За что отбирают зрение

Время будто остановилось. Демон простер руки вперед и в тот же миг, в ту же ослепительную вечность, вспыхнуло пламя внутри меня. Обжигающе-белая волна прошла по телу и вырвалась, словно кровь из смертельной раны, и, мутя зрение, пошла вниз. И вверх взвились языки пламени, но не белые, а голубые, как в глазах Разрушителя. Что-то большое поднялось над лесом, затмевая лунный свет, две волны соединились и лес зашелся пожаром. Мертвый некромант шел вверх, не поддаваясь пламени. Его посох сиял цветом накаленного железа. На него опустилась черная крылатая тень - и один из подобных созданиям в башне из черного камня схватил и порвал на куски полуистлевшую оболочку вождя мертвых. Осквернённый череп покатился по камням. Но посох сиял и двигался, будто невидимый путник опирался на него. Чудовище в то же время издало оглушительный рев ярости и взмыло над городом и извергло еще одну струю пламени в направлении горящего леса и тени, медленно движущейся по выжженной земле. Кости и туши поглотило оно, а светящаяся полоса неведомого металла все двигалась и двигалась к стене, и, достигнув ее, прошла насквозь, как будто ее не существовало. Раздались крики. Наверх поднялся Тирлариэн. Он поднял голову, услышав стальной шорох крыльев. Его глаза стремительно расширялись, с лица сползала решительность. Он стоял, будто прикованный к месту, и словно заведённый на дне моих глаз расхаживал черный воин. Я тоже, запрокинув голову, стеклянными глазами смотрел на темно-терракотового монстра, парящего в облаках, когда внизу, под башней, раздался оглушительный треск. Громко и высоко закричала женщина. Дракон в небесах сложил крылья и камнем упал вниз. Этаж в основании башни полыхнул огнем, и я увидел, как будто стены были прозрачными, светящийся жезл, встретившийся с пламенем. Не то дерево, не то металл из лимонного превратился в голубой, затем разлетевшись роем осколков. И, с секундной задержкой, послышался еще один оглушительный хлопок, но уже с противоположной стороны крепости. Лишившись опоры, башня пошатнулась, накренилась и, словно уставший человек, вздохнув, упала. Чудовище исчезло. Осталась только груда камней и догорающий лес. Я как будто вернулся в себя и снова стал видеть с уровня своих глаз. Не было ни огня, ни монстров, ни зомби: ничего. Был Эскамеллион. Но больше меня поразило в тот миг другое: когда я повернулся в сторону, еще недавно бывшую лесом, я увидел женщину. Она шла по золе и полуобгоревшим трупам василисков, в черном платье с алым шлейфом. На плече у нее небрежно покоился длинный обоюдоострый бердыш. Она как будто гуляла по залитой солнцем весенней аллее со сложенным зонтом - не хватало только ажурных перил, как в садах, построенных Вардой над водами Гариона. С другой стороны был ад. И в аду был он, ржаво-рыжий, блестящий, затянутый в чешуйчатую кольчугу, хлопая крыльями среди разрушенных зданий. Чудовище схватило ужасающими лапами крупный кусок башни и взлетело ввысь. Он рухнул неподалеку с чавкающим звуком и распался на две половины. Крылатая бестия опустилась и снова обхватила ещё один кусок павшего укрепления. Потом чудовище тяжело опустилось, подернулось дымкой, сжалось и стало охотником. Охотник опустился на колени у основания башни и камни сами стали расступаться перед ним. ... Они повисли в воздухе вслед за его жестом. Эскамеллион прошел несколько шагов, перевернул сапогом труп. На солнце блеснуло золото. Под собственными телохранителями лежал юный король. Он был еще жив. - Говори, - хрипло и страшно, незнакомо проговорил он, отбивая окованным мыском в сторону ещё одно тело. Тирлариэн издал тихий и неуловимый звук. - Говори, - более мягко повторил тот, который ещё недавно был чудовищем, сверкая янтаревыми глазами. Но ветер вдруг тронул его рыжие, похожие как никогда на пламя, волосы. В проломе