Эта счастливая жизнь

Сентябрь-Октябрь 2006 год Сентябрь пролетел быстро, почти незаметно. Дни тянулись за днями, один за другим — одинаковые, загруженные, почти без воздуха. Юра с утра до ночи сидел за работой: то заказы, то наброски к симфонии, которую он упрямо продолжал писать, несмотря на усталость. Но между делами он постоянно возвращался к одному — к переписке с Володей. Они писали друг другу каждый день. Но Юра всё больше чувствовал себя потерянным. О чём с ним говорить? Как подобрать слова, чтобы было по-настоящему, а не просто "привет-как-дела"? Юра все чаще ловил себя на том, что не знает, что писать. Он, человек с двумя высшими образованиями, тремя языками в совершенстве, способный говорить часами об искусстве, живописи, композиторах, книжных сюжетах и смысловой архитектуре симфоний, — терялся в обыкновенных сообщениях. Он не знал, что Володя читает. Любит ли он музыку — и какую? Смотрит ли фильмы? Не переносит ли змей, как Юра? Любит ли шоколад? Что его раздражает? Что — трогает? "Кто ты сейчас, Володя? — с болью думал он. — Что у тебя под кожей, за этими правильными фразами и осторожными смайликами?" Юра не знал, где для него границы. Что можно, а что нет. Всё, что он знал о Володе, заканчивалось на том подростке из лагеря, из старых писем, из воспоминаний. А сейчас перед ним был взрослый мужчина — другой, молчаливый, сдержанный. Как будто за стеклом. Юра пробовал — писал легкие, иногда глупые, шутливые сообщения. Искал точки соприкосновения, тянул за ниточки, надеясь найти ту, за которую можно ухватиться. Но всё обрывалось. Володя отвечал вежливо, ровно. Словно боялся сказать что-то лишнее. Или просто не хотел открываться. Иногда Юре казалось, что он раздражает его своей навязчивостью. Что Володя просто не хочет его обидеть — вот и отвечает. От этих мыслей становилось горько и тревожно. Он смотрел на экран компьютера ожидании ответа или крутил в руках телефон и всё больше чувствовал, как сильное, тихое одиночество снова поднимает голову в груди. — Я знаю, родной, что тебе со мной скучно и неинтересно… но я всё равно буду тебе писать, — тихо говорил Юра, уставившись в экран, пока набирал очередное короткое, бессмысленное сообщение. Иногда он не знал, что сказать. Просто прикреплял фотографию природы, домов, церквей, совего сада или любимого метронома. И писал, как прошёл день. Понимал — вряд ли это Володе интересно. Да и зачем ему всё это? У него совсем другая жизнь. Юра знал, что Володя теперь серьёзный человек, глава своей строительной фирмы. Он даже находил статьи в интернете, читал о компании, смотрел фото офиса и проектов. Бизнес, важные дела, встречи, цифры… и совсем другой круг общения. Умные, уверенные в себе люди. Им не до его музыкальных восторгов и размышлений. Они были из разных миров. Из общего — только воспоминания. Лето в лагере. Письма. И когда-то — любовь. Но Юра не мог отпустить. Не мог позволить их связи снова исчезнуть. Не мог пережить ещё одну потерю. Он будет писать. Будет выдумывать темы, шутки, вопросы. Он будет рядом. Даже если однажды на экране появится холодное: "Хватит. Мне это надоело." А ещё он тосковал. Жгуче, мучительно. До боли. До дрожи. Юра скучал по нему так, будто кто-то вырвал кусок из груди и унес. Хотел просто услышать его голос — пусть даже через телефон. Хотел снова увидеть — хоть на секунду, хоть издалека. Хотел посмотреть, как он улыбается, когда читает его сообщения. Или как хмурится, если что-то раздражает. Представлял, как Володя идёт по улице с Гердой на поводке, пьёт кофе у себя в кабинете, щурится на солнце, как тогда. Он думал о нём всё время. Он уже и не жил — он ждал. В начале октября, когда за окнами уже заметно похолодало и в воздухе повисла пронзительная прозрачность осени, Юра, закончив очередную партию нот и сев проверить почту, вдруг заметил два новых сообщения от Володи. "Я получил твои диски. Не могу найти слова, чтобы выразить, что чувствую, держа их в руках." "Ненавижу аську. У меня не получается текстом передать то, что хочу. Всё как-то расплывчато и безэмоционально." Юра уставился в экран и почувствовал, как что-то с шумом хлынуло к сердцу. Оно забилось быстро, тяжело, будто кто-то внутри ударил в колокол. Он расплылся в глупой, совершенно детской улыбке. Эти слова — простые, немного скомканные — были для него как долгожданный солнечный луч после бесконечно пасмурных дней. Володя получил диски. Держал их в руках. Послушал уже? Ему понравилось? Он сделал вдох. Глубокий, как перед прыжком в ледяную воду с обрыва. Пальцы на клавиатуре дрожат, но он всё-таки набирает: "Володь, ты не хочешь созвониться?" Сердце застыло. Юра почти не дышал, вцепившись в мышку, как в спасательный круг. Ответ пришёл почти сразу, будто Володя сидел с телефоном в руке, как и он: "Хочу. Когда? Сейчас?" Юра тихо выдохнул, почти засмеялся сквозь улыбку: — Хочет! Он тоже хочет... "Когда хочешь. У тебя есть скайп?" — быстро набрал он. "Нет. Я на мобильный наберу." Это было неожиданно. И ещё одно доказательство, что Володя действительно этого хочет — так же сильно, как он. Но Юра тут же нахмурился: звонить дорого, а главное, несколько минут — это пытка, а не разговор. "Погоди, не спеши. На мобильный не надо — это очень дорого". "Цена — это не аргумент. На пять минут денег хватит." Юра чуть не чертыхнулся. Пять минут?! Да ему нужно пять часов! Пять дней! Он хочет слушать Володю бесконечно — его голос, его паузы, его дыхание. "И какой толк от пяти минут? Лучше установи себе скайп, поговорим нормально. Можем даже с видео, если твой интернет позволяет." Ему нужно видеть Володю. Хоть мельком. Хоть на экране. Увидеть, как тот улыбается. Убедиться, что у него все хорошо. К счастью, Володя не сопротивлялся. Он начал расспрашивать про Скайп, и оказалось, что в их "Ласточкином гнезде", где он жил, не было хорошего интернета. Но в офисе — был. Надежда снова разгорелась. "Завтра поеду в офис. Буду ждать от тебя команд, что нужно сделать, чтобы тебя увидеть." Увидеть. Завтра. Юра сидел перед экраном, словно под ярким прожектором счастья. Глаза блестели. Он едва удерживался, чтобы не вскочить с кресла. Хотел закричать, засмеяться, кого-то обнять — так радостно было на душе. Он быстро набрал: "Хорошо". А потом, чуть помедлив, с тяжёлым, вымученным вздохом — то, что каждый день вынужденно писал, чтобы не дать разговору умереть: "Что ты сегодня делал?" И тут всё как будто обвалилось. Ответ Володи пришёл почти сразу — и ударил Юре под дых: "Отдыхал. Читал книгу по теории музыки." Юра уставился в монитор, будто в него ударила молния. Прочитал сообщение раз, два, три… Пальцы на клавиатуре замерли, дыхание сбилось. Он был уверен — ему померещилось. Сон, глюк, результат переутомления. Но строчки не исчезали, не растворялись в экране, не