Эта счастливая жизнь

Октябрь-Ноябрь 2006 год Юра припарковал свою тёмно-вишнёвую Audi у самого входа в комьюнити-центр, хорошо знакомое здание с зелёной дверью и ярким расписным козырьком, как всегда выглядело уютно и приветливо. Уже на ходу он захлопнул дверцу машины и почти бегом взлетел по ступенькам, перескакивая через одну. Внутри пахло бумагой, кофе и старыми деревянными полами — этот запах был здесь всегда, с самого первого дня как он переступил порог. В утренние часы было тихо, но несколько постоянных посетителей, завсегдатаев, уже сидели в холле. — Юра! — услышал он сразу, как только появился в дверях. — Где ж ты пропадал-то?! — Целый год не видели! Его тут же обступили. Кто-то похлопал по плечу, кто-то обнял, кто-то даже поцеловал в щёку. Он обнимал в ответ, улыбался — искренне, тепло, но взгляд всё же искал одного человека. — Много работы, — повторял он, почти извиняясь. — Всё никак выбраться не мог. Он перегнулся через стойку регистрации, заглянул в конец коридора, где была нужная дверь. Ангела. Психотерапевт, с которой он был знаком уже лет шесть. Ему нужен был только её голос, её взгляд, её умение разложить по полочкам даже самые спутанные мысли. Юра опустился на мягкий диван, потрепанный временем, с пёстрыми вязанными подушками. Подёргивал ногой, смотрел не отрываясь на дверь ее кабинета и ждал. Слишком долго. Прошло больше получаса. И вот, наконец, дверь отворилась. Изнутри вышли две молоденькие девушки, держась за руки, чуть улыбающиеся, с заплаканными глазами — теми самыми, благодарными слезами, после хорошей сессии. А за ними появилась Ангела. Невысокая, с копной огненно-рыжих кудрей, чуть небрежно уложенных, в тёплом свитере оттенка молока. Увидев Юру, она засияла. — Юра! Здравствуй! — радостно воскликнула она, подходя ближе. Они обнялись. По-дружески крепко. Она, как всегда, чмокнула его в обе щеки. — Ты всё реже заходишь. Совсем скоро забудешь, как я выгляжу! Юра засмеялся, и в этом смехе прозвучало и облегчение, и нежность. — Работа, — развёл он руками. — Из дома выйти — целая операция. — Нельзя столько работать! Это же вредно! — поджала губы Ангела. — Но если ты здесь, значит, пришёл не просто поболтать? — Вот ничего от тебя не скроешь, — усмехнулся он. — Да, Ангела, мне нужен совет. Как от психотерапевта. Она мгновенно посерьёзнела. В её глазах вспыхнула тревога. — Давненько ты не говорил это таким тоном. Пойдём ко мне? — Нет. Не здесь, — покачал он головой. Он не хотел обсуждать отношения с Володей в центре. — Давай пройдёмся. Кофе купим. Ему был нужен воздух. Пространство. — Тогда берём по стакану капучино и идём в парк, — кивнула она. — Заодно ты мне всё расскажешь. Без спешки. Без стен. Утро было пасмурным, небо заволокло плотными свинцово-серыми облаками, и казалось, будто оно вот-вот начнётся дожд. Парк укутан в туманную вуаль, ветер перебирал опавшие листья каштанов, гоняя их по ровным дорожкам. Деревья стояли полуобнажёнными, ещё храня в кронах остатки багряных и золотых листьев, словно последние воспоминания о тёплом сентябре. Юра и Ангела неспешно шли по главной аллее, держа в руках бумажные стаканчики с горячим кофе. Он чувствовал, как пар поднимается к лицу, согревая щеки. Но внутри было ледяное озеро тревоги и боли. — Ну, рассказывай, что у тебя за дело? — мягко спросила Ангела, бросив на него внимательный взгляд из-под рыжих прядей, выбившихся из-под берета. Юра молчал, нахмурился, пальцы сжались на стакане сильнее, будто он хотел сдавить боль в кулаке. Он не знал, с чего начать. В груди клубился страх. Тот самый, когда ты открываешь чужую рану и боишься — а вдруг не залечишь, а только сделаешь хуже? Ангела терпеливо молчала, не подгоняла. Как врач она понимала: иногда человеку нужно выждать несколько секунд, прежде чем он сможет достать из себя правду. — Как мне помочь человеку, который причиняет себе вред? — наконец спросил Юра глухим, надтреснутым голосом. — Ммм… — Ангела чуть замедлила шаг. — А какого характера этот вред? — Физический. Синяки, ссадины, ушибы. Очень сильные, — он отвёл взгляд, чтобы не видеть в её лице ужас. — Он делает это сам? — Нет, — Юра тяжело вздохнул. — Он просит другого человека себя бить. — И нет, это не игры, не развлечения, и уж точно не про удовольствие… Это… нечто совсем другое. И я никак не могу понять что. Ангела резко остановилась, обернулась к нему с глубокой тревогой в глазах. — Юра… Этому должна быть причина. Ты ведь понимаешь, что человек, не страдающий мазохизмом и не