появилась женщина с копьем, перекинутым через плечо как зонт. Король из последних сил поднялся и когда я опустился рядом, не так тихо, как ожидаешь от человека с пробитыми лёгкими, произнес коченеющими губами одно только слово:"Агиоминэ". Это значит "Вина искуплена" на языке деревьев и трав. Женщина в проломе кивнула, развернулась и направилась вон из крепости. Только красный шлейф ещё долго тянулся за ней. Тирлариэн обмяк на своем ужасном ложе. Его лицо медленно покрывала синяя бледность смерти. Эскамеллион, точно очнувшись от сна, но не выйдя из него полностью, наступил ему на грудь и перевернул следующее тело. Снова раздался едва слышный звук - но за его спиной. Охотник едва уловимо повернулся на него и отпустил камни. Они, разлетаясь, падали везде, кроме одного круга, куда он направился медленными сомнамбулическими шагами. На сей раз он не пожалел рук, чтобы поднять из грязи и пыли, из-под чьих-то раздавленных тел измятую белую ткань. За ней протянулась тонкая рука, которая искала за что ухватиться в пустоте. Я присоединился к нему, чтобы достать из этой будущей могилы... мою сестру. Пелена ошеломленности будто спала в этот момент. Наставив пику ему в лицо, из толпы осторожно вышел капитан городской стражи. Он нервно передернул свое оружие и, стараясь не упускать из виду огненные глаза Эскамеллиона, заговорил. Из-за его спины неуверенно выглядывали другие пикинеры. — Маги, они, того, люди, с которыми стоит считаться, но вы, добрые… господа, — стражник поежился, — пошли бы подальше, нам, знаете, жить хочется, и короля над нами нет. - Уходи, - вот было первое, что я сказал Эскамеллиону, - и не подходи к ней, даже не попадайся на глаза, - я коснулся серого, словно туман, меча, который неведомым образом еще держался на подвязках за моей спиной. Он рассеянно посмотрел на вытоптанную траву, развалины и их жертв. Внезапно он просветлел. — Помни меня! — он выставил вперед руку, будто защищаясь. — Ибо я не хотел… Меня сбило с ног ветром, засвистевшим от взмахов его огромных крыльев. — Мы еще встретимся… и братьями нам более не быть — грустно подумал я. *** - Я вынужден оставить тебя и продолжить свой путь один. Она не ответила. Прошло уже несколько дней и Арварии становилось лучше. Но она не вставала с постели и едва разговаривала. Ее глаза выражали большую часть ее эмоций, и теперь они смотрели на меня таинственно и заинтригованно. - Нереидэ ответит, как добраться до замка и... и все закончится, весь ужас, все несчастья. На этом острие - я посмотрел снова, сам себе не веря, на реликвию, извлеченную из пирамиды. Я вышел от нее почти счастливым, овеянный цветочным ветром и опыленный медом ее прикосновений. Но этому счастью был лишь миг. *** Сборы не были долгими - и на рассвете Радданы я выехал верхом за крепость, на север. Начиналась ветреная пора, и пахло снегом. Творец создал горы, моря, леса, и тварей, живущих на них — и молчаливых хранителей, чтобы они ухаживали за его мирами. И все было так ладно и хорошо в них, что ему стало скучно. Тогда, гласила легенда, он сотворил себе подругу и назвал ее именем Меиди. Она была под стать Творцу, бесплотным духом летая над мирами. Он сделал ее могущественной своей королевой, и она творила сама разные новые вещи: придумала души для всего, что двигалось в его мирах: для солнц и звезд, для земель, для рек, для ветров. И никто не знает почему, но они в этом творении разругались и тут обнаружилось, что Меиди сильнее своего содателя — и она загнала его в мир, сделанный из хрустального шара и не дает ему выйти и по сей день. Оставшись свободной, богиня тоже заскучала — и приняла плотскую форму, которой придерживается до сих пор — гигантской полуженщины-полузмеи с четырьмя руками и жабрами под грудью. Освоившись в своем теле, она создала разумных существ по собственному подобию — так, наверное, выглядел