рассыпались на пиксели. Это действительно написал Володя. Словно боясь спугнуть, он осторожно напечатал: "Зачем это тебе?" Ответ прилетел почти мгновенно: "В смысле? Ты же музыкант. Как нам говорить о твоей жизни, если я ничего не знаю о музыке?" Юра откинулся в кресле, прикрыл глаза и сжал ладонями лицо. Потёр его, тяжело выдохнув — и вдруг горько усмехнулся. Он нахмурился, губы сложились в тонкую линию. — Не смешно, Володь… Совсем не смешно… Он быстро написал: "Зря ты так шутишь". "Я не шучу. Прими файл". — коротко, сдержанно. В ту же секунду в окне появился файл. Юра нажал "скачать", и через несколько секунд экран осветила фотография. На ней — ладонь Володи. Крепкая, знакомая, а в ней — книга. "Теория музыкального мышления". Юра замер. Сердце… как будто на мгновение остановилось. Он уронил руки, сидел, не мигая, вцепившись взглядом в экран. Словно в груди прорвалась какая-то плотина, и его затопило. Волна эмоций, чувств, боли, света и нежности захлестнула его с головой. Он резко встал, прошёлся по кабинету, теряя равновесие, беспорядочно ероша волосы. Потом снова сел — как будто упал в кресло. Открыл ящик, достал пепельницу и сигареты. Закурил дрожащими пальцами, втянул дым, но даже он не помог собраться. Он снова посмотрел на фото. Володя… Володя читал книгу по теории музыки. Ради него. Не из вежливости, не из любопытства, а чтобы понять. Чтобы быть ближе. Чтобы говорить на его языке. Это разнесло Юру в щепки. Он не знал, куда деть все эти чувства — горло сжало, внутри дрожь, глаза щипало. Он вспомнил, как часто думал, что Володе неинтересно с ним, что тот скучает, отвечает из вежливости, делает усилие. А он ведь… он просто не знал, о чём говорить. Так же, как и Юра. И чтобы найти общий язык — Володя пошёл в его мир. Тот, в который никто и никогда не пытался заглянуть. Даже близкие. Юра вдруг осознал: никто из тех, кто был рядом — ни один человек — не интересовался его миром настолько глубоко. Все либо принимали как должное, либо держались в стороне. А Володя — Володя пошёл в самую суть. К книге. К истокам. И ведь молчал. Ничего не сказал. Ни намёка. Не требовал признания. Просто — читал. Рядом. Тихо. Юра уставился в потолок, сердце стучало неровно. Где-то на краю сознания звенела фраза: "Только Володя… Только он всегда понимал…" Он знал, что музыка — это не просто работа. Это Юра. Музыка — в его венах, вместо крови. Она звучит в каждом вдохе. Это язык, на котором он чувствует. Это и есть его душа. И Володя… Коснулся этой души. Он учил этот язык ради него. Осторожно. Уважительно. С любовью. Юра медленно провёл пальцами по экрану и вздрогнул от звука входящего сообщения. Он прозвучал неожиданно, резанул по тишине, как всплеск по глади воды. "Ты где?" — коротко, просто, но в этих двух словах — тревога. Володя потерял его. Юра всё ещё не мог собраться, внутри было слишком много: благодарность, удивление, волнение, что-то похожее на счастье, и что-то другое, неуловимое, от чего сводило горло. Он не знал, как объяснить всё, что чувствовал, — не мог подобрать слов, даже для себя самого. Он набрал, не задумываясь, просто повторяя за Володей: "Иногда я тоже ненавижу аську. Когда надо думать, что собираешься сказать, формулировать". Ответ пришёл почти сразу, будто Володя сидел перед экраном, упрямо не отрывая взгляда от его сообщений: "Для меня ничего формулировать не надо, просто скажи, что на уме". Юра уставился в диалоговое окно. Потом, медленно, как будто боясь разрушить хрупкое, едва наметившееся между ними понимание, стал печатать. "Мне очень приятно. Никто никогда не интересовался, чем я живу, настолько, что даже книги бы читал. Ну то есть по-настоящему интересовался. Музыка не просто важна для меня, она — это и есть я сам. Даже близкие не понимают, как много она для меня значит, хотя спрашивают, но ты вот… Книги читаешь ради меня. Я такого не ожидал". Сердце бешено колотилось в груди. Юра даже не знал, как Володя отреагирует. Не сбежит ли? Не отвернётся ли, испугавшись этой искренности, этой уязвимости? Но тот ответил быстро, почти мгновенно, и в его сообщении чувствовалось лёгкое недоумение, чуть обиженное: "Не ожидал от меня? Это ещё почему?" Юра слегка улыбнулся. Он уже не мог не улыбаться. И честно, как есть, ответил: "Вообще ни от кого не ожидал". Больше ничего не требовалось. Это был чистый, голый нерв, открытый до самой сути. И Володя понял. Потому что не стал спорить. Не стал оправдываться. Просто остался рядом. Они ещё немного поболтали — легко, почти по-домашнему. Без напряжения, как будто сидели рядом на кухне, делясь вечерними историями. Юра в деталях рассказал, как установить Скайп, с какими настройками лучше работать, где найти нужные иконки — и Володя слушал, спрашивал, даже шутил. Они договорились созвониться завтра, когда Володя будет в офисе. И вот, наконец, простившись, Юра выключил аську. Легко вздохнул. Потянулся, как кот после долгой дремы. На губах — глупая, счастливая улыбка. Такая, какая бывает только у по-настоящему влюблённых. Такая, которая греет грудь и щекочет горло. Ночью, уткнувшись в подушку, ещё долго не мог заснуть, перебирая в голове каждое слово Володи, каждое сообщение, вглядываясь в ту чёртову фотографию с книгой. Он меня слышит. Он хочет понять. Он — всё ещё мой. Хоть немного. Хоть где-то глубоко — мой… С этой мыслью Юра и заснул. *** Юра проснулся рано, как всегда — в восемь. Но на этот раз с приятной дрожью внутри, как будто впереди его ждал не обычный день, а праздник. Он потянулся, зевнул и усмехнулся сам себе — да, праздник. Ведь сегодня он услышит Володю. Услышит его голос. А может и увидит. Не торопясь, он привёл себя в порядок. Надел мягкие серые спортивные штаны, уютно облегающие бедра, и белую футболку с узором лазурного цвета — на ткани будто волнами расходились синие линии, как напоминание о музыке, о её ритме и переливах. На кухне он быстро соорудил себе бутерброд, сварил крепкий, обжигающе ароматный кофе добавил побольше сливок и сахара и, прихватив всё это на тарелке, пошёл в кабинет. Там, среди расставленных нот, проводов и тихо дремлющего пианино, он чувствовал себя уютнее всего. Он включил компьютер и привычным движением открыл аську. Володя уже в сети. У Юры внутри всё сжалось, а потом вспыхнуло теплом. Он не заставил себя ждать — быстро написал: "Привет! Вечером всё в силе?" Пауза — и почти сразу: "Здравствуй! Да, специально приехал в офис пораньше. Устанавливаю". Специально приехал... ради этого разговора... ради него. Юра сдержанно улыбнулся, чтобы не расплескать слишком много радости за раз: "И как успехи?" "Жду письма с подтверждением регистрации. Книжку читаю". Юра засмеялся коротко, радостно— вот же упрямый! "О! Ну и как, готов к экзамену?" И тут Володя выдал: "По теории музыки? А можно мне