За что отбирают зрение

Меня разбудило не просто смутное зовущее чувство — как в бездну, я провалился в сон, едва голова моя коснулась травы, а там… там он уже ждал. Бесподобный. Чудовище. Мы были в темной башне, огромной и тонущей в полумраке из-за галактической тьмы, колышущейся в стрельчатых окнах. Вдаль уходили стеллажи библиотеки, где стояли покрытые пылью тома, каких уже и не было в мире. Он стоял, скрестив руки на груди, и полы его плаща струились вниз, словно реки, и сливались с окружающей его тьмой: появляющийся из ниоткуда свет освещал одно лицо. Когда-то давно он был красив, быть может — но теперь длинное породистое лицо его источало животный, суеверный ужас. Даже не оттого, как обострены были его черты, не от мертвенной бледности кожи, видимой под опущенным забралом, а оттого, как жестоки были его ледяные глаза, безостановочно блуждающие и будто прозревающие все насквозь. — Ты пришел… — начал он раскатывающимся громоподобным голосом. — Это ты хотел видеть меня, — не я, — ответ был сделан с той же интонацией. Он смутился и сделал шаг вперед, открывая руки и поднимая надменную голову еще выше, что было неожиданно при его громадном росте. — Я — враг твоего врага, принц Эльтарион. Почему бы нам не быть союзниками? Я звал тебя, чтобы снова предложить тебе сделку, которую навязывает сама Судьба. — А если я не хочу принимать помощи из рук бестии мрака? — Тогда я возьму то, что мне нужно, бесплатно. Свою свободу… Ты же любишь свой мир, родной и привычный, не так ли? — Люблю, и только поэтому не стану помогать тебе ни на каких условиях! — Тогда он погибнет, из-за одной твоей гордыни, — Разрушитель отвернулся к окну и, будто бы, начал всматриваться в мглу по ту сторону блеклых витражных стекол, — я же говорил тебе: вся жизнь покажется тебе лишь сном… Пространство внезапно просветлело и за окном развернулась живая картина. Она изображала цветущий широколиственный лес, из глубин которого то там, то здесь показывали гордые главы высокие башни храмов и дворцов. Мэйрабэлл всходила над этим лесом и заходила, давая место Раддане. Это был Великий Лес, новый дом Эльвии, величественный и прекрасный. Краски поблекли, и он сменился видом с высот на города Королевства Дня, на обильные поля, на деревни с домами, с зеленым изразцом, на могучие стены его крепостей и острые шпили башен Эвалора, города королей. После встала укутанная в сирень Варда, с ее беседками, сплетенными из белых дерев, с ее витражами и пышностью магических обсерваторий. Великий Гарион, бурля водами, вставал за стрельчатым окном башни и золотые стены Моршара, города Лиинни. Подземные, полные грохочущей пустоты, залы гномов и обозначенные одним кострищем дикие стоянки северных племен, что едят сырое мясо и пляшут вокруг огня в затуманенных вересковых долинах, малые королевства востока и пышные царства юга — засушливые пески пустыни Унгорта и южные горы, покрытые буйной зеленью — все было здесь, ничего не упустил он из великолепия и славы Трерианны, и когда встал он, резко оттолкнувшись от подоконника, и тьма набросилась, и пожрала и людей, и моря, и земли, и самое небо, и саму Нереидэ Меиди, я не мог сдержать ни слез, ни обещаний. Эльфы очень дорожат своей жизнью и вещами. Мы живем очень долго, почти вечно, и сильно привязываемся к тому, что окружает нас, к тому, что мы считаем своим домом. Люди в этом смысле гораздо сильнее — их жизнь коротка и быстра, не успев вырасти, они скорей и скорей стремятся продолжить свой род и умереть, не познав ни красоты, ни умиротворения, их счастье — в битвах. А мы избрали себе иной путь. Мирными трудами среди лесов, не выжигая и не калеча их, мы создали великое искусство магии, которое позволило нам не бояться ни войн, ни голода, ни болезней. Травы и деревья сами приносили нам свои плоды, создавали жилища и укрытия. И мы забыли, что такое была жизнь людей — и злость, и мрачный азарт, и свирепость их навсегда для нас потеряны. И нам так часто страшно. Мне так часто страшно перед тем, что предстоит и что есть ныне, что порой я хотел бы просить богов о помиловании, о том, чтобы