Мое доверие под твоими ногами

      И снова самый нелюбимый им момент дня в самом нелюбимом месте, наверное, во всей стране, если не мире — прихожей бывшей квартиры его Серёжи, которую он стабильно навещает каждый день в течение вот уже двух лет. Ведь это место всегда предзнаменовало скорое расставание. Сеченов присел перед дочерью на корточки, взяв ее за свободную от игрушки ладошку.       — Прости, моя звездочка, но папа снова должен уйти.       Грустно, но с пониманием Оля посмотрела на него своими теплыми карими глазами, но таким Серёжиным взглядом, что у альфы привычно заныло в груди. Еще ни разу не было такого, чтобы этот ее взгляд не разбивал ему сердце. Каждый чертов раз.       — Тебе понравилась твоя новая игрушка? — он кивнул на плюшевого зайчика, что был чуть ли не в половину роста Оли, прижимающей подарок к груди. Ее грустная мордашка на миг посветлела, одарив отца столь любимой им улыбкой, и девочка активно закивала головой.       — Вот и славно, — он улыбнулся ей в ответ и нежно отодвинул рукой черную челочку, целуя в лоб. — Я навещу тебя завтра.       — Пока, пап…       Не торопясь уходить, он задержал взгляд на ее лице, будто хотел запомнить его. На него печально смотрела словно бы маленькая кареглазая копия Сергея. Его крошечная птичка в золотой клетке. Он обязательно выпустит ее с запуском «Коллектива 2.0», и тогда уже никто в этой стране не скажет ему слова против. Даже если захочет.       Наконец выпрямившись, он не удержался от того, чтобы напоследок потрепать забавно фыркнувшую, но сразу немного повеселевшую от этого дочку по волосам.       — До завтра, Оленька.       За спиной послышался приглушенный закрывшейся дверью жизнерадостный голос Терешковой: «а теперь пора идти завтракать!». Дмитрий посмотрел на наручные часы. Где-то в два часа должна была прийти Светлана — единственная агентка «Аргентума», которой он доверял достаточно, чтобы просить ее присмотреть за дочерью и не бояться при этом распространения слухов. Сеченов вздохнул, поправил галстук и кивком головы приказал ожидавшей его на лестничной клетке Левой следовать за ним. Начинался новый и, пожалуй, самый важный день как для всего союза, так и для него самого. Если все пройдет удачно, Оле больше не понадобятся никакие няньки, потому что она наконец будет жить со своим отцом.       «А может быть, даже с двумя…» — промелькнула полная надежды мысль, которую на этот раз Дмитрий даже не стал отгонять, позволяя ей осесть приятным теплом между ребрами, потому что как никогда был близок к успеху.

***

      Эта надежда пошла трещинами, когда Серёжа перестал выходить на связь. Дмитрию больше не приходили отчеты о его состоянии. Автоматические отчеты, которые не мог отменить никто, кроме него. За прошедший час Сеченов успел надумать себе всякое, проработать сотню сценариев в голове один страшнее другого и накапать в свою кружку валокордина раза в два больше, чем, пожалуй, следовало. Все эти сценарии были разными, но сходились неизменно в одном — смерти П-3. Сколько же раз за сегодня он костерил себя за то, что вообще послал Сергея на это задание! Он прекрасно понимал, что оно опасно, но не подозревал, насколько. Предприятие 3826, его детище, теперь буквально одна большая братская могила для тысяч непревзойденных умов СССР. Конечно, возможности «Коллектива» частично нивелируют нанесенный научному сообществу ущерб, дав всем гражданам страны доступ к колоссальной базе самых разнообразных знаний, но это не вернет человеческие жизни. Это не вернет самую важную ему жизнь, если она все-таки была оборвана. В самый, черт бы все побрал, последний момент, чтобы строго по закону подлости!       Он ведь отправил Нечаева на это проклятое задание, потому что был совершенно в нем уверен. И ведь не прогадал. Да, конечно, П-3 пару раз оступился, но кто не совершает ошибок? К тому же эти даже не были критичными. Роботы отключены, Петров нейтрализован, Запад остался в неведении, а следовательно проекту «атомное сердце» больше ничто не угрожает. Нечаев его не подвел, как и всегда — от понимания этого тревогу Сеченова на время затмило всепоглощающее чувство гордости. И, конечно же, благодарности. Все было бы совсем замечательно, если бы не смерть товарища Молотова при весьма подозрительных обстоятельствах…       Дмитрий опустил усталый взгляд на отчет на столе с таким видом, будто надеялся, что тот сейчас напишет сам себя. Это лишь одна десятая часть того, что