автомат?" Юра рассмеялся уже громче. — Господи, Володя, ты чудо... Настроение взмыло вверх, как воздушный шар в летнее небо. За окном как назло зарядил дождь, небо сжалось в свинцовый купол, капли ударяли в стекло. Но Юра даже не взглянул — окно диалога с Володей светилось ярче любого солнца. Он отпил уже немного остывшего кофе и набрал: "Я, наверное, освобожусь пораньше. Где-то в 19:50" И почти сразу — как будто Володя только и ждал его слов: "Кажется, всё получилось". Юра улыбнулся и ничего не стал писать в ответ. Просто закрыл глаза на секунду и тихо выдохнул. Сегодня. Уже сегодня вечером. Он посмотрел в окно — дождь всё ещё лил, но теперь казалось, будто играет для него увертюру к главному разговору последних лет. Встал, прошёлся к полке, взял нотную тетрадь. Сел, достал карандаш и, разогнув плечи, начал вписывать ноты к своему ноктюрну. Музыка уже жила у него в голове — лёгкая, плавная, с чуть щемящим, осенним мотивом. Потом пересел к пианино, набрал мелодию, прислушался… — М-м… не то. Зачёркнул, переписал, снова наиграл — вот теперь хорошо. Он улыбнулся себе, коснулся клавиш — нежно, будто кожи любимого человека. Потянулся за чашкой кофе — уже совсем холодной — и в этот момент… Звук сообщения. Он вздрогнул и сразу повернулся к экрану. Володя написал. И от этого простого, знакомого звука Юра снова почувствовал, как по коже медленно побежали мурашки. А вот то, что он прочел заставило выпасть чашку из ослабевших пальцев. Она ударилась о пол и разлетелась вдребезги. Гулкий звон разбившегося фарфора прозвучал, как удар по сердцу. Осколки разлетелись во все стороны, будто взорвалась не чашка, а сама реальность. Юра остолбенел, вчитавшись в сообщение: "Выпороть, Игорь, не значит отыметь! Ты пытался воспользоваться моей невменяемостью и чуть не изнасиловал, когда я был не в состоянии отказать"… Он машинально откинулся в кресле, все тело словно онемело. Пальцы дрожали, по коже пробежал холодный пот. В голове стоял звон. Мысли, чувства, страх, ярость — всё сплелось в тугой, давящий клубок. Он, почти вслепую, набрал: "Что за херня у тебя творится?! Ты там совсем с ума сошёл? Прошлого раза не хватило?!" Он заорал в пустоту. От злости, от паники, от бессилия. — Ты же только начал приходить в себя... ты только начал оживать! Вскочил, схватился за голову, начал метаться по комнате, как загнанный зверь. Мрак за окном сгустился, комнату наполнил осенний сумрак, и он в панике щелкнул выключателем, заливая комнату резким светом. Юра задыхался — казалось, что воздух внезапно исчез. Он распахнул окно, и в лицо ударил ледяной ветер, хлестанул дождь. Он закрыл глаза, подставил лицо каплям — будто бы надеялся, что они смоют это безумие. Всхлип не осознавая. Слёзы были, но не как у ранимого человека — это были рывки души наружу. Он содрал с себя мокрую футболку, вытер ею лицо, грудь, волосы — почти в отчаянии — и побежал наверх, натянул первую попавшуюся сухую вещь, даже не посмотрев что это. Спускаясь, услышал звук сообщения — и в два прыжка оказался у компьютера. "Это было не тебе". Холодно. Ровно. Как пощечина. Юра сжал кулаки. Злость вспыхнула с новой силой, как всполохи на сухой траве. "Да я, блин, и так понял, что не мне!" "Только не думай обо мне плохо". И снова это холодное снисхождение. Как будто Володя просил не заботиться. Как будто говорил: "Это не твоё дело". — Плохо? Да ты... Ты... Юра сжал зубы, сердце колотилось где-то в горле. Он прошипел сквозь зубы, еле сдерживаясь: — Ты позволяешь какому-то уроду бить тебя. Насиловать. В невменяемом состоянии. И просишь не думать о тебе плохо?! Он яростно ткнул пальцами в клавиатуру: "Я не буду говорить об этом сейчас, мне надо работать". Но в голове закрутились новые, страшные мысли. Юра снова заметался по кабинету, говоря сам с собой: - Невменяемое состояние...Что может довести человека до такого?.. Почему он позволил это?.. Что с ним сделали тогда, и что он сам себе делает сейчас? И тут, как вспышка молнии, ужасное предположение: — Неужели… наркотики? Юра замер. — Нет. Нет, это бред. Он не такой. Он не может быть таким. Он бы не стал... Зажмурился, запретив себе думать в этом направлении. — Может это просто… что-то типа БДСМ? Экстрим? Но от этого предположения его затошнило не меньше. Юра не понимал и не признавал такие развлечения. Боль -это боль. Они не может приносить удовольствие. Никак. — Нет. Нет, это не игра. Это не добровольно. Это боль. Это унижение. "Ты напишешь мне вечером?" — пришло сообщение от Володи. Спокойное. Почти обыденное. Юра проигнорировал. Сердце стучало в висках. Он склонился к столу и набрал другое: "Ты скажи мне только одно: тебе реально было мало прошлого раза?" Наркотик или боль? Что толкнуло его туда снова? В ответ: "Это не ещё один раз. Я и писал про прошлый. Больше я даже не виделся с ним — и не хочу". Юра застыл. Глаза медленно закрылись, дыхание вырвалось шумным, почти сдавленным выдохом. Прошлый раз... Всё ещё о прошлом. Не было нового ужаса. Он не вернулся туда. Он больше не виделся с ним. Чуть-чуть, но отпустило. "Не хочешь видеться или не хочешь, чтобы тебя били и унижали?" — уточнил он, с замиранием сердца. "И то и другое". И тогда Юра опустился в кресло. Его трясло. Слёзы вновь подступили, но он сдержался. Хотелось закричать. Спросить: "Кто этот Игорь?", "Что довело тебя до этого?", "Что с тобой сделали — и что я могу сделать, чтобы этого больше не было?" Он дрожащими руками начал набирать сообщение. Пальцы еле двигались, мысли метались, как раненые птицы в клетке. Он хотел написать — спросить прямо: про наркотики, про боль, про БДСМ, про всё, что рвало ему грудь изнутри. Но… Нет. Слишком рано. Сейчас нельзя. Он смотрел на набранные слова, полные осторожности и боли, и вдруг сжал челюсти. Выделил всё и нажал удалить. Он не мог. Не сейчас. Если надавит — потеряет его снова. И на этот раз навсегда. А Юра не выдержит ещё одного исчезновения Володи. Не теперь, когда... Он быстро напечатал: "Всё, ухожу. Мне надо работать". Володя отозвался сразу, как будто уже ждал этого ответа. "Юра, подожди! Я всё испортил?" Юра прочёл. В его голове звучал именно голос Володи- испуганно, почти по-детски. И это смягчило острые углы внутри. Но не успокоило. "Нет, я просто занят. Я напишу тебе вечером. До свидания, Володя". Он закончил печатать и, как подкошенный, откинулся в кресле. Взгляд в потолок. Белые пятна, дрожащие тени от лампы. Он достал сигарету, с трудом прикурил её. Глубоко затянулся. Дым резанул горло. Глаза защипало. Он сам не понял — от дыма ли или от слёз. Юра швырнул сигарету в пепельницу и резко вскочил. Пошёл, почти побежал на кухню. Открыл шкаф. Достал бутылку рома. Без колебаний отвинтил крышку и сделал несколько жадных глотков прямо из горлышка. Горечь и жжение внутри отрезвили, расставили