находящийся в БДСМ-практике, не будет просить о физической боли без внутренней причины? Это может быть очень глубокая травма, отторжение себя, или ощущение вины. Как часто это происходит? — Он говорит, что это было всего пару раз… — Юра отвёл взгляд в сторону, на серую воду пруда. — Он сказал, что тогда не контролировал себя. Что было сложно. Что чувствовал себя... как в аду. Ангела нахмурилась ещё глубже. Она пошла чуть вперёд, потом остановилась и тихо произнесла, глядя на дорожку: — Самоповреждение — это не просто симптом. Это крик. Это последняя грань между "хочу исчезнуть" и "ещё могу терпеть". Люди, которые причиняют себе вред, не всегда хотят умереть. Чаще наоборот — они ищут способ выжить, когда другие способы больше не работают. Иногда боль помогает заглушить другую боль — эмоциональную. Или помогает почувствовать, что ты жив, когда внутри всё мёртвое. Продолжать жить, а не заканчивать ее. А иногда — это форма наказания. За что-то, за кого-то, за самого себя. Юра вдруг замер. В ушах зазвенело. "Чтобы выжить. Чтобы заглушить боль. Чтобы продолжать жить, а не заканчивать её." Он резко остановился, опустил голову. Ноги сделались ватными. Он чувствовал, как мир рассыпается на белый шум. Земля будто накренилась. Он с трудом сделал вдох. — Юра?! — Ангела вернулась, схватила его за руку. — Ты побледнел. Пойдём, давай присядем. Быстро! Она потащила его на ближайшую скамейку. Порыв ветра подхватил листья и закружил их вихрем у их ног. Юра опустился как подкошенный. Всё внутри сжималось. В нос ударил резкий, противный запах. Он морщился. — Фу, что это… — Нашатырь, — спокойно сказала Ангела, пряча флакон в сумочку. — Бывает нужно. Как сейчас. Юра отпил кофе, стараясь перебить запах нашатыря, и прижал пальцы к переносице. — Уже лучше? — тихо спросила она. Он кивнул. — Юра… Тот человек, о ком ты говоришь. Кто он для тебя? Он молчал. Глаза затуманились. Слова не шли. В горле застрял ком. Кто же Володя для него? — Он… самое драгоценное в моей жизни. — Я… я люблю его, — сказал тихо, почти шёпотом, глядя перед собой. Словно исповедался небу. Ангела нежно сжала его руку. В этом жесте была вся мягкость и сила мира одновременно. — Я впервые вижу тебя таким, Юра… И я рада за тебя. Очень. Но… если ты его любишь — почему допускаешь, чтобы кто-то его бил? Или вы не вместе? Юра по-прежнему не смотрел на неё. — Мы познакомились подростками. Первая любовь, оглушительная, яркая. Потом… мы потерялись. На двадцать лет. А потом… я снова нашёл его. В сентябре, в родном городе. Юра говорил ровно, без эмоций — как раненый, который сам себе вырезает пулю из груди. Он рассказал о ранах на спине Володи. О его молчании. О странном сообщении для Игоря. О вчерашнем разговоре, в котором каждая фраза была как по лезвию. Ангела слушала молча. Ни разу не перебила. Только кивала — и казалось, её глаза видят не только Юру, но и ту раненую душу за тысячи километров. Когда он закончил, наступила долгая тишина. Только ветер трепал листья на дорожке. — …Как мне ему помочь? — снова спросил он, когда закончил рассказывать. Голос был глухой, выжатый до последней капли, будто этот вопрос он задавал себе тысячу раз — и всё ещё не знал ответа. Ангела не ответила сразу. Она смотрела перед собой, будто всматривалась не сквозь парк, а сквозь время и судьбу, в ту точку, где всё когда-то надломилось. — Я не думаю, что причина этих повреждений — твой концерт, — наконец сказала она. — Чаще всего это цепь событий. Иногда очень болезненных. Потерь. Предательств. Крушения внутреннего мира. И всё это накапливается. А потом наступает момент… когда душа больше не может молчать — и начинает говорить через тело. Юра затаил дыхание. — В таких случаях люди причиняют себе боль, чтобы хоть как-то заглушить эмоции. Парадоксально, но физическая боль даёт ощущение контроля. Иногда — хоть какое-то "я живой". И они почти не чувствуют её. Только облегчение. На несколько минут. На несколько вдохов. — …А потом? — Потом пустота. И ещё больше боли. Аутоагрессия — очень тревожный сигнал, Юра. Иногда это последний шаг до попытки суицида. Юру будто током ударило. Он резко вскинул голову, в глазах мелькнул ужас. — Нет… Нет! — прошептал он, побелев. — Почему он мне ничего не сказал?! Почему?! Мы же теперь… не чужие. Мы снова вместе… Ангела повернулась к нему и крепко сжала его руку. — А ты не думал, что ему просто стыдно? Что он боится, что ты увидишь в нём не силу, а слабость? Что ты оттолкнёшь его? Люди, пережившие насилие или