и сам Творец — на кого же ей было равняться? Они жили в море, но и море надоело Меиди, которую ее первые дети нарекли Нереидэ — создательницей. Она послала часть своего народа на сушу, дав им быстрые, сильные ноги, которые позволили им легко передвигаться по земле. Это были первые люди. Они стали называть народ Меиди тоже Нереидэ, уважая их старшинство. Люди разошлись по абсолютно разным землям и со временем изменились — кто-то стал видеть и слышать словно дикий кот в лесу, они научились понимать язык деревьев. Они назвались эльфами. Чья-то кожа побелела как мел от житья в гротах, и они стали подобны своим соседям — летучим мышам. Им имя стало Жахти, охотящиеся. Кто-то стал сер от испарений вулканов и отрастил крылья, чтобы передвигаться в их облаках — то стали ванаты, самые близкие родственники Нереидэ. Говорят, один из них, молодой и смелый, пролетал над морем Пирса и решил окунуться в воду, чтобы отдохнуть. Он нырнул в морские пучины, и увидел Меиди в свите, пирующую под водой. Она заметила его тоже и пригласила к столу, и почествовала гостя, посадив его по левую руку от себя. Юноше очень понравилось не только обращение богини, но и само подводное цаство, и, когда пришла пора расходиться, он попросил Меиди остаться в ее дивном мире. У него отрос хвост, он смог дышать под водой и остался с нею — она взяла его в мужья. От него богиня родила дочь, Тирнуандотт. Она стала управлять громами и бедствиями, веселясь. Тирнуандотт по настоянию отца вернулась к его народу и рассказала о его судьбе. Выйдя на берег, она начала сотрясать и землю, узнав о ее неизменности. Ванаты склонились перед ней, и сам их царь встал на колени и умолял ее остаться с ними и сделать их подобными нерейдэ, приближенными Меиди. Она приняла приглашение и вновь смешала божественную кровь: свет увидели Раддана и Оэйтар. Ведомое первой светило замедленно заваливалось за горизонт. Тускло-рыжий свет разливался по небу, концентрируясь у сияющего круга, и падал в водопад времени, поглощаемых тьмой. Я ехал всю ночь, которую теперь называли днем. Слева от меня догорал лесной пожар и несло дымом от выжженной земли. По правую руку в отдалении не прерывались соломенно-зеленые луга, когда-то бывшие полями и некогда колосившимися ультрамариновыми колосьями и белыми початками. Когда начали опускаться сумерки, я увидел большой дом, стоявший на краю поля. В нем было сыро и пусто. Прохладный воздух тянул из щелей в подвале и свистел в выбитых окнах. Дом был оставлен около пятидесяти лет назад. Когда-то здесь был хутор, веселый и шумный, жила большая кресьянская семья — рассказали мне доски. Потом был голод. Потом тьма. Я уже думал, где найти укромное место и устроиться на ночлег — демоны дорог страшны, но еще страшнее темнота, в которой ничего не ясно. В которой живой враг, враг неизвестный. Но мое внимание привлекла грязная тряпка, лежавшая в углу у порога, принятая мной сначала за ветхий коврик, смятый когда-то ногой мародера. Я поднял его и рассмотрел — точь в точь эта тряпочка была похожа на те, которые я находил в опустошенных деревнях. Она пахла сыростью и разложением. Следуя наитию, я поднял крышку подпола и… не поверил своим глазам. Внизу, заваленное свежей едва высохшей травой, было гнездо. Оно было большое для куницы, маленькое для барса — примерно размером с человека, лежащего на спине. Вокруг лежбища были разложены засохшие и выцветшие полевые цветы. С холодным потом на лице я, сопротивляясь остолбенению, закрыл страшное отверстие и, не отрывая взгляда от нее, медленно отошел к порогу, затем, быстро повернувшись, вышел во двор, запрыгнул в седло и галопом пустился прочь. Меня долго не оставляло ощущение, что в спину мне упираются желтые мутные глаза и слышится тоненький голосок бестии. Удивительно, что ее не было в логове в столь поздний для ночных