мысли по местам. Не избавили от боли, но вернули контроль. Вернули злость. Он поставил бутылку на стол и опёрся на него обеими руками. Низко опустил голову. Шёпотом, но с яростью выдохнул: — Кто же ты такой, Игорь?.. "Неважный"— пронеслось в голове. — "Неважный", но ты бил его. Насиловал. Унижал. Когда он был не в себе. Когда не мог сказать "нет". В памяти всплыло: "Я сам попросил". — Сам... — прошипел он. — Да в каком он тогда был состоянии, если позволил ТАКОЕ? Он резко выпрямился и с силой ударил ладонями по столу. Гулкий, резкий звук эхом прокатился по кухне. Он ударил снова. И снова. — Он что-то дал ему, да? Специально?! Чтобы вырубить, чтобы воспользоваться?! Ещё один глоток рома. Глубокий. Зажмурился. Нет. Надо взять себя в руки. Юра начал медленно ходить по кухне, потом по коридору, потом в гостиную. Взад-вперёд, как маятник, как человек на грани. — Допустим… — проговорил он вслух, — допустим, Володя… он... любитель экстрима. Хорошо. Допустим. Его право. Он остановился, сжал кулаки. — Но даже в этом есть границы. Есть правила. Безопасность, доверие… А здесь? Здесь не было ничего. Один доведён до отключки, второй — зверь. Игорь — просто садист. Он снова выругался, вернулся на кухню. На этот раз налил ром в стакан. У него больше не было сил чувствовать. Только пить. Залпом. И только после этого он снова смог думать. Ясно. Чётко. С болью. — Володя не должен быть с таким человеком. Он сказал это в пустоту, твёрдо, с такой уверенностью, будто подписал приговор. — У него вся жизнь — рана. Он научился выживать, не жить. Он научился прятать себя. Ему нужна не боль, ему нужна… тишина. Принятие. Любовь. Чёрт побери, просто... тепло. Юра опустился на стул, крепко обхватив голову. Всё дрожало. Даже его мысли. — Я был груб с ним. Я, блин, вцепился в него, как в обвиняемого. А он… Он просто не знает, как иначе жить. Он тяжело вздохнул. Потёр лицо. — Вечером… вечером надо поговорить. Мягко. Аккуратно. Я должен. И извиниться. Он заслуживает хотя бы этого. Юра встал, подошёл к окну. Снаружи дождь перешел в морось, туман заволакивал улицу. Но внутри него рождалось решимость. - Я не дам тебе снова упасть, Володя. Даже если сам не знаешь, как встать. Придя к выводу, что нельзя терять Володю, Юра всё-таки заставил себя сосредоточиться на работе. Он упрямо перебирал партитуры и свои наброски, стучал по клавишам, писал, исправлял. Но мысль о предстоящем разговоре с Володей, как заноза, сидела в голове. Не отпускала. Он раз за разом мысленно проговаривал, что скажет. Как сказать мягко? Как не задеть? Как спросить и при этом остаться другом? Он боялся. Боялся сделать больнее. Боялся снова разрушить хрупкий мост между ними. В 19:30 он бросил исписанные нотами листы и встал из-за пианино- все равно поработать сегодня толком не получилось. Оставалось всего двадцать минут до разговора. Двадцать минут до момента, когда всё, возможно, поменяется. Он прошёл на кухню, открыл холодильник, достал грейпфрут. Нарезал его крупными дольками, так, как любил — чтоб горечь чувствовалась в полной мере, как напоминание, что все настоящее. Взял недопитую бутылку рома и вернулся в кабинет. На экране уже было открыто окно чата. Пальцы на клавиатуре слегка дрогнули. "Вечером всё в силе?" Ответ пришёл мгновенно. "Да, я жду тебя". Юра глубоко вдохнул. Раз. Два. И начал печатать: "Володя, я всё обдумал, пока работал. Я хочу извиниться за свою реакцию, я не должен был тебе грубить и оскорблять словами или тоном. Я понимаю, что всё это меня не касается и я не должен лезть в твою личную жизнь". Он сжал губы, ожидая сухого ответа. Или колкого. Или вообще молчания. Готовился ко всему — только не к тому, что пришло: "Да лезь сколько угодно, Юр. Я же понимаю, что ты желаешь мне только добра". Юра уставился в экран, словно не веря глазам. Вот так просто?.. Без злости?.. Ему стало легче. Будто с плеч свалился камень. Будто Володя сам открыл двери и сказал: "Ты можешь быть рядом". Он улыбнулся. "Ты меня прощаешь?" — написал он, добавив глупую рожицу с извиняющимся выражением. И снова — без паузы, без обид: "Конечно!" Юра откинулся на спинку кресла, закрыл лицо руками и, почти смеясь от облегчения, выдохнул. Слабость и благодарность растеклись по телу. Он хотел прямо сейчас схватить Володю в охапку, зашептать "спасибо", "прости", "я рядом". Но пока — только клавиатура. "Хорошо. Тогда позвоню через пять минут". В этот момент зазвонил телефон. Приятели из прайда звали в клуб. Он сдержанно отказался, пообещал присоединиться в другой раз. Закрывая звонок, краем глаза увидел входящий видеозвонок — Володя. Он сам. Юра даже не успел подумать, как уже нажал "принять". Картинка сначала плыла. Он почти не видел — только силуэт, только свет за спиной. Но через секунду всё прояснилось. Юра затаил дыхание. Володя был в белой рубашке. Чисто, просто — но по-особенному. Рукава закатаны до локтей, кожа чуть смуглая. Галстука не было. Очков — тоже. Лицо открытое, уязвимое. В глазах — тень тревоги, но и надежда. И Юра смотрел на него, как на что-то почти нереальное. Как на человека, которого хочется касаться только кончиками пальцев, чтобы не спугнуть. — Здравствуй, — первым хрипло сказал Володя. — Ты опять без очков? — почти разочарованно протянул Юра. Не сразу сообразил, что нужно сказать хотя бы "Привет", настолько он хотел видеть Володю. Своего Володю. — Я в линзах. Но в следующий раз специально для тебя надену очки, — ответил Володя, легко, но с оттенком усталости. Связь становилась чётче, и Юра смог рассмотреть кабинет: песочные стены с глубокими тёмными панелями, строгие шкафы, книги и папки, всё выстроено, аккуратно, под стать хозяину. На стене висели рамки, но детали в них тонули в пикселях. — Давай, а то мне ужасно не... блин, — картинка резко замерла. Связь оборвалась. Юра выругался сквозь зубы и, пока всё не восстановилось, налил себе рома. Отпил — резкий вкус немного притупил нервозность. Надо держаться. Не срываться. Впереди трудный разговор. Картинка ожила. — Виски? — спросил Володя, прищурившись. — Ром. Йо-хо-хо! — выдал Юра, наигранно весело, будто шутка могла заслонить то, что дрожало внутри. Он изо всех сил прятал тревогу под маской легкости. — А мне за руль, — Володя пожал плечами. "Ну что ж, родной… Ты сам дал мне зелёный свет на вмешательство в твою личную жизнь," — подумал Юра и заговорил: — Знаешь, если никогда не расслабляться, как, видимо, делаешь ты, можно съехать с катушек. — Обычно я плаваю в бассейне, это хорошо сказывается на… — начал было Володя. — Кстати о катушках! — Юра перебил его, ухмыльнулся криво, будто лезвие спряталось в улыбке. — Раз ты не против того, чтобы я лез в твою личную жизнь, то теперь, когда я спокоен, поговорим о важном. Кто такой этот Игорь и какое место он в ней занимает? Мгновенная