За что отбирают зрение

— Долог мой путь от стен высокого Эвалора, что ныне рассечен пополам огненным бичом, до южного леса у каменных гор, где красной краской мажут лица и славят алого бога-дерево, проводить в Серые Поля воинов, что погибли, защищая свои земли от буйного набега. Она смотрела в костер, голос у нее был словно у статуи — тяжелый и хриплый, не имеющий ни эмоций, ни интонаций. Она говорила будто нехотя, подчиняясь давно надоевшей формуле, первой и обязательной при общении с теми, кто вхож на небеса. — Ты долго шла, почитая павших в бою и принося им покой в ожидании Последнего Боя, о, вышняя. Раздели мой кров, мой хлеб, — я протянул ей обеими руками серебряную флягу. Она взяла ее одной рукой и, посмотрев на меня всего мгновение и быстро отведя взгляд обратно в огонь, подчиняясь обычаю, устало почала ее и вернула. Формула была закончена. Мы некоторое время молча смотрели на языки пламени, лизавшие сухие ветки. Отражаясь в ее глазах, они казались багряными, словно последние лучи Радданы, вырывающиеся из-за горизонта. — Что печалит тебя, почему ты смотришь в один огонь? Холод ли осени мучает тебя? Она перевела взгляд на меня. В нем было удивление и мороз, который был гораздо сильнее, чем осенние заморозки. — Холод мне, как посланнице небес, неведом, — зазвучал, перебивая голос листвы, ее отрывистый голос, — а в огонь я смотрю, потому что мне тошно видеть существ из крови и плоти. Каждый раз, как Раддана проходит круг над землями, я принимаю последние вздохи живых, отнимаю их души от бренных тел и отвожу к берегу Леты, где Лотт сажает их в лодью, чтобы они переправились в Серые Поля. Кто-то из них умоляет о жизни, кто-то угрожает, кто-то смиряется, редкие встречают меня как старого знакомого. Но все они едины в том, что ждут от меня милости. Ты первый, кто сам оказал бы мне милость, хоть я не по твою душу. — В Нире, о, водительница мертвых, я много раз видел, как ты забирала их. И я видел в твоих глазах живой ум, когда ты останавливала на мне свой взгляд. Сколько раз я хотел к тебе присоединиться — столько я видел в твоих глазах отказ. — Я помню тебя. По роду меня зовут Дираттэ Биэллизабэт, дочь Кэрис и Наэрталава, смертные именуют меня Хель-га. Можешь называть меня моим именем. — Дираттэ… кто была твоя мать? Кэрис звалась последняя королева Арвалора, погубившая древнюю столицу будущего Королевства Дня, могущественная волшебница, вызвавшая гнев богов тем, что толковала Пресказание Ветров, невесть как от эльвийской царицы-полукровки Итлиины, матери моего деда Ромахтанина Ургандхан, попавшее сюда и дошедшее до наших дней. Пусть книга с ее пометками и погибла вместе с Арвалором, но все же некоторые сведения от выживших после набега диких племен и разрушения города могучим джинном, призванным королевой, остались: полторы тысячи лет назад один маг написал о том, что Кэрис заговорила о Разрушителе, и предсказала его скорый приход, и повелела изгонять его из земель, чтобы он скитался в темноте. — Королева Кэрис, дочь Савайена, создателя драконов, что в вашей земле называются оборотнями и летучими змеями, — прозвучал медью ответ, — она не смогла вернуться в мир Творца, поэтому Савайен, вождь того народа, поссорился с Предвечным и Предвечный изгнал его. Желая отомстить, он создал самых совершенных убийц в Мире, но они почему-то стали смешиваться с людьми и с богами, а не терзать их. — Как ты знаешь это, если ты живешь не в землях? — Я живу над землями. И меня мой мир не принял обратно, и была вземлях, забирая жизни от прикосновения. Мне было темно, пока не встретила того, кто теперь зовется Лотт, а раньше был Дакастетионом, князем города Тиарна, что вне миров. Он согласился проводить меня в Мельхиор, потому что он был героем из знатного рода. Увидев не заданный еще вопрос, она продолжила: — Врата Мельхиора по ту пору охраняли лишь Хор, некогда бывший богом сверкающего оружия, Кэрис, принявшая имя Хэлена, и ее новый муж, принявший имя Тант, а ранее бывший Кэладином из рода черного дракона. Все мы заняты тем, что проводим героев в Серые Поля: я умерших от оружия, моя мать — убитых болезнью, Тант — тех, кто ушел от старости. Лотт перевозит их по Реке Времени в Мельхиор. Тех, кто имеет божественную