духов час. Что ж, каких только книжек не вспомнишь в нынешние времена. Когда светило начало закатываться, я, начиная чувствовать, как свежеет воздух, остановился. Эвалор маячил вдали едва заметной точкой на фоне поспешно чернеющего неба. Вокруг раскинулся желтеющий луг, изборожденный редкими перелесками. На опушке одного из них была широкая, с трех сторон окруженная деревьями поляна. Здесь, всего чуть севернее столицы Королевства Дня, леса еще составляли дубы и ивы, а не ели и сосны. С исчезновением Радданы стало темно, но ночную тьму вокруг меня разгоняло рыжее пламя и делало его уютным. Я сидел, откинувшись назад, на засыхающей траве, смотря в огонь. В его сполохах мне чудились янтарные глаза Эскамеллиона. Я вспоминал наше знакомство, нашу дружбу, закрепленную обоюдоострой стальной полосой, которую я держал на коленях. Я в сердцах сказал ему, что убью его, как только увижу… Блажь. Он ушел скорее потому, что не желал ни мне, ни кому-либо еще зла — не из страха, ведь стоило ему только перекинуться снова в чудовище, и сгорел бы весь город. Вспоминал я и о том, как он смеялся с Арварией, рассказывая ей разные истории. И ядовитое чувство ворочалось в моей душе, потому что ей было хорошо без меня. Она считанные разы заговаривала со мной и не пыталась отвязаться, чтобы снова остаться с ним. Каждый раз, оставляя их вместе одних, я давил желание сказать ей об этом, сказать, что я ее старший брат, и я должен распоряжаться ее свободой. Почему я не сказал ей этого… С другой стороны, Веенарион носил свое гордое прозвище не за красивые огненные радужки. Он был из жреческого рода, получил неплохое образование, и был воином по крови. Не раз, расходясь на топкой земле или безжизненном белесом песке, мы скрещивали оружие — ни разу его кинжал, расписанный красноватой медной краской, не падал на землю, и ни единожды я не приставлял оружия к его горлу. Он был, несомненно, шпионом королей-полуэльфов, иначе зачем бы он выкрал из храма Лиинни Золотого Сокола, и собирался скрываться от воинов ордена Плюща не где-нибудь, а в царственном Эвалоре? Незавидная участь для знатного человека. Была какая-то тень, которая лежала на нем. Теперь я знал ее облик: кровь оборотня. В себе он был чудовищем, поэтому каждый, кто знал об этом, не желал брать на себя ответственность за то, что он может натворить, живя среди людей — а в бесконечных рейдах по лесам в поисках зверя или спешных разведывательных поручениях он никому бы не смог причинить нечаянного вреда. Почему я не предостерег Арварию от его общества… Наверное, потому что слишком любил. Я будто всю жизнь готовился к тому, что сейчас должен был исполнить — король Рагнар будто предчувствовал, что он будет править далеко не вечно, несмотря на эльфийское бессмертие. И меня он заставил стать своим продолжателем еще задолго до падения Мэйрабэлл. Я участвовал во многих делах Лианнеи, отправлялся в путешествия к престолам королевств, изучал их как то, что должен был считать своим. Видя, как иссушили мою мать, в былом прекрасную как весна, вкупе наука и церемонии, как ее глаза год за годом теряли выражение, сохраняя лишь отпечаток времени, усталость и желание отправиться в бесконечное путешествие к навеки погребенной родине, я не хотел для Арварии своей участи. И я добился, чтобы она росла как садовый цветок, ласково питаемая, легкая и беззаботная, созданная не для того, чтобы править — для того, чтобы ей любовались. Я никогда не думал, что однажды не смогу ее защитить, ведь старость для меня волей крови отодвинута на многие века и, может быть, тысячелетия — и я лелеял в себе недоброе желание вырастить этот цветок для себя одного, ведь я один стоял между ней и миром, между ней и тяготами публичной жизни и перепетиями власти. Я не успел соединить себя с одной из принцесс Вардирааля — долгая жизнь дает возможность