реакция. Пауза. И холод в голосе: — Я не хочу об этом. Давай сменим тему. Юра уловил это сразу. Не просто отказ — отторжение. Там было всё: нежелание, напряжение, и... скрытая злость. Володя не кричал, но будто выстроил стену. Глухую, ледяную. "Не хочешь говорить — значит, выслушаешь. Я всё равно узнаю про этого Игоря. Не надейся увильнуть," — мысленно пожал плечами Юра. Отпил рома. Горло обожгло. Он кашлянул. — Хорошо, сменим. Только позволь мне сначала высказаться. Володя поёрзал в кресле. Плечи напряглись. Сжал губы. — Критиковать меня будешь… — Не тебя — его. — Юра посмотрел прямо в экран. Серьезно, полный решимости. — Володя, тебе нельзя быть с таким человеком, как этот Игорь. Особенно если ты любишь "экстремальные" развлечения. — Да я не… — Володя собирался перебить, но Юра поднял ладонь. — Не перебивай! Этот Игорь опасен. У тебя сложное прошлое, и к тебе надо относиться с особенным вниманием, беречь. Ты доверяешь ему себя, а он неосторожен настолько, что у тебя остаются такие страшные раны, так еще и… поступает подло. Он не заботится о тебе. — Слушай, — перебил его Володя. Тон был сдержанный, но твердый. — Игорь не такой гад, как тебе кажется. Именно он помог мне примириться с собой. Показал, что таких, как мы, много. Я знаю его восемь лет, и все это время он поддерживает и помогает… Юру тряхнуло от злости. "Поддерживает?!" Он судорожно отпил рома, глаза загорелись гневом. Внутри взорвался ком. "Он тебя избивает, когда ты не в себе! Помогает он ему… Вот мразь!" — Хорошую он тебе помощь оказывает! — процедил он сквозь зубы, ядовито, с усмешкой, которая не спасала от боли. И тогда Володя сказал то, чего Юра не ожидал: — В любом случае, Игорь теперь в прошлом. Потому что после того раза, о котором ты сегодня случайно узнал, у нас не будет больше никаких отношений. Юра замер. Всё оборвалось — тревога, страх, злость — всё растаяло в одном только чувстве: облегчение. Он едва не выдохнул вслух. Но всё же переспросил: — Сто процентов? — Да. — Хорошо, — тихо сказал он и чуть отвернулся от камеры. Слова давались тяжело, изнутри вырывалось совсем другое. — Я, конечно, взбесился, когда прочитал сообщение, но на самом деле — очень хорошо, что узнал о ваших с ним делах. — Почему? — голос Володи стал глухим. Он, как и Юра, больше не смотрел в экран. — Потому что теперь я сделаю всё, чтобы не позволить тебе быть с таким опасным человеком, — сказал Юра. — Если тебе нужен экстрим, найди того, кто не будет рисковать твоим здоровьем. Ты красивый, для тебя явно не проблема найти партнёра. Юра сжал зубы. Последние слова давались с мукой. Он сам хотел быть рядом. Он сам готов был любить Володю, беречь его, как зеницу ока. Но не мог... не мог дать ему то, в чём он очевидно и временя от времени нуждался. Боль. Жестокость. Насилие. Нет. Никогда. — Юра, но это совсем не то, о чём ты подумал! Это случайность. Да, было, но всего пару раз. Это просто эксперимент, который вышел из-под контроля! "Пару раз… Значит, возможно, и третий?" — Юра помрачнел. Но сдержался. Только тихо произнёс: — Ну, значит, тебе нужен тот, кто способен контролировать тебя. — и тут же усмехнулся, не скрывая ехидство: — На тот случай, если "эксперимент" повторится. — Да нет же! Мне такое не нужно! — вспыхнул Володя, но тут же сбился, осёкся. — Блин, Юр, не мучай меня, я не хочу об этом! Юра посмотрел на него. Володя злился — не открыто, но сдержанно. Эта злость не была бурей. Она была тихой, обидной, как уставший ребёнок, которого слишком долго ругали. Он всё понял. Медленно кивнул самому себе. "Хорошо, родной. Не будем. Сегодня больше не будем." И в этом "не будем" была не капитуляция. Была любовь. Та, что умеет вовремя замолчать, чтобы остаться. Похоже, Володя и сам не знал, как это объяснить. Юра смотрел в его лицо, вслушивался в его голос и видел: тот запутался. Не только в словах, но и в себе. В своей боли, желаниях, страхах. "История всё запутаннее. Очень странно всё это... странно и подозрительно", — подумал Юра, внимательно глядя в экран. Внутри всё еще клокотало. Злость на Игоря, тревога за Володю, боль от того, как мало он мог на самом деле сделать. И всё же — он сделал усилие. Смягчил взгляд, выдохнул и решил сменить тему, сменить тон. Дать передышку и себе, и ему. Он налил себе еще немного рома, сделал глоток — крепость согрела грудь, разогнала сгустившийся в висках туман. Куснул горький грейпфрут, и, слегка наклонив голову, улыбнулся лукаво. — Ладно, не будем. — Голос стал теплее, игривее. — Та-ак, значит, кто такой Игорь, мы выяснили. Рассказывай про других парней. Какие ещё ошибки ты насовершал? Формулировка была с юмором, но вопрос — серьезный. Юра прятал свою неугасающую тревогу за мягкой маской. Он улыбался широко и искренне. Столько, сколько мог. Настолько, насколько позволяло сердце, подёрнутое царапинами. К его облегчению, Володя тоже улыбнулся. Оттаял. Даже расслабился — впервые за весь разговор. — Знаешь, можно сказать, что других у меня и не было. Я пытался завести отношения, но то ли в Харькове мало серьезно настроенных парней, то ли мне попадались лишь те, кому отношения не интересны... — признался он, и голос его внезапно стал тише. Замедлился. Как будто он споткнулся о собственные воспоминания. "Других не было, значит", — эхом отозвалось в голове у Юры. Он нахмурился почти незаметно. С одной стороны — это радовало. С другой — Володя не знал, каково это: быть в настоящих, заботливых, честных отношениях. Впрочем, как и Юра. Он не имел опоры, ему не с чем сравнивать. У Юры то был Йонас и... пустышки. Так он называл случайные связи — бессмысленные, короткие, оставляющие после себя только пустоту. А были ли такие пустышки у Володи? И словно в подтверждении его мыслей Володя продолжил: — В общем, скажу так — другие были, но даже ошибками я бы их не назвал. От встречи с ними в моей жизни не изменилось ничего: не стало ни лучше, ни хуже. Те встречи не были ошибками, и те парни ошибками не были — они были никем. — Вот не зря ты на дипломата учился — красиво увильнул! — цокнул языком Юра и покачал головой с лёгкой усмешкой. Володя взглянул прямо в экран и, неожиданно для Юры, спросил: — А ты? Кто был у тебя? Юра не ожидал такого вопроса. Не сейчас. Говорить о Йонасе не хотелось — в нем всё было неправильно, и память об этом человеке оставляла осадок. Но врать — тоже не выход. Не перед Володей. — Ну… кроме таких же, как у тебя, из "не ошибок", был только Йонас. — А почему вы расстались? — Володя не отпускал тему. Юра фыркнул, усмехнулся криво. — Потому что он мудак. Он хотел звучать легко, но голос дрогнул. — В моем представлении жить с творческим человеком — это значит принимать творчество как часть личности, как черту характера. Особенно если творчество — это призвание. Йонас так не умел. Он