За что отбирают зрение

— Не правда ли… — он остановился, будто задумавшись. Светло-желтые тени от находившихся где-то далеко светильников плясали на черных стенах, словно отблески десятков костров, в которые разом бросили колдовской гремучий порошок. Глаза демона блуждали. — Сначала Творец создал людей вечными, и только потом даровал им смерть. И они грустят по тем первым временам до сих пор... Вдруг, озаренный новой мыслью, он обратился к стенам и стали видны сами языки костров, и люди вокруг них. Они ходили в каких-то странных танцах, воздевая вверх палки с насаженными на них черепами. То птичьими, то волчьими, то человеческими, то принадлежащими каким-то неизвестным существам. Ярко украшенные люди водили медленные хороводы, покачиваясь в странном танце, и разъединялись, и кружили по отдельности, и, сходясь вкруг, поднимали безжизненные тела, которые тоже обретали упругость и покачивались вместе с ними. — Так начиналось все на заре — глухо сказал он. Те, кто потом станет эльфами, охотящимися, гномами, орками, скучали по тем, кто ушел в вечное путешествие по серым полям. Они поднимали с земли их тела, напитывали их травами, ставили их и, обращаясь к богам, заставляли танцевать с ними. И мертвецы танцевали. Таково было последнее утешение живых перед прощанием навсегда. И это было добро. Но если что может быть сделано по благой прихоти, оно будет сделано и по дурной. Смотри! — тени убыстрились и изменились. Людей стало меньше, и все они теперь делали разное: кто-то был один, и поднимал жезл, за которым поднималась другая фигура, и неуверенно шла, и, повинуясь жезлу, служила своему повелителю; кто-то варил зелье, и погружал в него птиц, зверей и все, что только мог, и все оставались навсегда; кто-то приносил кровавые жертвы, и вставали с земли толпы. Кто-то рисовал на земле замысловатые рисунки, и к ним сходились невнятные сгустки — не люди, а части людей, которые превращались в змей, псов, птиц и грифонов, и других чудовищ, состоявших из одних костей, скрепленных злою силой. Были и те, кто заговаривал живых, вынимая из них жизнь, и превращая их в безмолвных и бессонных рабов, убийц, преследователей. Среди них был один, который светился ярче всех. Он встал, и поднял вытянутые вперед руки. Все костры потухли: их заслонили покачивающиеся фигуры, которые единым строем двинулись по кругу за ним. — Каковы те, кто стоит под твоим городом? — спросил он, и было такое чувство, будто под забралом была улыбка. — У них разлагаются глаза, но кожа цела. Они ходят и ведут себя будто живые, но на деле нет среди живых таких жестоких существ. После них лишь грязные лохмотья от людей, и ни капли крови, ни куска плоти. — И тишина… это дети черной злости, их принесли в жертву собственному оживлению. Они сами завязаны на себе, не на чьей-либо воле, и идут, повинуясь жажде. Но исход у всех один — огонь. Огонь… всеочищающая сила. Он поглощает все, абсолютно все, ведь самое время состоит из огня. Время, словно головня, лижет раны и успокаивает боль, превращая ее в ослепительный свет. Ах… — О чем ты думаешь, король эльвийский? — прозвучало рвано и резко в снова опустившейся тишине. — не о своей ли плоти и крови? Я ощутил в этот момент себя беспомощным и очень маленьким по сравнению с ним, ничего не вмещающей пустышкой, это чувство вновь поглотило меня. Он знал все, и не скрывал, что знает. Он судил, и был прав. — Не о нежном ли цветке, который вот-вот достанется другому, не тебе, любящему… брату, — он говорил скорее утвердительно, — не о принцессе ли Арварии орда Ниардария, чьи черные косы так длинны и чья кожа так молочна? Не о той ли, что болтается на твоей шее тяжким бременем? Я бы на твоем месте тоже