кровь или великих героев, он проводит через Серые ворота и дает им заснуть на сером вереске. Остальных он сбрасывает в центре реки, отправляя их в новую жизнь, предавая забвению их память. Мы сильны — но не вольны в его стенах, ведь Судьба запрещает нам влиять на мир живых. Могущества нашего хватает лишь на героев, которых она охраняет, и которых мы должны спасать, если они попадают в беду, не исполнив Ее волю. Таких, как ты, о, принц исчезнувшего народа. — Скажи мне, — я молитвенно сложил руки, — не говорила ли тебе Кэрис о Разрушителе? — Она проклинает себя за то, что посмела дорисовывать намеченную Судьбой карту. Она его мать, принц Элтарион. Но что тебе о нем? Он пленен, лишен тела, и ничего не сможет сотворить до конца времен. — Он пленен, но его ум блуждает… — я поднял глаза вверх, к черному небу, — и он хочет освободиться. — Он говорит с тобой во снах. Что ж, тебе выпало и искушение, и счастье: он силен, но не давай ему вырваться, ведь иначе он может так раскачать Великие Весы, что рухнут небеса, и все погрузится во мрак. Она снова стала смотреть в огонь. — Он твой единоутробный брат, и ты ненавидишь его? — Мне жаль его. Но он не человек, не бог — он чудовище. Он самое страшное из чудовищ, и в его душе царствует хаос. Кэрис пожалела его, накрыла личиной и оставила в деревне магов, где сейчас Браввор. Когда юноша вырос, он отправился странствовать как боевой маг. Он слыл самым сильным из них, поскольку в его жилах текла небесная кровь, поэтому, когда вблизи Каменных гор появился демон, опустошив всю окрестную местность, то именно его наняли, чтобы усмирить его. И он победил его. Но демон сорвал с него его маску и отправил в другой мир — так родился Серый Страж, что исцеляет от безумия. А он стал воевать в новой земле, и в нем начала пробуждаться сила. Он начал буйствовать и разрушать мир — сейчас та земля лежит в руинах. Один маг того мира пожертвовал своей жизнью ради того, чтобы заточить его — он сам пришел к Разрушителю и сражался с ним - а когда почувствовал, что не сможет победить, поднял библиотечную башню, в которой они были, и устремил ее в Реку времени. Она ударила в берег, и застряла в одном из пустынных мирков. Тело его превратилось в камень, а дух стал заключенным этой вечной тюрьмы. — Ты отвечаешь мне, потому что обычай обязывает тебя отвечать. Но хоть раз тебе приходилось задавать человеку вопрос за это время? — Ты первый, принц Эльвии, кто связал меня этим ритуалом. — Я освобождаю тебя от его долга по доброй воле. Скажи мне теперь, когда ты свободна, счастлива ли ты своим уделом? — Боги не выбирают удела. — В тебе нет крови богов. Она молча подняла с земли сосуд, подняв его как церемониальную чашу, и, едва коснувшись, протянула мне. Вместо вина в нем была мутная ледяная вода. — Я могла бы превратить воду в камень, — бросила она, спешно поднимаясь и исчезая в ночной мгле, — кровь также не выбирает удела. *** — Я не смогу избавиться от своего бремени, даже если буду хотеть. Ты хочешь от меня правды, выцарапать из меня все, что я могу сказать — так слушай, принц: я ненавижу под час свою участь из-за таких, как ты. Вам хочется заставить меня убивать по вашей указке, магам, которые боятся взять меч в руки. Но судьба не дает мне возможности сопротивляться — или быть человеком. Проще не судить — она гордо подняла голову — о том, чего изменить не можешь. — Я взял меч в руки, и я не прошу тебя убивать. У меня нет врагов кроме того, что Судьба велит мне победить своими руками. — Так для чего же ты спрашиваешь меня?! — Чтобы увериться в том, что мы находимся в одной лодке с подгнившим дном. Что мы оба должны жить чужой жизнью, успокаивая себя ее величием. Что ты такая же как я, а не сила, не рок, не неизбежность. Что в тебе действительно есть душа, и что я могу заручиться с тобой… — Чем? Ты забываешь, о, Элтарион, что я есть Смерть, — она выдвинула засверкавший в огне костра меч из ножен и с лязгом загнала его обратно. — Порукой. Ведь ты нескоро придешь по мою душу, и тебе не нужны ни царства, ни голова дракона — тобою тоже играет Судьба. Я спрашивал у тебя о тебе не потому что мне что-то от тебя нужно, а чтобы узнать тебя. И я узнал в тебе… Она смотрела теперь мне в глаза. В пляске