разделял меня и мою музыку, мол, потом напишешь, а сейчас пошли в клуб. В общем, относился к ней несерьезно. А я считаю — если несерьезен к музыке, значит, несерьезен в отношении меня. Значит, на меня наплевать. Ему вспомнилось, как Володя читал ту самую книгу по теории музыки. С каким уважением слушал его игру. От этой мысли стало хорошо. — А после него кто-то был? — тихо спросил Володя. Юра отвёл взгляд. — "Не ошибки". Просто секс, отношений не было. — Вообще? А не одиноко? "Одиноко? Так одиноко, родной, что выть хочется. Что по ночам душит безмолвие, а в груди — пустая дыра... Одиноко до тошноты, до слез, до кома в горле". Но он не сказал этого. Ни за что. — Для одиночества нужно свободное время, — спокойно ответил он, — а я организовал жизнь так, чтобы свободного времени не было. Он даже улыбнулся, чуть-чуть. А внутри — всё сжималось. Юра не хотел, чтобы Володя подумал, будто он жалуется, будто выпрашивает внимание. У него всё хорошо. Он справляется. Всё замечательно. Просто прекрасно! "Да нихрена не замечательно. Но ты, Володя, этого знать не должен". Они замолчали, каждый думая о чем-то своём. Юра взял в руки бокал, сделал последний глоток — ром тёплым приливом разошёлся по венам, оставив после себя лёгкую тяжесть. Он отставил бокал в сторону и посмотрел на экран: Володя не просто смотрел на него, а словно дотрагивался глазами. — Сыграй мне что-нибудь. Если сможешь, конечно, — вдруг попросил он. Юра чуть удивился такой формулировке: — В смысле, если смогу? — Ну, после пары стаканов рома, — Володя пожал плечами с ленивой усмешкой. Юра фыркнул, закатил глаза. Он ведь был абсолютно трезв. Несмотря на весь выпитый ром. — Пф-ф-ф… Что сыграть? — Не знаю… Что ты написал сегодня? — Аранжировку. Скучную и нудную, от которой уже тошнит, — честно признался Юра и поёжился. Не дописал он её. Слишком много тяжелых мыслей было. — Тогда что-нибудь другое. Нежное или грустное. Может быть, "Лунную сонату"? Юра впервые за вечер рассмеялся, как будто кто-то сдёрнул с него груз дня. — Ты бы ещё "Собачий вальс" попросил. Но если хочешь ноктюрн, то давай попробуем… — Он поднялся с места и мягко пересел в угол, где стояло пианино. Повернул к себе камеру, чтобы Володя видел его руки. — "Грёзы любви" Листа. Устроят? — Устроят, — кивнул Володя. Он, наверное, и не знал этой пьесы, но Юре это было неважно. Главное — он слушает. Главное — он рядом. Пусть и через экран. Он провел пальцами по клавишам, сначала легко, будто проверяя дыхание инструмента. Прежде чем начать, он на секунду закрыл глаза. Он выбрал "Грезы любви" не случайно. Потому что это было именно то, что он сейчас чувствовал. Это оно — любовь, мечта, тоска и невозможность. Потому что в этих тактах была вся нежность, которую он не мог позволить себе выговорить. Потому что руки могли быть честнее, чем язык. И потому что, несмотря на весь страх, гнев, ревность и боль… он любил. Грезил. Они оба — грезили. И если он не может сейчас быть рядом, если не может дотронуться до Володи, не может обнять, защитить, поцеловать, — он может хотя бы играть. Хоть так быть рядом. Хоть так говорить. Без слов. *** После того разговора Юра ещё не раз возвращался мыслями к случившемуся с Володей. Что-то не сходилось. Он перебирал варианты, пытался найти логическое объяснение — но всё было не то. Одно знал точно: это не наркотики. Скорее — поиск грани, потребность в остроте, в ощущении жизни. Но зачем? Что толкнуло Володю на это? На эти вопросы у Юры не было ответа. Он решил не давить. Не задавать их пока. Оставить разговор на потом — когда их дружба станет крепче, ближе, глубже. Когда Володя сам будет готов. Этот разговор стал точкой отсчёта. После него всё изменилось — стало по-настоящему. Живым, искренним. Больше не было неловких пауз, осторожных слов — будто между ними наконец исчезла тонкая, но плотная перегородка. Юра это чувствовал кожей. Он стал дышать Володей. Он думал о нём сразу, как открывал глаза. А засыпал с ощущением пустоты — потому что Володи не было рядом. Они говорили обо всём, и Володя охотно поддерживал любую тему. Иногда неожиданно глубоко, с неожиданной иронией. Он был таким интересным, таким ярким, что Юра ловил себя на мысли — он может слушать его вечно. Музыка, книги, машины, кофе, случайные шутки, бессмысленные истории, привычки и взгляды на жизнь... Они говорили обо всем. А Юра... Юра любил. Любил давно. Но теперь он влюблялся в другого Володю. В того, кого открывал день за днём. В каждую новую черту, в каждый взгляд, в тихий голос, в то, как Володя смеётся и как становится серьёзным, когда что-то задевает, как морщится, когда думает, как улыбается уголками губ. Юра любил. Всей душой, всем сердцем, каждым нервом. Он хотел быть с ним рядом. Жить в одном доме. Спать. Просыпаться. Слышать его дыхание ночью. Пить вместе кофе по утрам. Он хотел ласкать его — не только телом, а всей душой. Сделать счастливым, согреть, доказать, что никакой боли больше не будет. Но помимо этой любви, чистой, тихой, была ещё одна — звериная, жадная, беспощадная... Юра хотел его. Желал с отчаянной, выматывающей жаждой. Он мечтал обнять Володю, прижаться, запрятать лицо в его шее, касаться губами плеча, волос, щеки… Боже, его губы… Он мечтал их целовать. Долго, глубоко, со стоном и без остатка. Представлял, какие они на вкус — мягкие, тёплые, с привкусом чая или вина, немного терпкие, немного солёные. Он хотел их исследовать, как изучают музыку — слой за слоем, с вниманием и трепетом. Он хотел их целовать долго, с жадностью, как целуют только один раз — и насмерть. Он хотел прикасаться к нему. Медленно и осторожно. Жадно и нетерпеливо. Ласкать плечи, шею, чувствовать, как Володя дышит у его губ, как тяжелеет это дыхание. Но вместо этого были сны. Жаркие, мучительные, слишком настоящие. Сны, где Володя держит его за бёдра, целует его грудь, живот, шею. Где Юра стонет, выгибается под ним, тянется к нему. Где они сливаются, и от этой близости мир рушится в дрожащем блаженстве. Он просыпался в поту, трясущийся, с бешено стучащим сердцем, с таким возбуждением, что хотелось выть. Он шёл в ледяной душ. А потом, почти на автопилоте, шёл работать. Спать после таких снов было невозможно. Он сходил с ума. Тихо, красиво, отчаянно. Юра с головой ушёл в работу — спасался в ней, как в спасательной шлюпке посреди бушующего океана чувств. Два срочных заказа - саундтреки к фильму и три композиции для рекламных роликов, ноктюрн, что он писал для Володи, — почти исповедь в звуках, — и зарисовки после поездки в "Ласточку". Он старался не останавливаться ни на миг. Иначе снова накатывало: желание, тоска, невозможность. Иногда он всё же выходил из дома. Бродил по осенним паркам, по залитым блеклым солнцем аллеям, глядя на влюблённые пары с какой-то щемящей