любил ее. Она красива, юна, и она так близко: ее судьба в твоих ладонях. Она любит тебя, и она тебе доверяет. Так легка, чиста, мила… Но сколько несчастья она тебе принесет, о, славный царь Эргедрока, Вечного Леса? Ты плохо слушаешь меня, пока ревнуешь — а без моей помощи ты отдашь за нее жизнь и, может быть, даже безуспешно. — Почему ты называешь меня царем? — Вижу, ты побледнел. Потому что твой отец уже больше там, со своим народом, чем здесь — в бойнях, пыли и пепле умирающего мира. - Мир еще не мертв!.. - Да, люди, живущие сейчас, не увидят его конца, но вы, эльфы, живете долго. Вот ваше наказание за вашу чистоту и отречённость от кратковременных, видящих одну только землю и падающих в нее лицом. Но и ты смертен, не забывай об этом как забыли пять королей. - Ты... ты... чудовище. - Я чудовище. А ты хочешь жить. - Кто бы хотел обратного?! Но... и это мучительно, они не нападают. - Не нападают? - казалось, он был растерян этим известием. - Ни ночью, ни днем. Окружили город и будто ждут. - Никто их не ведет, ничьих сил на это не хватит. Быть может... какая-то общая злость или обратное прижизненное чувство могло их заставить ждать, чтобы собраться всем, например. - он был явно удивлен, задумчиво и медленно говоря это сам себе. - Способны ли люди... звери... - фразы он так и не закончил, только долго и молча смотрел вверх, на пропадающий во тьме потолок. - ...А кто же был тот, ярче всех, что восставил под своей рукой тьмы и тьмы? Он поколебался и голосом, подобным стуку закрывающейся крышки саркофага, ответил: - Я. Сон улетучился, будто его и не было. Остались одни мысли и проклиная сотканную теперь из ткани, а не из моей собственной тени, одежду и воздавая хвалы носителю черных доспехов, я вскоре уже покинул гостевую и был на пороге королевского архива. Побывав в Эвалоре пятижды в своей прошлой жизни, я хорошо знал, на всякий случай, и план катакомб под городом, и, к счастью, они оказались неизменны. Сторож посмотрел на меня недовольно из какого-то угла и почему-то свалился с табурета, на котором за выцветшим древним трактатом коротал ночь. Эту библиотеку я практически помнил, тут были собраны истории всех земель и народов. Правда, знания не очень, видимо, были ценны — всего один хранитель, ни души. Из книг, которые я, словно в бреду, перебирал, сыпалась пыль, из одного свитка даже с недовольным писком выскочила жирная мышь. Но, все-таки, это была лучшая библиотека мира, по крайней мере в то время, когда мир был светел и хорошо управляем. Я, наверное, проискал несколько часов, попутно узнавая о случившемся за те долгие годы, что я влачил чьи-то чужие, короткие жизни в маленьком аду Ниры. И… каждое событие из этих книг пугало меня. Мир очень давно, наверное даже это значение стремилось к «всегда», не знал покоя и повторений. Но будто все переменилось, будто боги на небесах лишились рассудка и побросали свои заботы и опеку над живущими на землях. Как он помнил еще собственной памятью, в мире, добром и равновесном благодаря черному алмазу в короне Эльвии, Буре Тьмы, появился волшебник, тоже способный разрушить всю Трерианну. Он шел по земле, как пожар, как война, он поднимал людей на какую-то священную войну. Тогда он был побежден и Рагнар с королями Королевства Дня, Тираноры, Гаргоры, Ольбиона людей, Вардирааля эльфов, Каркада и Гиромореи гномов, Бораргина орков и Тансервилльского союза магов подвергли его остракизму и заключению в отдаленном замке Благгор, где земля так же близка к небу, как правда к истине. Его назвали Йоммарт — проклятым — с тех пор Мэйрабэль не всходила из-за горизонта, озаряя день. Я этого уже не увидел, я скорее почувствовал. Как писала книга, все нелюдские расы