костра ее лицо стало похожим на камень. За одно мгновение она обнажила слюдянистый бликующий клинок и, словно кошка, обошла кругом и приблизилась на его длину. Потом опустила меч. — Не боишься… — низко и хрипло голосом хищного зверя прозвучало в тишине. Я стоял безоружный, спокойно подставив ей грудь и не имея ни одной из те мыслей, которые она ждала услышать в моей голове. Она не могла пойти дальше. С лязгом во второй раз древнее оружие влетело в ножны. — Кто сделал тебе меч, водительница мертвых? — Хор. Он сплавил его из песка Реки Времени, — она опустила руки. — Говорят, один воин сражался с тобой и победил его… — Он выиграл у меня в кости свою жизнь. Я не взяла его сразу, потому что он, как ты, не боялся. Доблесть ценна. Она все еще смотрела мне в глаза. И не сопротивлялась, когда я, преодолев разделявшие нас два шага, заставил ее сесть. — Никто… — звук ее голоса взлетел и исчез. Тонкие губы сложились в напряженную гримасу. Она смотрела в огонь. Из глубины ее сапфировых глаз выкатились две тяжелые слезы и покатились, пробивая себе огненные дорожки вниз. Она медленно закрыла глаза и открыла их снова. На мокрых ресницах отразилась радуга. — Ты человек… — а говоришь со мной так, как будто это я здесь смертная, а ты бог-творец. Ты… Ее сапфировые глаза были широко открыты. В них открывалась синяя бездна, со дна которой поднялось нечто узнаваемое и человеческое. Я коснулся ее лица. У нее была теплая, живая кожа. Она не отрывала взгляда от моей руки. Не знаю, что толкнуло меня тогда, что сжало тянущей вязкой болью грудь — я прижал ее к ней лицом, вплел руки в ее соломой раскатившиеся по плечам волосы, от которых слезились глаза, чтобы чувствовать ее дыхание. Живое, не потустороннее, и невероятное этим. И, может быть, судьба была далеко на небесах и безразлична, ведь я не знаю, как иначе объяснить то, что было дальше. Ведь так и осталось тайным, кто же первый провел рукой по натянутой ткани, кто первый жадно и мокро коснулся губами кожи, и кто, почувствовав в холодной скользкой ночи убыстряющееся биение сердца, первым вздохнул глубоко и громко, бесполезно пытаясь пустить внутрь прелую осеннюю прохладу. *** [А это поедет в дальше, там нужнее] На рассвете она не исчезла, подобно западному ветру. Неведомо откуда появился серый конь в яблоках с черными, как ночь, глазами — и она легко запрыгнула в древнее изукрашенное седло. Мы делали, наверное, по двадцати лиг в светлое время суток благодаря выводящим самым коротким путем тропам. указанным растениями, и пейзажи вокруг стремительно сменял друг друга. Несколько раз мы даже видели где-о вдали обжитые людьми поселения, но чаще встречались места давно покинутые и забытые. Когда же опускалась тьма и двигаться дальше становилось тяжело, мы зажигали огонь и жадно глотали данную нам свободу. Ди была непохожа на всех, кого я знал — тем, что она имела свои понятия о жизни, впитанные ей с молоком — другой мир, неизвестный мне вовсе, приобретал все новые краски, и все яснее мне виделось то, что произошло в небесах по вине огромного аметиста, именуемого Бурей Тьмы. И все страшнее было представлять свою участь — и свое счастье. Мы были счастливы, укрываясь от ветра одним плащом, смеясь, подставляя руки обжигающему пламени, купаясь в лесных озерцах и холодных водах великого Гариона, через который пришлось переправляться по полуразрушенному древнему мосту, который то и дело грозил рассыпаться. Порою я забывал о том, к чему я иду, и засевший в глубине души скользкий страх рассасывался и давал место покою. Но вот — настал час, когда нам нужно было расстаться — Ди должна была под покровом ночи увести души павших в Серые поля, а мне предстояла дорога на остров Ольбион, к Нерейдэ Меиди. это тоже поедет дальше *** На рассвете это показалось мне сном, но, скорее всего, таковым не являлось. Стало ощутимо холоднее, небо стало тяжелее и темнее, все чаще шел моросящий холодный дождь. Чем больше я приближался к темному горному хребту, тем больше я размышлял, почему люди не особенно заселили столь живописную землю: у подножия гор были разнотравные поля, простиравшиеся на мили, огражденные от ветра далеко выдающимися отрогами. Море Пирса было богато янтарем, который, говорят, есть