясь по-звериному в тишину. Он и сам теперь был как зверь - темной мукой посаженный на цепь, но готовый сорвать неизъяснимое волнение вместе с чьей-то жизнью. … Когда небо обрушило воду на землю, она все еще бродила, и дождевая вода только напомнила ей чумное видение, посетившее ее уже не единожды. На ее лице капли казались драгоценной пылью, полной дальнего фантомного света. Она подняла голову вверх, и всмотрелась в челюсти-берега оврага, прижимая одну ладонь к эпицентру сладкой боли, спрятавшейся за грудиной и открыв рот в исступлении. Она не заметила маленьких злобных красных глазок слева от себя, и даже хвоста, обвившего ее ноги крепким узлом. А крик вырвался из ее груди уже только тогда, когда виверна поднялась на высоту всего своего роста, крюком загнув шею, и, трепеща маленькими крылышками, приготовилась к безошибочной и смертоносной атаке… Она поднялась из воды, трепеща крыльями. Длинная скользкая шея извилась кольцами и обхватила белое платье, забрызгав его серой болотной водой, полной мха и сока брусники. Трескучее, едва слышное шипение слышалось из беззубой пасти рептилии, больше ничего не нарушало тишину, только шипение и хлопанье крылышек, бивших ее по лицу и не дававших кричать. Рассвет только еще начинал тускло проблескивать лиловым свечением из-за края горизонта, и мир был холоден. Только водянистая дымка поднималась над ним, а в ней мелькало темное облако не то дыма, не то дождевой тучи, не то живого существа. Спускаясь к оврагу, туда, где вода пахла мхом, травами и лесом, я уже знал, что что-то неладно, в ноздри ударял терпкий запах опасности. Меня разбудило капание воды где-то там, внизу, как будто это таял лед на крыше, и капли, подгоняемые легкими лучами солнца, падали вниз, на каменную мостовую. Где-то под веками еще вспыхивали яркие желтовато-малиновые звезды, и расплывались кругами, как чернила в воде, когда обмакиваешь в нее перо, и немногие движения совершались в мире: не колеблемые ветром, листья деревьев были неподвижны; воздух, холодный и будто твердый, не давал им даже падать; холодок утра завораживал и оставлял на месте. Как по команде, меня подбросила и заставила спуститься вниз, в заболоченный и поросший брусникой овраг, полный мокрого склизкого мха, только яркая тень, сверкнувшая в лучах едва показывающейся из-за горизонта Радданы. Будто бы птица взмахнула крыльями и спикировала вниз. Она стояла спокойно, как будто залюбовалась медлительно светлеющим небом, и только побелевшее лицо выдавало ее. И — под лицом — толстый жгут шеи гидры, глядящей вверх окровавленными дырами на местах глаз, но еще не отошедшей от агонии: зеленое тельце сжималось и расслаблялось, пульсируя, словно рана, выталкивающая кровь. Вода под ногами была окрашена в бурый и багровый, мутная и мерзкая, и быстро поглотила труп бестии, унося его в пучину своего торфяного нутра, как только я перерезал ей шею и две половины ее упали в воду. Маленькая уродливая головка с мокрым чавкающим звуком оторвалась от лица Арварии, открывая изуродованную щеку. Она будто вышла из оцепенения, неловко переступила ногами, провалившись в грязную болотную воду по колено… и заплакала. Где-то глубоко внутри пробежал холодок — как весенний утренний ветер, пробирающий до костей. Через несколько часов ранки почернели и распухли: от них исходило болезненное, тяжелое тепло. Арви прижимала к ним руку, болезненно кривилась, но не желала останавливаться. Так мы и шли весь день, по едва согреваемой ночным светилом тропинке, которой деревья вели нас в сторону человеческого жилища. Когда же солнце склонилось над землей и слилось с ней, она села и откинулась на ствол векового вяза бессмысленно. Из вскрытых царапин текла зловонная зеленая жижа, и тень ложилась на ее лицо. Руки Арви подрагивали, липкие и влажные от холодного пота, проступавшего на тонкой коже. Ее глаза замутились; принцесса бредила. Темный силуэт будто мелькнул за деревьями, когда она произнесла первые слова, не связанные логически, бесцветные и тем страшные, — Кэролин, — шептали в исступлении ее губы, — Ладэ Кэролин… Что виделось ее галлюцинирующему сознанию? Она едва бы рассказала. Но только каждый ощутил смех, исходящий откуда-то сверху, громогласный, подобный грому набатного колокола, и, в то же время, неслышный, не способный смутить даже птицу. Впрочем, в этом лесу не было живых птиц. — Ей… больно? — неизвестно кому задал вопрос Экскамеллион. Я посмотрел на него внимательнее в этот момент, и понял тайную мысль, блуждавшую по его напряженному лицу. Меня ужаснуло это выражение обреченности и отчаяния, смешанных с благой и теплой снисходительностью. Медленно, словно сомнамбула, охотник опустился на колени рядом с ней. Она не сопротивлялась, когда его пальцы завороженно скользили вдоль алеющей на бледной коже поверхности вокруг отвратительных ранок; он отвернулся и что-то ярко блеснуло в его руках, что-то, к чему он наклонил голову и молился молча. Части времени плавились, текли и капали, словно бы были стеклянные. Не происходило ничего, и только листья падали с веток где-то в глубине, мягко приземляясь на землю. И только вдруг, среди ясного неба, словно раскрылось и разрыдалось само небо, пошел дождь. Светлый и чистый, он омывал и смывал все на своем пути, очищал и, пронизывая землю, уходил вниз. От попадания светлых капель в глаза, зрение прояснялось; от того, что они текли по лицу, раны выгорали с шипением, оставляя на своем месте молодую, свежую кожу; уходили все мысли, и мрак будущего расступался будто от этих светлых, очищающих потоков воды, подобных мифическому водопаду, в который войти — значит, обрести подлинные бессмертие и неуязвимость. Охотник откинулся и сам запрокинул голову навстречу этой стихии, и обессиленно разжал руки: на его ладонях, сложив сияющие крылья, лежал Золотой Сокол Лиинни, святое сокровище храма Судьбы.