ему придется сделать, чтобы выиграть себе время до понедельника у Политбюро. Его подбадривала лишь мысль о том, что с запуском «Коллектива 2.0» все это станет неважным. Политиканы разом потеряют над ним всякую власть, не смогут и слова против сказать, когда он наконец заново обретет свою семью. Вот только если Серёжа не вернется, Сеченов не мог ручаться за то, что этот самый «Коллектив» и собственная жизнь не потеряют для него всякий смысл. Пускай они с Сергеем не были связаны меткой, чтобы при гибели партнера другой тоже оказался бы на грани жизни и смерти из-за разрыва связи, но в его возрасте это и не нужно было — случалось, что и более молодые люди умирали от разбитого сердца, даже если являлись бетами по вторичному полу.       Одна единственная мысль до сих пор удерживала академика от впадения в неистовство, от которого не был застрахован ни один альфа, как бы хорошо тот ни умел держать себя в руках. Он надеялся, что что-то произошло именно с перчаткой, а не ее владельцем. И пусть он сейчас в буквальном смысле выбирал между старым другом и возлюбленным, ему было не до моральной стороны вопроса. Он держался за надежду, потому что его Серёжа всегда любил говорить, что она умирает последней. От себя он подкрепил ее логикой для вящего спокойствия и большей убедительности.       В конце концов, П-3 было не так уж и легко сломить. Будучи омегой, его Серёжа мог дать фору любому альфе, не считая разве что тех, что состояли в «Аргентуме», потому что туда попадали лучшие из лучших. Нечаев однозначно был лучшим из омег — для Дмитрия так точно. За целых полвека своей жизни — а это огромный отрезок времени по людским меркам — он не встречал никого, кто волновал бы его сердце сильнее Сергея, которого он и заметил-то когда-то совершенно случайно. Да заметил так, что с тех пор больше не хотел замечать никого другого, как бы при этом ни бились за его внимание что женщины, что даже некоторые мужчины. Он же всегда смотрел только на Нечаева, тогда еще совсем зеленого оперативника, будто боялся потерять его из виду. Даже обзавелся пугающей поначалу мечтой присвоить того себе без остатка. В конечном итоге создать с ним семью, которая еще несколько лет назад не вошла бы и в десятку жизненных приоритетов академика и уже на тот момент заслуженного героя СССР, поскольку наука и работа стояли для него выше всего остального. Серёже хватило от силы пары неловких шуток и одной лучезарной улыбки, чтобы сместить их с этого постамента и стать центром его личной Вселенной.       Поначалу Дмитрий, конечно, негодовал. Списывал все на банальную физиологию. Втайне надеялся, что это гормональное и пройдет. И может, действительно бы прошло, если бы он не думал одно, а делал совершенно противоположное. Если бы отгораживался, а не всеми средствами подталкивал ближе к себе. Сначала определив простого омегу-оперативника в элитный отряд «Аргентум», удивив этим всех остальных, а потом в какой-то день уже в самом буквальном смысле притянув его к себе. За талию. Смеющегося, охотно целующего его в ответ и улыбающегося так, что даже сам академик чувствовал эту его улыбку губами. Как же давно это было… Теперь он даже просто видит улыбку на любимом, но вечно хмуром лице крайне редко.       Скрип дверей, широко распахнутых с такой силой, что они только чудом не врезались в стену, при своей агрессивности сейчас казался Дмитрию самым приятным звуком на свете. Ровно как и тяжелый топот ног, который он узнает на слух, наверное, из тысячи по одному только темпу и интервалам между шагами. Сразу оборачиваться однако он не стал, дождавшись, пока П-3 остановится в паре метров за его спиной. Дальше его не пропустили близняшки, видимо, расценив его агрессивное приближение за потенциальную угрозу хозяину. Только после этого Сеченов обернулся с идеально выверенным выражением вежливого интереса, окинув Сергея взглядом с ног до головы.       — Что тебя так задержало, сынок? — держать привычный нейтральный тон оказалось не так уж просто, когда сердце буквально бухает в груди от парадоксального коктейля из небывалого прилива облегчения и в то же время острой тревоги. Нечаев оказался живее всех живых, пусть и выглядел так, будто спустился в самый ад и вернулся обратно тем же путем. Но Дмитрий подсознательно чувствовал, что он вернулся другим не только снаружи, но и внутри. И хуже всего был его взгляд. Сеченова волновала не злость, а то, что пряталось прямо за ней. Разочарование.