остывшие в воде капли крови легендарной птицы, много сотен лет назад упавшей в воды с пробитой луком Мэйрабэлл грудью. В горах было много долин, в которых без помех росли могучие древние сосны и другие растения, которых в других местах не встретить. Демон опустошил эту землю, и люди больше не вернулись в нее. Только жрецы и маги вернулись в свои резиденции на Ольбионе, отгороженном от материка широким проливом. Этот обломок горного хребта они облюбовали для своих сборищ, потому что недалеко от берегов острова находится столица Нерейдэ, которая выходила к его берегу и говорила с наземными жителями. Пользуясь пустынностью этих мест, где не жили даже кочевники — ни одного дымка не поднималось в воздухе — я оставил большую часть своих вещей в одной из небольших долинок, где под сапогами скрипела хвоя, через которую едва прорастала теперь безжизненная и желтая трава. В последний бессветный день перед тем, как попасть на остров, я не мог заснуть. Я думал о ней. Вернется ли она, божественная, гордая? Или, может быть, я навсегда расстанусь с ней, потому что ей след жить в Серых Полях, где ни солнца, ни ветра, ни любви? *** На расстоянии пары миль от берега я начал слышать неясные звуки — как будто море вздыхало, поднимая глубинные воды. Ближе эти вздохи перешли в крики, как будто земля трескалась и из нее выливался раскаленный камень. Вскоре их стало невозможно слышать — как будто огромная стая крупных птиц поселилась на острове и вовсю праздновала там пир жизни. Город был покинут. Храмы стояли пустые и мрачные. Еще бы, кто бы вытерпел такой вой. Оставив не желающего идти дальше коня у заброшенной резиденции магического союза, я вышел на мол, выдающийся в море. То, что я увидел, сначала удивило, а потом ужаснуло меня. Море отступило, и пирс почти полностью вышел из воды. По правую же сторону от него, распластавшись на сухом сером песке, лежала, раскинув исполинские руки и то свивая, то развивая чешуйчатый хвост, богиня. Из ее огромного рта вырывались тяжелые стоны, которые можно было издалека принять за голос земли или моря. Она не сразу заметила меня, не слыша мой голос в звуке собственного. — Здравствуй, о, герой, — были ее первые разумные слова, когда она повернула ко мне свои черные глаза, окруженные алмазными окружиями, — что ты хочешь?.. — она глубоко вздохнула. — Скажи мне, Великая Мать, где мне искать того, с кем я должен сразиться волею Судьбы? Она нахмурилась и внимательно посмотрела на меня, после чего откинулась обратно на песок и, набрав в гигантскую грудь воздуха, начала говорить: — Ты хочешь убить того, кто выгнал меня из моря, заставив смотреть на то, как мои дети, потеряв волю, стоят недвижно и безжизненно, страдая от жажды, того, кто замахнулся на месть, которая ему не по плечу, потому отомстил не настоящим виновникам… презренного и проклятого… знай, принц, он недалеко, и он копит силы, он насмехается над Судьбой… А живет он не за морем, нет мне нужды переносить тебя через него, живет он с другой стороны гор в черной крепости. Она выбита в скале и окружена полустеной — в его недрах огромные полости, там он таится, сверкая золотой чешуей, подражая своему великому отцу… Чешуя у него из небесного металла… но ее может пронзить клинок его матери. Иди же и найди его, но сперва… принеси мне морской воды. Сама я не в силах двинуться, высохла, ведь магии здесь нынче нет… он унес ее вместе с водами. Принести воду из моря без всякого сосуда действительно не получалось — но зато огромный глиняный сосуд, неизвестно для каких целей стоявший вблизи мола, поддался и с сухим треском оторвался от гальки, в которую успел впечататься дном. Нерейдэ блаженно улыбнулась серыми губами и, свернувшись в чешуйчатый клубок, опрокинула на себя жидкость, и начала кататься в мокром песке. На миг мне показалось,что ее силуэт размывается и исчезает — но в следующий момент все снова прояснилось: с огромного чешуйчатого хвоста слезала кожа, обнажая свежие черные пластины. Внезапно отвлекшись от этого занятия, она оторвала от нее крупный кусок и повесила его на мол перед моими ногами. — Она тверже стали, — было ее пояснение. Затем Меиди вернулась к увлекавшему ее процессу, заставляя песок и гальку шипеть от трения.