потеряли жизнь, превратившись в неподвижные тени, и стало много больше зла. Возобновились междоусобные войны, эпидемии болезней, случаи применения темной магии, при этом не то что черной, но, точнее сказать, полной такой злобы и отчаяния, которые тяжело было представить. Их ловили, пытали, казнили… за что? За кровавые посевы, продиктованные ужасным голодом, частенько настигавшим человеческие общества, холодным мором, уносившим семьи и селения, молчанием небес в ответ на молитвы. Вот он был ад, конец мира. Но кто же был так жесток, кто же, кто же… и за что все это пало именно на мои плечи, на мою жизнь?! Ночная звезда еще не перевалила за половину, а я уже понимал вдвое больше, чем на рассвете. Это знание выражалось в ощущении забившегося в угол обезумевшего от боли существа, маленького и нагого перед своей судьбой. По архиву полуслышно пробежала кошка. Я еще не видел кошек в этом мире. Выйдя из-за полок в проход, я неотрывно наблюдал за ней, она была похожа на это существо. Я ощущал себя будто под водой в тот миг. Заметив мой взгляд, кошка обернулась. В ее глазах был тот самый, первобытный ужас, который я испытал в остатках хижины летописца, прикоснувшись к его недописанной книге. У этого ужаса было лицо, точнее, что-то, на него похожее: человеческий череп с отметинами от топора в виде креста. Я долго копался в своих мыслях, прежде чем понять, что это означает, бегом поднимаясь из глубины замка наверх. Топором накрест разрубают лицо, когда приносят в жертву, а это значит, что люди задабривали долину. Сами. *** Ноги поднимались машинально, а в голове стоял жаркий густой туман. И в этом тумане плавала александритово-черная башня, потолок комнат которой терялся во тьме. — Какое длинное… время суток. Я вижу твоими глазами, не удивляйся, — дал он ответ на мой невысказанный вопрос. Забрало делало звуки его голоса трубными и глухими. — Кто самый жестокий из злящихся в этом мире, о, Разрушитель? — Тот, кому не свойственно сострадание. Или уже, или…еще. Боги, Боги, не покинули ли вы этот несчастный смертный мир?! Ребенок — не может быть ничего злее в час отчаяния… хотя… — Матери тоже бывают очень жестоки. Я предложил бы тебе такую версию: детей приносили в жертву какому-то религиозному явлению, но кто-то из родителей не согласился со жребием, выпавшим на их дитя. И некромантия, и бешеная злоба, и твари из Бежьего Дола. — Как же ты прав, хоть и являешься чудовищем, — только сейчас я начал замечать, что мои губы не движутся, когда я говорю в этом заколдованном месте. — Я тоже производил дитя от собственной плоти и крови. Что же касается богов, то они действительно оставили клочок суши, названной Лианеей Трерианны и вообще весь мир. Боги мертвы, Элтарион. Казалось, холодный пот выступил в ту секунду на моем теле. — Мертвы? — же переспросил я с ожесточением. — Твой отец виной тому. Король Рагнар играл в запрещенную игру с теми, кто будет помогущественнее и Эораса, и Гвиндараны, и Тарсиса (прим. бог-громовержец, богиня плодородия и бог звездного сияния). Он не устоял, не уничтожил созданный им с их помощью алмаз, погубил мир, в котором жил, обрек себя на вечное бегство. Гордишься ли ты таким отцом? А главное, такой вещицы, как Буря Тьмы нет даже у небожителей. Люди и те, кто от них отошел, всегда обладали пороками, но боги были рождены для иного, для беспристрастия, ведь только так можно быть лучшим царем. И отец твой, да будет ведомо тебе, славный в веках и устах принц, пробудил в богах самое страшное из чувств, которые только можно выдумать: они познали зависть! — к концу своей тирады он почти кричал. — Они начали желать богатств и славы ближних, ревновать, топить в кровавых банях смертные