чаша горького меда бремени обошла меня. Но выбора нет, и у дороги нет развилок. Разрушитель поднял на меня свои ледяные глаза. В них не было ничего человеческого, казалось, одна алчность и жажда зла жила в нем, лишенном тела, свободы, пищи — но не сломленном. В этих глазах плясала холодная злость, и разражалась синими молниями, затаенная и великая, способная разрушить все мироздание за одно мгновенье, дай ей волю. — Чего ты хочешь? — обессиленные, мои губы дрожали. — Удара, силы — нечеловеческие глаза с восьмигранными зрачками не изменили выражения, только на самом дне их, мне показалось, сверкнуло что-то иное, как будто, тоска по давно потерянному. — Я держу свои обещания, — продолжал он, пробуждая метущееся по огромной библиотеке эхо, — и я помогу тебе победить твоего врага, насколько хватит моих сил. Ты ведь помнишь сказание Ааравэн Саллада, так знай — нет в нем ложного преувеличения! — тень говорящего начала меняться, расширяться и уже была не тенью человека, но тенью крылатого чудовища, крылатой смерти. — Тебя ждет победа, и слава, и величие — ценою одного только слова! Сами древние владыки не могли и мечтать о таких ценах, все ваши древние короли, что Эльвии, что Врадирааля, что Арвалора, что любых земных царствий всех народов! Сам Хор восхитится, и вечный пророк сгорит от зависти!.. Впрочем, тебе пора, — внезапно остановил он свои славословия. — Смерть — в останце, а королева должна остаться в живых… И сон окончился так, будто и не было его. Осталось одно предчувствие опасности, и легкий запах болота: мха, воды и брусники. И сладкий привкус крови на губах… Золотой сокол — вот что крылось внутри этих смутных предчувствий, и золотых искр на грани сознания. Золотой сокол Лиинни… тот, который призывает дождь и иссушает воду, тот, за которым ходит само солнце. Говорят, то была ловчая птица самого царя богов, в золотой короне и с золотым копьем. Он выходил ежеутренне и пускал его с руки — и он летел, а с крыльев его лились ливни, и появлялась радуга, когда они отражали свет. Он никогда не клевал плоти, и не приносил добычи: он смотрел, как земля пьет влагу богов, и все, что видел, доносил до своего господина, так тот и знал, что происходит в землях смертных. Теперь же… сокол лежал в черных от свежей мокрой почвы руках и горел истым, беспощадным блеском благородного металла. Остолбенело все перед тенью минувшего, казалось, сам воздух остановился, и небесные духи загляделись на фигурку. Такая маленькая, она лежала в ладонях у вольного наемника, как будто то был лишь птенец лесной птицы, но как ярок был его свет... И в разреженном послегрозовом воздухе мерцали только аметисты-глаза божественного сокола, и они были полны молний, точь-в-точь, как очи Разрушителя. Он рассмеялся, и мир исчез, перевернулся, окутался холодным и ярким светом; звуки смешались: непонятно было, то ли это его громоподобный безумный смех раскатывается и обволакивает все вокруг, то ли гром и молнии, то ли трещит спускаемая тетива, переходя на визг, у самого уха. *** Дорн Эвалор открылся с высоты птичьего полета, его величественные каменные башни и высокие шпили раздвигали обступивший город со всех сторон лес. Он был построен еще тогда, когда были войны, а королевство Дня не было столь же могущественно, сколь стало оно ныне, обласканное могуществом Бури Тьмы и светом знания, что принес король Рагнар орда Ниардария, и стены его были толсты, оснащены башнями и хранили следы нападений. Древний город снова готовился защищаться: ворота его были наглухо закрыты, на стенах варилась в огромных котлах смола, наводились требушеты с огненными снарядами. На стенах дежурили вооруженные часовые, и изредка ударял большой колокол на башне ратуши. Однако мы очутились пусть, несомненно, и внутри стен, в небольшой зале со стрельчатыми полукруглыми окнами, выходившими на окна противоположного строения, но далеко не в дружественной обстановке. Со всех сторон стояли облаченные в зеленое люди с вышитыми на воротниках цветками плюща: адепты ордена Лиинни. И раздался смех, похожий на грохот горного обвала. Стены