завистью. Хотелось до боли идти вот так же рядом с Володей. Рука в руке. Чувствовать его тепло. Смеяться, останавливаться у фургончиков с кофе, спорить о глупостях. Иногда звонили друзья. Приглашали в клуб, на вечеринки. Юра каждый раз отказывался, прячась за работой. На самом деле он просто не хотел идти один. Не хотел этих сочувственных взглядов, разговоров о "прекрасной паре", попыток снова столкнуть его с Йонасом. И уж тем более — не хотел встречаться с самим Йонасом, который вечно оказывался в самых неподходящих местах, с этой своей хищной, выжидающей полуулыбкой. А ещё — эти чужие взгляды. Похотливые, маслянистые, сальные. Те, кто смотрел на него, как на лакомый кусок, хотели тела, но не знали души. После таких взглядов Юре хотелось вымыться до крови. Он чувствовал себя использованным — даже если никто не дотронулся. Нет. Ему был нужен только один. Один-единственный. "Так долго не может продолжаться. Это не ожидание — это пытка…" — думал Юра, не в силах больше сдерживать тоску. Он мечтал хотя бы услышать голос. Увидеть глаза. Напомнить себе, что Володя — не плод воображения, не сон. Переписок стало катастрофически мало. И в конце октября он не выдержал и предложил созвониться ещё раз. Володя согласился сразу и в воскресенье обещал позвонить. Весь день Юра ловил себя на том, что поглядывает на часы и проверяет компьютер, словно ждал не звонка в Скайпе — а откровения, чуда. Он ничего не планировал на воскресенье, но минуты тянулись медленно, поэтому в ожидании вечера Юра немного прибрался в доме, съездил в магазин и помыл машину. А вечером сел в кабинете. В бокале плескался ром — спасение от слишком громко стучащего сердца, любимый грейпфрут. Рядом — пианино. Но пальцы не касались клавиш. Он сидел, напряжённый, как струна, и ждал. И когда раздался вызов и соединение наконец установилось, а на экране появился Володя — Юра чуть не рассмеялся от удивления. Володя был в очках. — Вот теперь я тебя узнаю, вожатый пятого отряда! — усмехнулся он, поднося бокал к губам. — Забавно. Эти очки как две капли похожи на те, которые ты носил в "Ласточке". Кстати, я их сохранил — забрал вместе с остальным из капсулы времени. — Правда? — удивился Володя. — Да, а что тут такого? — Юра нахмурился и сделал глоток. — Ну… — Володя чуть пожал плечами. — Одно дело — хранить фотографии или письма. Но разбитые очки? — Мне важно всё, — серьёзно кивнул Юра. На экране на мгновение повисла тишина. Затем Володя спросил: — А письма… Ты прочёл мои письма? — Да. Сразу, как вернулся. — Юра откинулся в кресле, растянулся вальяжно, как будто слова эти не давались ему с таким трудом. — Почему ничего не сказал? — Не представляю, что бы я тебе написал. "Что я рыдал над ними пол ночи?" — мысленно пробежало в голове. — Всё-таки столько лет прошло, а мы были тогда… совершенно чужими. — Чужими? — нахмурился Володя. — Теперь — нет. Но два месяца назад… мы не были даже приятелями. А эмоций эти письма вызвали столько, что я просто… не придумал, что сказать. Но хотел. Знаешь, я читал много биографий музыкантов — драматичных, даже трагичных… Но ни одна, ни все вместе взятые, не производили такого впечатления, как твои письма. Никогда от чужой истории мне не было так тяжело… Володя только хмыкнул в ответ. Юру тут же накрыло чувство неловкости, почти стыда. Он резко отшатнулся внутрь себя и попытался обернуть слабость в шутку. — Ой, не слушай меня. Я уже пьяный, не думаю, что говорю. Сравнивать людей, которых даже не знал, с тобой… — Всё нормально. Продолжай, — спокойно перебил Володя. — Твои письма… вдохновили меня на ноктюрн. — Юра вдруг вспомнил, как сидел прямо на полу и лихорадочно записывал первую строчку. — Банально, да? Так что, можно сказать, ты моя муза. — Правда? Ты и это от меня скрыл! Сыграй! — Нет. Он не окончен. — Всё равно сыграй сколько есть! — Нет, я же сказал — он не готов. Он корявый, его править надо. Ты ничего не поймёшь и расстроишься. Скажешь, что за гомункула я тебе посвятил. Это была правда. Ноктюрн он переписывал уже раз десять. Он не мог уложить в ноты всё, что чувствовал. Эмоции были слишком живыми, слишком сильными. Слишком разными. — Тогда сыграй что-нибудь другое, — мягко попросил Володя. Юра отвёл взгляд. В груди защемило. — Всё-таки это так… непривычно. Я имею в виду — интерес к моему творчеству. — Голос его дрогнул. Последний человек, кто просил его сыграть просто так, был мама. Когда уже почти не могла встать с кровати. И вот теперь просит Володя. — Ничего себе непривычно. На твои концерты люди за деньги ходят, а ты говоришь, что тебе интерес непривычен! Юра откинулся в кресле, держа бокал с недопитым ромом, и с лёгкой усмешкой покачал головой. — Ой, эти концерты… — он закатил глаза и махнул рукой. — Поездка в СНГ была первой и, скорее всего, последней. — Почему? — удивился Володя. Юра вздохнул и потер шею. — Я же говорил, она не окупилась. Я ещё должен её отрабатывать. — Как же так вышло? Вы что, не считали? — Считали, да не рассчитали, — он фыркнул. — Это моя вина, на самом деле. Мы с коллегой, певцом, для которого я писал эти произведения, в Европе выступали не раз. Но чёрт меня дёрнул уговорить его включить в тур Украину. Мол, всё-таки моя родина. А ему интересно — согласился. Поехали. И всё у нас получилось шиворот-навыворот. Если с оркестром повезло, то хор был просто никаким… Он говорил это без злобы, уже без раздражения. Тогда, на репетиции в зале Харьковской филармонии, все казалось куда острее. А теперь, с Володей в экране напротив, всё уже не имело такого значения. Да, хор был слабый. Да, Харьковский концерт дался не так, как хотел Юра. Но это не имело никакого значения. Да и в тур по СНГ он бы не поехал - концерты стали для него лишь поводом. Он поехал в этот тур вовсе не ради музыки, не ради публики, не ради гонораров. Он поехал, потому что в глубине души надеялся найти хоть что-то о Володе. Хотя ему он в этом пока не готов признаться. И тут прозвучало то, что Юра никак не ожидал услышать: — Я, конечно, не специалист, но, по-моему, хор был просто потрясающим! Они как в церкви… Эти слова пронзили Юру, как холодный клинок. Он даже не сразу понял, что именно его ранило. Только сердце сбилось с ритма, в груди всё сжалось в тугой узел, будто откуда-то с потолка на него рухнула бетонная плита. "Как в церкви… Хор… Как он может это знать?" Пальцы дрогнули. Бокал с ромом в руке чуть не выскользнул. Он уставился в монитор, не веря в услышанное. — Что?.. — сорвалось с его губ. — Ну-ка, повтори, что ты сейчас сказал! — уже громко. Не может быть. Нет. Он не мог. Не мог быть там... Нет... Он пришёл? Видел? Слышал?! И ушёл? Просто... ушёл? Юра тяжело сглотнул. Он не чувствовал ни вкуса рома, ни давления в висках. Только стук сердца. Тупой, глухой, навязчивый. Ты был и не подошёл? Повисла