ждать и думать, и не торопиться, едва перешагнув двадцатилетний порог, сочетаться браком и спешно производить на свет наследников, как это вынуждены были делать смертные цари. Она ждала меня как возлюбленная, когда я уезжал. Я вплетал ей цветы в косы и отбирал у книжников ветхие тома исторических летописей, пестрящих картинами древних легенд: богами, героями, храбрыми воинами и прекрасными принцессами, которые преданно ждали их в высоких каменных замках, развалины которых еще устремляли в небо свои полуобрушенные стены. По человеческим меркам Арвария годилась мне в дочери, и я воспитывал ее как дочь, усерднее отца и матери. Но только сейчас я увидел, что она уже выросла, сначала забыв то, что соединяло нас. И я давил в себе мысль, которую я так долго укреплял в глубине своей души: желание навсегда оставить ее себе. Только в моей голове не могло уложиться то подобное цветку дитя, перед которым я благоговел, и полная жизни женщина, от которой расходятся звездными лучами ее флюиды, как один человек. Мне не хотелось терять ту Арварию, которая была для меня святой невинностью, которой я был защитник, и само наличие человека, который мог отнять ее у меня, раздражало меня до дрожи. И все же… у моих снов, когда в них не властвовал мрачный зал с теряющимися во тьме сводами, были сапфирово-синие глаза. Мои бредовые видения под промозглыми небесами Ниры преследовали меня еще до того, как я вновь вступил на землю Трерианны: она ходила по улицам, шурша пышным платьем. Я один видел ее — она заходила в дома и выходила, сопровождаемая едва заметными тенями. Когда я хотел присоединиться к ним — она обычно проводила взглядом мимо меня, как будто по пустому месту. Но я знал — она замечала, потому что иногда ее синие глаза упирались прямо в меня. Она была худа, нездорово бледна, высока — но все же красива: у нее были тонкие черты лица, усиленные сухим сложением — длинный прямой нос, похожий по форме на наносник шлема, расчеркивавший ее овальное лицо пополам, делал ее похожей на древнюю статую, подобную тем, которые стоят в святилищах заморских народов. Длинные пепельные волосы то соломой рассыпались по ее пусть широким, но женским плечам, то создавали сложную перепутанную скульптуру на ее голове. И еще… ее глаза были полны мысли, а не бездны. В них тлели искорки разума, не искорененные монотонной работой — внутри этого страшного образа жила живая душа. Полевое разнотравье легко колыхалось ветром. Это колыхание напоминало чьи-то легкие шаги и треск волочимой по траве ткани. Человек ничего бы не понял и, совершив оберегающий ритуал, заснул бы — но мои глаза видели в ночи, а уши различали голоса трав и деревьев от звука шагов. Легкая дрожь пробежала по моему телу, когда я вслушался в шелест поля и вгляделся в ночную мглу: языки костра скудно освещали поляну, показывая движение на ее краю, а мои собственные глаза говорили, что в нескольких саженях от меня идет существо, похожее на человека, со светящимися фосфорическим светом глазами. Обычному глазу оно было бы невидимо — от движущейся фигуры расходились волны магической силы, поэтому я мог не сомневаться, что передо мной могущественный дух. — Ночь холодна и темна, и духи властвуют в ней, а не живущие. Сядь со мной, о, небесный гость, согрейся у пламени, раздели со мной житное, поведай мне, как долог был твой путь! — формула древнего обычая, полагавшего ночь священной порой, в которой право гостеприимства становится залогом неприкосновенности пригласившего, сработало и днем. Фигура повернула ко мне свои сияющие очи и вошла в круг, осещенный огнем костра. Свечение исчезло, а из мрака выступила она, хозяйка смерти, в том платье, в котором я видел ее у стен Эвалора. Она церемониально поклонилась и села, и подставила свои тонкие бело-землистые пальцы пламени в знак того, что принимает приглашение.