Разочарование его омеги в нем.

      — Да вот прогуляться решил. На маяк посмотреть. Слышал, его с самого Сахалина привезли, — если бы пассивной агрессией можно было нанести реальный вред, академик бы уже, скорее всего, был мертв от того ее количества, что майор вложил в свой ответ. — Впечатляет. Особенно подземные этажи.       — А что стало с твоей полимерной перчаткой? — он и сам не понимал, почему до сих пор продолжает весь этот фарс, еще больше удивлялся, как все еще умудрялся держать лицо. Серёжа ведь побывал в архиве. Он знает все.       — Вы про Харитона? — что тот только в лишний раз подтвердил своими словами, продемонстрировав ему раскуроченную левую ладонь. — А я его вырвал. Простите, конечно. Он же, вроде как, ваш друг, — на последнем слове он скривился, будто от зубной боли. — Хороших же вы друзей себе выбираете, Дмитрий Сергеевич, таких, что мечтают вас убить и рвут людей на части моими руками.       Рвут на части его руками? Дмитрий на миг скосил взгляд на доклад на столе, и его прошиб холодный пот. Этого он и боялся…       — Он… — Хотелось от души настучать себе по голове. Он так носился с этим «Коллективом», что даже не подумал о том, насколько далеко может зайти Харитон, если оставить его без личного присмотра. — Получил доступ к «Восходу»?       — Это тот модуль в моей башке, благодаря которому я нихуя не помню, зато отлично крошу людей в фарш? — Сергей явно и не думал давать ему какие-либо поблажки, говоря все в лоб. В ожидании объяснений сложил руки на широкой груди, вздымающейся теперь от тяжелого дыхания, словно он из последних сил сдерживал злобу.       — Серёжа, я…       Как и ожидалось, ему не дали и слова вставить.       — Ну уж нет. Говорить буду я, потому что хочу разобраться во всей этой хуйне прямо сейчас. Я ведь имею на это право? Или Харитон и все вокруг не так уж и пиздели, когда пытались убедить меня, что я для вас — просто игрушка, что должна открывать рот, только когда хозяин разрешит, и не задавать лишние вопросы?       Сеченов тяжело вздохнул. Так вот как чувствуют себя его подчиненные, когда сталкиваются с его гневом. Он слабо всплеснул руками.       — Конечно имеешь…       Близняшки получили приказ расступиться. Тем самым их хозяин буквально открыл спину, надеясь, что Нечаев хотя бы про себя отметит проявленное им доверие и хоть немного успокоится. Все внутри Дмитрия вопило от неправильности при виде такого Серёжи — абсолютно разбитого и злого на него. Его омега не должен так себя чувствовать, иначе это означает, что он, как его альфа, только что с треском провалился в самой главной своей задаче: «оберегать и делать свою пару счастливой». А его пара сейчас выглядела абсолютно противоположно задуманному. Несчастно и видя в нем угрозу, а не защитника. Будь он менее сдержанным альфой — точно бы завыл от безысходности. Вместо этого Сеченов просто понуро склонил голову, трусливо избегая чужого взгляда.       — Вот и отлично, — обогнув его, Сергей присел чуть левее напротив, прямо на стол, намекая тем самым, что разговор предстоит не короткий. В первую очередь вполне ожидаемо показал на себя. — Зачем все это? Почему нельзя было просто дать мне умереть, чем лепить из меня нового человека? Ну ладно я, хер с ним, неважно. Мой случай, наверное, и правда был не так безнадежен. Но хотя бы Катю вы могли оставить в покое после того, как стало ясно, что ей не помочь, вместо того, чтобы превращать ее в это… — он в негодовании махнул рукой в сторону близняшек, не способный даже подобрать слова, что в полной мере могли бы выразить это чувство еще и вербально, — это нечто!       — Сознание Екатерины не сохранилось, — вопреки твердости слов, Сеченов просто не мог сейчас поднять глаза на майора, приковав взгляд к отчету на столе. — Это, как ты выразился, «нечто» — всего лишь два андроида с ее профессиональными навыками…       — Ну вот откуда вам знать?! Дмитрий хмыкнул, мысленно принимая свое поражение. Тут Сергей прав. Совершенно не откуда. Он просто надеялся на это, потому что думать о том, что своими действиями он обрек свою дорогую Катюшу на вечное заточение в теле андроида без свободы воли, но с полным осознанием своего положения, ему было банально страшно. Давненько же, однако, его не посещало чувство стыда.       — Молчите? Ясно все с вами, — фыркнул П-3, на что академик открыл было рот, чтобы сказать что-то в свое оправдание, но тут же его закрыл, понимая, что оправдываться тут, к сожалению, нечем. Ему действительно нечего сказать, и это при всем своем красноречии. Даже стыдно. — Ладно. Перейдем к следующему вопросу. Надеюсь, хоть на него вы сможете мне ответить. Потому что если нет, я не ручаюсь, что сейчас что-нибудь или даже кто-нибудь не вылетит в ваше любимое панорамное окошко.       Сгорбив плечи, Сергей оперся обеими ладонями о бедра, требовательно посмотрев на него исподлобья. Каким-то шестым чувством Сеченов уже знал, какой вопрос прозвучит дальше. И он пугал его заранее. Это опасная тропинка, на которую нельзя было сворачивать. Еще слишком рано. Нет никаких гарантий, что какое-нибудь случайно брошенное слово не спровоцирует вспышку неконтролируемой физической агрессии. Но если он сейчас откажется отвечать… даже полет из окна покажется ему исходом более благоприятным, чем окончательное разочарование в нем его истинной пары.       — Что насчет нас с вами? Что это было хоть? Служебный роман? Интрижка на одну ночь? — на следующем предположении его губы тронула горькая улыбка, контрастирующая с нарочито шутливым тоном. — Или, может быть, вовсе самая большая ошибка в вашей жизни? И дочь, выходит, тоже? — Сергей провел пятерней по волосам, издав неверящий смешок. — Ебучие пироги, я вынужден обращаться на «вы» к отцу собственного ребенка…       — Тебе не обязательно продолжать это делать… — несмело отозвался Дмитрий, втайне опасаясь, что сейчас получит отказ. Что Сергей больше не захочет иметь с ним ничего общего, потребует вернуть ему ребенка и вместе с Оленькой навсегда уйдет из его жизни. Сеченов не был уверен, что сможет его так просто отпустить, и прямо сейчас ненавидел себя за эти неправильные мысли. Боялся, насколько далеко сможет зайти, лишь бы оставить свою семью рядом. Гнал мысли о том, что в случае чего его Серёжа ведь тоже был подключен к «Коллективу». — При посторонних это было вынужденной необходимостью, чтобы ни у кого не возникло лишних вопросов.       — Спасибо за позволение, — саркастично огрызнулся Сергей. Но от Дмитрия все равно не укрылось, как его спесь резко поубавилась. Нечаев упорно старался не подать виду, что столь легкое позволение действительно его удивило, кажется, даже приятно, но Сеченов слишком хорошо его знал. Они все-таки пара истинных, вне зависимости от того, есть ли у Сергея его метка или нет. Эта связь уже давно была сформирована на самом глубоком, духовном уровне. Закреплена появлением на свет их общего дитя.       — Ну так что, — Сергей запнулся с явной непривычки. И его внезапное смущение показалось бы Сеченову даже очаровательно забавным, если бы на него не давила тяжесть обстоятельств и нарастающего чувства вины. — Дима?       Что-то внутри него надломилось от этого обращения. Вскрыло старую рану, и, позабыв былую робость, Сеченов вскочил с места так резко, что стул под ним покачнулся.       — Ты не был для меня какой-то жалкой интрижкой! Даже думать об этом не смей! — впервые за время разговора он смотрел Сергею прямо в глаза. В них все еще было слишком много недоверия и обиды. Это больно. — Ты был… ты был и остаешься для меня всем. Думаешь, мне легко после всего, что между нами было, не иметь теперь возможности хотя бы даже коснуться тебя в лишний раз?!       — Так коснись, — Сергей спрыгнул со стола с грацией, присущей скорее смертельно опасному хищнику, чем человеку, стремительно врываясь в личное пространство невольно попятившегося назад академика. — Что тебе мешает?       — Отбой, — краем глаза заметив, как от этого движения напряглись близняшки, на автомате приказал Сеченов, а после обратился уже к Нечаеву, теперь нависавшему над ним всей своей внушительной фигурой так, что в нем ни в жизнь не заподозришь омегу, если не знать. — Не надо, Сергей…       То, что подразумевалось приказом, прозвучало как надломленный шепот. Дмитрий прикрыл глаза, стараясь сопротивляться соблазну сделать еще один, последний шаг навстречу. Хотя тут и шага не оставалось. В такой близости он буквально ощущал жар, исходящий от чужого крепкого тела, слышал тяжелое дыхание. Еще слишком свежо и оттого болезненно было воспоминание о том, что если уткнуться носом в изгиб этой шеи, так заманчиво маячащей перед его глазами, — до сих пор не меченной укусом, к негодованию внутреннего альфы — за всем этим запахом застарелой крови, пороха, пота и машинного масла, который сейчас Дмитрия нисколько не беспокоил, можно почувствовать едва заметный под действием препаратов, сладкий запах омежьих феромонов, напоминающий смесь пломбира и сгущенного молока — любимого лакомства его Серёжи. Тот всегда был сладкоежкой и, что удивительно, остался им даже после того, как кардинально изменился практически во всем остальном. Он все так же пахнул летом, пусть даже сам теперь являлся воплощением суровой зимы.       Проигнорировав слабый протест и непривычно робкое для такого человека, как его шеф, предупреждение, Нечаев с нажимом повторил вопрос:       — Что мешало все это время?       — Ты, — Дмитрий поспешил пояснить, пока уже было нахмурившийся П-3 не воспринял ответ по-своему. — Мешало твое нестабильное состояние. Изначально ты приходил в бешенство от одного упоминания меня точно так же, как от упоминания событий в Болгарии, Блесны или дочери…       Почувствовав ладонь на плече, Дмитрий нервно сглотнул и замолк. Нечаев внимательно смотрел ему прямо в глаза. Его собственные, цвета пасмурного неба, тут же как будто прояснились от какой-то мысли, из-за которой он уставился на шефа так, словно не мог поверить.       — Погоди-погоди, то есть я правильно тебя понимаю: ты не смог восстановить мое отношение к родной дочери, потому что пытался в первую очередь восстановить его к себе? Блядь, да это самая альфячья хуйня, которую я слышал! — Сеченов на миг вжал голову в плечи от его эмоционального восклицания, будто в ожидании удара, хоть и знал, что его ни за что не последует. А после поник. Здесь сказать в свое оправдание ему было попросту нечего. Это для омег на первое место выходит чадо, альфы же устроены несколько иначе. Благо, на этот раз Сергей подостыл быстрее. — Нет, ну я понять не могу. Ради чего это все? Если ты даже не стал возобновлять эти отношения, и я для тебя теперь просто твой мальчик на побегушках. Какой в этом смысл-то? Чтобы я что… просто был?       — ДА! — теперь настал черед Нечаева удивленно отступать на шаг назад. На его памяти, как бы смешно это ни звучало с учетом некоторых факторов, Дмитрий Сергеевич еще никогда так не поднимал голос. Хотя это больше было похоже на крик.       — Просто чтобы ты БЫЛ! Чтобы ОСТАЛСЯ со мной! Хотя бы так! Как мой подчиненный и доверенный агент! — но Сеченов не был бы собой, если бы не вернул себе самообладание за считанные секунды, и теперь, глубоко дыша после эмоциональной вспышки, говорил хоть и так же страстно, но более не повышая тона. — Я… Я не мог жить без тебя, Серёжа, пойми же ты наконец! Я люблю нашу дочь всем сердцем, клянусь тебе, и я бы не оставил ее ни за что, даже если бы ты… — нет, он просто не мог это произнести, пусть все уже давно в прошлом. — Даже если бы я не смог тебя спасти… Но уже одна только мысль об этом меня убивает. Потому что ты самое важное, что есть в моей жизни! С тех самых пор, как я впервые тебя увидел, для меня на первом месте стоит не пресловутый «Коллектив», не космическая программа, не наша страна, не наука и даже, как бы тебя это справедливо ни злило, наша дочь. А ты… — Нечаев замер, будто робот, попавший под разряд шока, когда Дмитрий внезапно взял его за руки, явно ничуть не беспокоясь при этом, что те были в грязи и крови. Наплевав даже на собственные прежние опасения того, что слишком тесный контакт может вызвать у его омеги рецидив травматичных воспоминаний. — При восстановлении тебя после Болгарии первые две операции прошли неудачно. Ты продолжал агрессивно реагировать на одно только мое упоминание, и это буквально сводило меня с ума! После первой операции ты завелся просто потому, что я на эмоциях с того, что ты наконец очнулся, сглупил, кинувшись от радости тебя обнимать. Мне очень повезло, что ты был предусмотрительно привязан к кровати. После была еще одна попытка, тоже, как оказалось, неудачная, хотя поначалу мы приняли ее за успех. Мы просто разговаривали, и все, вроде бы, было в порядке, пока в какой-то момент ты снова не попытался наброситься на меня из-за одной невинной фразы, содержание которой я уже и не вспомню. Тогда-то я понял, что так ничего не выйдет. Что продолжать удалять лишь фрагменты воспоминаний в надежде правильно угадать тот самый и вырвать корень проблемы слишком рискованно, — от внимания Сергея не укрылось, как на этих словах Дмитрий чуть крепче сжал его руки в своих. Его взгляд наконец-то начал смягчаться. — Я понял, что единственный способ оставить тебя рядом со мной — это избавиться от всех фрагментов подчистую. И я не ошибся. Ты перестал на меня бросаться, только когда я стал для тебя никем, снова и уже навсегда…       Голова мужчины опустилась в бессилии. Он замолчал, ожидая ответ с видом, с которым смертники ждут давно известный им приговор. Но майор его удивил.       — По-моему, это твое «навсегда» уже давно закончилось, Дим… — вместо того, чтобы разразиться отборной и заслуженной бранью, Нечаев только пожурил его с мягкой улыбкой, зачем-то вдруг протягивая правую руку к его лицу. Как оказалось, чтобы стереть костяшкой пальца даже не замеченную академиком слезу. Сеченов удивленно моргнул, лишь после этого осознав, что плачет. Он-то был уверен, что выплакал все слезы еще два года назад. Однако же. Одним из самых больших заблуждений несведущих людей являлось убеждение, что альфы не способны на подобное проявление эмоций. Якобы это был удел более чувствительных по своей натуре омег. Но тот, кто так считает, просто никогда не видел агонии, в которой альфа оказывается при потере своей пары. За свою жизнь Дмитрий был критически близок к этому целых три раза, так что, по его же мнению, он вполне имел право на эмоции.       Даже голос Серёжи заметно смягчился, когда тот задавал следующий вопрос, осторожно приподнимая голову своего альфы обратно, чтобы вновь иметь возможность смотреть в эти теплые карие глаза, сейчас полные робкой надежды:       — Ну а с «Коллективом»-то что? В нем правда есть функция управления сознанием?       — Есть, — Дмитрий сокрушенно вздохнул, не видя смысла отрицать очевидное. Врать или хотя бы недоговаривать сейчас было бы непростительной ошибкой. Тем более в эти глаза, что наконец-то вновь глядят на него с прежней доверчивостью, которую он уже не раз посмел предать. Больше он этого себе не позволит. — Но я не собирался с помощью нее порабощать весь мир, как какой-то злодей из сказок, если это то, что тебя беспокоит. Она попросту необходима для прогресса. И единственное возможное злоупотребление данной функцией для себя я вижу лишь в возможности с ее помощью больше не прятать мою семью от всего мира. С альфа-коннектором «Коллектива» я могу не опасаться того, что кто-то в Политбюро решит использовать тебя или нашу дочь в качестве рычага давления на меня. Это моя защита, не оружие…       — Допустим. Но зачем таблетки? — это Сергей спрашивал уже чуть ли не ласково. Тихо, будто боялся спугнуть эфемерность момента. — Для чего нужно было скрывать от меня, кто я есть. Да и от других тоже…       — Эгоизм.       — Что? — он посмотрел на Сеченова с искренним удивлением.       — Мой эгоизм, Серёжа, — хотя его протезы были заметно менее чувствительными, чем настоящие руки, в них все же имелась примитивная функция осязания, благодаря которой Нечаев почувствовал тепло от ладони, накрывшей его руку, так и лежащую на щеке Дмитрия, отчего его сердце забилось чаще. Большим пальцем Сеченов огладил сбитые костяшки, поясняя. — Стыдно признать, но я просто боялся, что со временем тебя у меня уведут. Я знаю, что сам ты считаешь себя монстром, но ты просто не видишь себя со стороны. Да, пускай ты огрубел после операции, стал вспыльчивее. Но ты все еще такой же добрый, верный, самоотверженный, в конце концов, очень красивый и сильный мужчина — ничто из этого не изменилось после того, как ты покинул операционный стол. Я не мог предотвратить возможность того, что ты найдешь себе кого-то еще, насовсем, так как помимо биологических факторов, опирающихся на твой вторичный пол, существуют и такие, которые я не в силах изменить. Этими таблетками я всего лишь снизил вероятность того, что тобой заинтересуются другие альфы...       — Короче «ни себе, ни людям», — Нечаев не удержался от того, чтобы закатить глаза. Хотелось вдобавок обиженно буркнуть, что опасения Сеченова были пустыми, и все эти два года он даже смотреть в чью-либо сторону, кроме как его шефа, не хотел, но Сергей воздержался, чтобы не портить момент. Что вовсе не значило, что он не припомнит это одному обнаглевшему альфе потом. — Что ж, хотя бы честно…       Дмитрий кривовато усмехнулся, даже не думая отрицать справедливое обвинение. Вот уж за что он точно не собирался испытывать стыд. Да и гордость внутреннего альфы бы не позволила.       — Ну… и как девочку зовут хоть? — как-то смущенно спросил майор, что, на взгляд Димы, было абсолютно очаровательно.       — Ольга, — ответил он с улыбкой.       — Красивое имя…       — И сама она тоже очень красивая, любознательная, смышленая и добрая девочка. В общем, вся в тебя, — Дмитрий говорил об их ребенке с такой теплотой, что внутренний омега Сергея готов был вот-вот разразиться довольным мурчанием. Это было странное для него чувство. Новое. Но приятное.       — Мда уж. Судя по тому, на что Харитон чуть не уговорил меня, смышленость она переняла от тебя, — буркнул Сергей недовольно на самого себя, вызвав у альфы веселый смешок. — А фото у тебя случаем нет?       — Обижаешь, Серёж.       