задрожали, люди пошатнулись и в ужасе свалились в единую кучу, стремящуюся к единственному входят в залу. Раздались крики. Здание, в котором мы находились, дрожало и рушилось, вокруг занимался пожар, будто огромное огненное ядро ударило в крышу из колоссальной осадной машины. От жара воздух стал искажать окружающее пространство, все заволокло дымом. Смеявшийся где-то далеко голос остановился и вполне серьезно заявил: смотрите далее! Сверхреалистичное видение растворилось, и мы оказались на улице, перед пылающими развалинами одного из крыл королевского замка. Треск пламени был громок, но все равно не всегда заглушал крики горящих заживо людей. В небо взвился высокий столб горячего черного дыма, а над ним, в розовом закатном небе парил он, крылатая смерть, сверкая на солнце золотыми чешуями и огромными крыльями будто бы раздувая пожар. Украшенная ветвистыми костяными наростами морда была тоже слегка окутана дымом; иногда из ужасающей пасти вырывались языки пламени. Хвост чудовища, оканчивающийся шипом, похожим на копейный наконечник, не знал покоя: он метался из стороны в сторону, разгоняя поднимающийся к нему дым пожарища. Внезапно, золотое чудовище, подобное тому, что мы видели над лесом, исчезло; угасли и останки дома. Прямо на улице лежали стонущие обожженные люди, рядом с пепелища выносили изуродованные огнем трупы. Мираж передвинулся, и мы увидели что-то блестящее между обгорелых кусков стены кто-то раздвинул их, и на свете показалась горсть крупных блестящих голубых шариков, сильно запачканных копотью. Золото испарилось, и от короны остались одни эти камни, не оплавившиеся в адском пламени. Кто-то сзади вскрикнул. Площадка перед развалинами быстро наполнялась народом. Как от пламени, его образ дрогнул и исчез. Мы снова были в лесу, в тени деревьев, и в руках наемника все так же сиял, словно звезда, золотой сокол. Но не только - столб дыма поднимался откуда-то из-за горизонта. Там был Эвалор. *** Мы смешно поднялись и направились в его сторону, оглушенные. Никто не мог сказать ни слова в первые несколько часов, но потом выяснилось, что это видение досталось только мне; Арвария же и охотник на зверье испытывали лишь ужас во тьме и удушье. Всех соединяло одно стремление - попасть в этот город, ведь там нас должны, обязательно должны поддержать, несмотря даже на рыщущий в столице орден плюща. Но только мы остановились гораздо раньше и надолго. В стороне от едва заметной тропинки, пересекшей наш путь, совсем недалеко за деревьями, глаз смутно различал небольшой домик из легких досок, не очень похожий на строения местных деревень, живших богато и укреплявших когда-то все дома камнем. Вокруг него был узкий заболоченный ров, через который вел ветхий мостик - доска с набитыми на нее ветками. Низкая дверь висела на одной петле. Внутри почти ничего не было, только стол, вколоченный в стену и грубая скамья, служившая и постелью. По углам висела обильная паутина, на которой суетились пауки размером с кулак; на полу валялось какое-то полуистлевшее тряпье. Пахло снегом. Свет из маленького тусклого окошечка освещал открытую книгу в поеденном переплете. На последних исписанных страницах летописи было написано так: «У него были странные глаза – дурные, что ли, при отражении сбоку делавшиеся с тремя зрачками в каждом. Он никогда ничего не говорил... А потом в деревне стали пропадать люди... Но вот этот странный человек стучится ко мне. Что же он хочет? Я буду защищаться до конца, но сил моих немного…» На этом летопись обрывалась, и было понятно, кто был этот странный тип. Жуткая картинка сложилась в моей голове и превратилась в действие: некромант! Кто-то поднимал мертвых в Бежьей Долине, и ее волшебные свойства, позволяющие жить и плодиться там чудовищам, сделали свое дело: она разрослась, поглощая деревни и городки, а внутри ее грозили уже не одни живые, которых можно убить оружием, но мертвые, ходящие точно живые. И звери, и люди. Понятно теперь, что то были за обрывки… — по телу пробежала нервная дрожь. Зачем только эта ноша пала на меня?! Мне самому так страшно потерять жизнь!