напряжённая тишина. Володя спрятал лицо в ладонях. А в Юре медленно начинало закипать что-то горькое, жгучее. — А ну посмотри на меня, — резко сказал он. Володя поднял взгляд, и Юра уже знал ответ, но всё равно спросил: — Ты был на том концерте и не подошёл ко мне? И даже ничего не сказал? — Ты же читал мои письма… Ты знаешь, какой я дурак. И это, видимо, не лечится, — Володя попытался улыбнуться, отшутиться. Но Юра не улыбнулся. Он даже не моргнул. Челюсть сжалась. Губы вытянулись в тонкую, мёртвую линию. Он там был. И он не захотел к нему подойти. Не захотел даже попытаться… "Это я дурак. Я пришёл под иву. Я тянулся. Я надеялся. А ты?.." Обида, горячая и колючая, встала комом в горле. Глаза защипало. Но и оторваться он не мог. И вдруг Володя сказал: — Понимаешь, у меня в жизни тогда был полный кавардак. Я был уверен, что нам не надо встречаться, потому что… потому что… чёрт, я не знаю почему! Но я только начал оправляться от нервного срыва, я как из ада вынырнул… Юра побледнел. Словно ледяная рука сжала позвоночник. Обида испарилась, растаяла, оставив вместо себя один леденящий ужас. — Что с тобой случилось? — спросил он с пугающей ровностью. — Сейчас это уже неважно… — Володя отмахнулся, как от навязчивой мухи. — Тогда было сложно. Я не контролировал себя. Ни себя, ни жизнь. Я трезво думать не мог… "Нет. Нет, только не это… Панические атаки? Вот оно, то самое невменяемое состояние? Никакой это, чёрт подери, не эксперимент!" — У тебя до сих пор бывают панические атаки?! — голос Юры задрожал от жуткой догадки. Сорвался, стал злым. — Те раны на спине — это что, последствия паники? Ты говорил, что это была просто игра! Ты обманул меня?! — Я надеялся, что беседа будет приятной… — тихо буркнул Володя, глядя в сторону. Но Юра уже не мог остановиться. Он испугался. Испугался за него, за себя, за ту хрупкую нить, которая связывала их. — Я правильно понял, что тебе до сих пор не оказали квалифицированной помощи? — голос срывался на хрип. — Я не хочу об этом говорить. Закрыли тему, — Володя метнул взгляд, холодный, жесткий, отрезающий. — Ты до сих пор причиняешь себе вред? — выпалил Юра, почти выкрикнул. — Нет! — рявкнул Володя, в глазах — вспышка ярости и… страха? На секунду стало страшно обоим. Юра вглядывался в экран, ожидая, что тот вот-вот погаснет. И потому, спустя минуту молчания, почти умоляя, произнёс: — Только давай не будем прощаться на такой ноте? — И не собирался, — зло бросил Володя, глядя прямо ему в глаза сквозь монитор и расстояние. — Я не могу быть равнодушным к тебе и твоей судьбе. — Будь спокоен. Я ничего больше с собой не делаю, — голос Володи дрогнул. Но Юра уже не верил словам. Он видел глаза. Усталые, потухшие. — Я понял — теперь ты не причиняешь себе вред сам, а просишь его? В молодости ты обваривал руки, теперь заменил руки на это? Он схватился за бокал, сделал два огромных глотка, морщась, как от боли. — Володя? — позвал тихо, осторожно. — Ну что ты хочешь от меня услышать?! — вырвалось у того, глухо, болезненно. — Правду, — сказал Юра, пытаясь заглянуть в душу. — Тогда твои ссадины были свежими. Тогда ты пошёл на концерт и ушёл. Это всё… это из-за меня? — Нет… но… наверное… — выдохнул Володя, будто признание было горше полыни. — Я не знаю… Тишина. Глубокая, болезненная. И снова этот страх. Страх утраты. — Прости, Юр. Я не могу больше говорить. Я напишу потом, — прошептал Володя… и экран потух. Юра остался один. В гробовой тишине кабинета. И вдруг понял — он дрожит. Не от холода. От ужаса, от бессилия. Он хотел помочь, а кажется, только глубже провалился в пропасть вместе с ним. Пустой прямоугольник монитора отражал только его собственное лицо — искажённое болью, потрясением и страхом. Фантомный нож, воткнувшийся в сердце, ещё в середине разговора провернулся в ране. Остриё вошло глубже, задело самую душу. — Вот пазл и сложился… — прошептал он. Губы едва шевелились. Он сидел, не отрывая взгляда от экрана, как будто тот мог вдруг ожить, вернуть Володю. Как будто всё было просто ночным кошмаром. Но кошмар не исчезал. Он сгущался. Становился липкой реальностью. Это были не наркотики. Не бегство в экстрим. Не любовь к боли. Это было самоистязание. Настоящее. Холодное. Заранее спланированное. Как способ что-то заглушить. Как последняя попытка почувствовать хоть что-то. — За что ты себя так? — Юра прошептал, обхватив голову руками. — Что же с тобой сделали?.. Он вспомнил, как Володя сказал, что был на концерте. И тут сознание с треском оборвалось. "Он был там. Слушал. И... не подошёл. Он смотрел на меня... слышал меня... и ушёл. Всё внутри сжалось. Боль, жалость, страх, обида — всё рвануло наружу разом. Он вскочил, не помня себя, начал метаться по комнате. Тени скакали по стенам, комнату заливал мёртвенно-синий свет монитора. — Как ему помочь? Что делать? Что, чёрт побери, мне делать?! — почти крикнул он в тишину, где не было ответа. - Он же там совсем один. А что если он сейчас снова пойдет к этому Игорю за новой дозой боли?! Он схватил стакан с ромом. Выпил залпом. Стекло со звоном полетело в стену и разлетелось, как его собственная душа — на осколки. И в ту же секунду Юра осел на пол, как будто подрубленный. Обхватил голову руками, застонал. Следом из горла вырвался крик — дикий, нечеловеческий, полузвериный. Это не был просто звук — это была оголённая боль, вылетающая из него, как пепел из вулкана. Он кричал до хрипоты. А потом — тишина. Он рухнул на бок, дыхание сбилось, в груди давило. Сердце колотилось, как птица в клетке. — Это конец… — прошептал он мёртвым голосом. Глаза уставились в никуда. На щеках уже были слёзы. Он даже не заметил, когда они начали течь. Они просто были — как боль, как ночь, как знание, что всё разрушено. Что он снова всё испортил. Своими дурацкими вопросами, своим страхом, своей любовью. "Я снова потерял его. Я сам его оттолкнул." Он лежал так долго, что не чувствовал тела. Только пульс в висках и тяжесть в груди. И только когда за окном запели первые птицы, что-то внутри дрогнуло. Он резко сел. Спина отозвалась острой болью. Ноги не слушались. Он ахнул, обхватил грудную клетку. Посмотрел на часы — 04:37. Тишина была липкой. Но в ней рождалось нечто новое. Юра медленно поднялся. Пошёл в ванную. Холодная вода била по лицу, по шее, по рукам — как пощечины. Он жадно плескал ею, будто пытался ожить, вернуться в тело. Долго смотрел в зеркало. Лицо бледное, глаза красные. Но взгляд стал ясным. Яснее, чем за последние дни. — Нет. Никакой это не конец. — сказал он в отражение. — Это начало. Он медленно выпрямился. — Я обещал быть рядом. Обещал никому тебя не отдать. Он вглядывался в свои собственные глаза, как будто клялся не себе, а ему. — Я вытащу тебя из этого ада. Слышишь? Я вытащу тебя. Клянусь. Продолжение следует...