миры! Могущи были боги - да девственны зла - дали им искушение - и нет их больше. — Но ты же тоже бог, о, Разрушитель. — Я лишь плод мести богов. Я — все, что от них осталось, один из жалких ошметков их величия. Я рожден в бегстве, в ненависти: на месте небесного царства теперь обожженное пепелище, и один прах владык витает над ним! - его голос был торжественен и громовым эхом отдавался от невидимого во тьме потолка. Я бежал. Во мне не было и мысли, кроме ужаса, древнего, поглощающего ужаса. Полусознательно, вылетев в полосу света, я еще видел его покрытое воронёным металлом лицо. В прорезях шлема метались огоньки голубого пламени. В гостевой было пусто, по крайней мере так казалось. Только лёгкий шорох достигал слуха, как будто ветер колыхал шторы. На стене было тесно, но пока спокойно. Темно-рыжий свет Радданы плескался по стенам, как яркая лента. Люди стояли в густом прохладном воздухе, словно оглушенные, и не смотрели вниз. Консилиум заседал. Час назад к ним спустился Эскамеллион и сказал, что боги услышат их. "Они мертвы" - стукнуло в висках. Маги смотрели на меня с детской надеждой, которую редко можно увидеть на лицах взрослых людей: так страх сломил их гордость. - Легенда, легенда - задумавшись о чем-то далеком и мучительном, говорил юный король, бродящий по бою башни, - сказка, знакомая с колыбели... стала страшной явью. Что будет? Что?.. Смерть. Правители Эвалора долгие столетия платили кровью за свою землю. У него нет братьев, поэтому он, наследуя меч победителей зла, Наррар Хельнар, обречен. Нет у него и сыновей, готовых взять тяжкое бремя на свои плечи. Он обречен. И все же... маленькие, едва заметные искорки мелькали в его глазах, когда я рассказал ему свои мысли о некромантии. Огонь... всеочищающая сила, да где только его достать... Город был в осаде значительно дольше, чем можно было предполагать, и запасы горючего медленно, но неуклонно двигались к концу. Надвигалась осень, и скоро должен был выпасть снег. Снег... Неблагосклонна судьба. А в глазах у меня стояла она, Арвария, спящая на разметавшемся покрывале, ее белая кожа, сливающаяся с шелковой тканью, ее бездонные зеленые глаза. Как я могу потерпеть ее... с другим?! Ведь я, сам того не понимая, возможно, считал ее своею, своею... полностью. Она была еще совсем крошечным комочком, нелепо качающим острыми ушками, а я уже знал. Так бережно хранил... Что он хотел сказать?! Он? Он... странный, чужой человек с огненными глазами, где он? Не с ней ли сейчас... Не с ней ли... - ход мыслей прекратила струйка запаха, густого и сладкого. Над лесом поднимался дым, но не от костра, а иной, и ветер нёс тяжёлый аромат. Он размазывался по губам приторной пленкой. Время бежало для меня так медленно, что я отличал движение чешуек на голове василиска, который вырвался из толпы зверья и побежал по освещенному ночным светилом пространству. Дым накрыл город светлой вуалью, и единым движением умертвия бросились на стену, цепляясь и карабкаясь вверх. Со стены полилась вязкая жидкость, под тяжестью которой они сползали, но новые и новые создавали гору, по которой бежали следующие. В лесу показалось слабое лимонное свечение. Оно неторопливо приближалось, освещая дополнительно полчища чудовищ, бегущих вверх. Я не помню, что происходило среди людей на стене. Перед моими глазами в бредовом пылу стоял воин в черных доспехах. - Огонь всеочищающий, огонь всеядный! - гремел он, - кровь во крови моей! Из леса, опираясь на тяжёлый посох, распространявший этот свет, вышло подобие человека, все еще обтянутое кожей и одетое тканью. Когда-то, наверное, он был красивым- но останки лица, и так повреждённые временем, были изуродованы крестообразным разрубом.