Сеченов действительно достал фотографию из внутреннего кармана жилетки. Взяв ее осторожно, словно она могла рассыпаться в его руках, Сергей жадно всмотрелся в содержимое. С фотографии на него смотрела черноволосая девочка лет пяти. Она широко улыбалась, из-за чего было заметно, что у нее отсутствует один молочный зуб, и неуклюже обнимала, судя по золотой курточке, Правую балерину, словно та была большой плюшевой игрушкой. Причем, у последней внезапно появилось лицо. Правда, нарисованное. С огромными глазами, щедро обрамленными пышными ресничками, и улыбкой в виде простой дуги, но с комично маленькими человеческими губами посередине. Заметив, что привлекло его внимание, Дмитрий решил с усмешкой прокомментировать:       — Маркер, кстати, оказался несмываемым…       Впервые за долгое время Нечаев звонко, искренне рассмеялся, но заметив абсолютно влюбленный взгляд Дмитрия Сергеевича, тут же смутился с непривычки, неловко кашлянув в кулак. Ему все еще было тяжело поверить, что каких-то пару лет назад его шеф смотрел так на него постоянно, а не только украдкой и лишь убедившись, что он не видит. А все-таки странно было ощущать себя одновременно и в самом кошмарном дне своей новой жизни, и вместе с тем самом счастливом. Он погладил большим пальцем личико так похожей на него девочки на фотографии и осторожно спросил, тщетно стараясь при этом не слишком тешить себя надеждами:       — Два года прошло, Дим. Неужели я правда не могу ее увидеть? Хотя бы разок. На тебя же я теперь нормально реагирую, разве нет? И на упоминания Кати тоже. Может, реабилитация все-таки подошла к концу, и я могу…       Взволнованная быстрая речь Нечаева прекратилась, только когда он почувствовал успокаивающие поглаживания ладонью по спине. Дмитрий кивнул, улыбаясь гораздо шире обычного. Это уже были не просто приподнятые уголки губ, а полноценная улыбка. Такие метаморфозы Сергею, признаться, очень нравились. А дальнейшие слова его альфы — и подавно.       — Это можно устроить, — кивнул Сеченов, поспешив уточнить. — Но только с ограничениями. Для первых визитов тебе придется носить магнитные наручники. Я не могу себе позволить, чтобы из-за моей сентиментальности с ней что-то случилось, пойми.       — Бля, да хоть на поводке в смирительной рубашке и наморднике меня туда тащи! — обрадовавшийся было Нечаев осекся, но не из-за мата. — Хотя нет. Так лучше не надо. Не хватало еще напугать малышку.       — Сергей, — нарочито сурово протянул Дмитрий, но все смазывала его так и просящаяся на лицо улыбка и совершенно осоловелый взгляд чуть ли не светящихся изнутри глаз, — не выражайся. И давай не будем впадать в крайности. Подобные меры — лишнее.       — Прости. Я просто… Волнуюсь, наверное… — с неловкой улыбкой признался майор, вновь опустив взгляд на фотографию в руках. — Может, подарок какой принести? А то неприлично как-то спустя столько лет отсутствия объявляться с пустыми руками. Что посоветуешь?       — Астрономическую энциклопедию, звездный атлас, игрушечную ракету… — без всяких раздумий начал перечислять Дмитрий. — В общем, выбери что-нибудь, связанное с космосом, и не ошибешься. Оленька очень им увлекается и души не чает в Терешковой. Даже мечтает когда-нибудь тоже, как она, полететь к звездам, представляешь?       — Не имею ни малейшего понятия, от кого это у нее…       Сеченов хрипло рассмеялся на его ироничное замечание, со счастливой улыбкой прижавшись щекой к плечу своего вновь приобретенного возлюбленного и теперь так же нежно, как и он, смотрел на фото в его руках. Отстраненно думая, что они обязательно должны будут сделать еще одну, семейную фотографию со всеми тремя. А может, и пятью — дочка просто обожает близняшек. Да и Серёже это наверняка понравится. А что простому альфе еще нужно-то для счастья?