глубокую травму, часто винят себя. Прячут свою боль. И боятся, что, если покажут её — их отвергнут. Юра не отвечал. Он смотрел, как ветер сорвал с клёна одинокий алый лист и закружил его прямо у их ног. Его сердце сжалось. — Я бы всё понял… — хрипло сказал он. — Я бы никогда не осудил… Почему он не поверил?.. — Потому что в этот момент он не верит даже сам себе, — тихо ответила Ангела. — Он нуждается в помощи. В профессиональной терапии. Но, Юра… нельзя заставить. Это должно быть его решение. Если бы он жил здесь — я бы с радостью попробовала ему помочь. Но он в другой стране… — А что мне делать? — Юра с надеждой повернулся к ней. В глазах — тревога, любовь и отчаянное желание хоть как-то стать ближе. Ангела улыбнулась. Серьёзно и одновременно мягко. — Просто будь. Покажи, что он для тебя важен. Не пугай его расспросами. Не осуждай. Не лезь туда, где он ещё не готов открыться. Сейчас ему нужны спокойствие, тепло и ощущение безопасности. Будь для него светом. Местом, где он может дышать. А когда он будет готов — он сам сделает шаг. Главное, чтобы он знал: ты не уйдёшь. Юра медленно кивнул. Грудь наполнилась болью — но и каким-то тихим, хрупким светом. Они дошли до комьюнити-центра. Перед входом Юра остановился, повернулся к Ангеле и обнял её крепко, как умеют только те, кому больно — и кому благодарно. — Спасибо… Спасибо тебе огромное. У меня наконец хоть немного порядок в голове. Ангела погладила его по плечу: — Ты знаешь, что можешь всегда на меня рассчитывать. И ради тебя, и ради него. Вы оба заслуживаете быть счастливыми. Юра чмокнул её в щеку, вдохнул запах корицы, который всегда витал от её шарфа, и пошёл к своей машине. *** Они не разговаривали целый день. Ни звонка, ни словечка в сообщениях. Юра сидел дома, в тишине, погруженный в тяжелые мысли. Стемнело. Гостиная была освещена только светом из прихожей и сам он будто находился в полумраке — между воспоминаниями, тревогами и решимостью. Он снова и снова прокручивал разговор с Ангелой. Её выводы, взгляды, слова "будь светом" — звучали в нём эхом, как напутствие. За весь день размышлений, Юра пришел в однозначномому выводу, что он не может просто остаться другом. От этого слова внутри всё сжималось — слишком узко, слишком мало, слишком сухо для той безумной, пульсирующей любви, что он испытывал к Володе. Дружба? После всего, что было между ними двадцать лет назад, после всех прикосновений, взглядов, поцелуев. И сейчас после этих сообщений, боли, ревности, нежности, – дружба была издёвкой. Маской, за которой он прятался, потому что боялся снова потерять Володю. Но теперь понял — он теряет его уже так. Если не сделает шаг, то отдалится навсегда. Юра встал и начал ходить по комнате, разгоняя хаос в голове. Руки сжимались в кулаки, сердце стучало глухо, с надрывом. Он остановился у окна и, глядя в темноту улицы, вспомнил ту ночь. Концерт. Почти полный зал. И среди них — он. Его Володя. Он сидел в зале. Он был совсем близко, и всё равно ушёл. Почему? Почему не подошёл?! Юра прижал пальцы к вискам, будто силой хотел вытащить из памяти ответ. "Наверное, не смог. Испугался. Себя, прошлого, своей слабости. Меня. Или он уже тогда считал себя недостойным. Сломанным. Запачканным тем, через что прошёл." А он, Юра… как он выглядел тогда в его глазах на сцене? Как идеальный, светлый, далёкий? Музыкант и дирижер, которого любят? Который "всё смог"? Володя, возможно, подумал, что не имеет права на него. Что стал другим. Чужим. — Нет, Володя… Ты не чужой. Никогда не был. — Юра провёл рукой по губам, будто сдерживая слишком много чувств. А потом — те раны. Жуткие ссадины на спине. Багровые следы, неровные рубцы. Его сердце до сих пор сводило от одной только мысли. Теперь Юра понимал: за этим стояло не просто чужое насилие, не просто акт боли. Это была вина. И наказание. Самонаказание. — Он ненавидел себя за что-то… Возможно, за то, что чувствовал к нему? Возможно, за то, что не подошёл, что был слаб? Или за то, что в жизни не сложилось, что он не оправдал чьи-то надежды? — Или за то, что выжил, когда кто-то нет?.. — вдруг пронеслась в голове страшная мысль. Юра вздрогнул. Он больше не мог оставаться в стороне. Он должен быть не просто рядом. Он должен бороться за него. Юра сел на подоконник и уткнулся лбом в холодное стекло. Да, дружбы ему теперь было мало. Ее катастрофически мало. Он хотел большего. Хотел всего Володю. Рядом. Навсегда. Любить его. И быть любимым. Видеть, как он просыпается, как пьёт кофе, как читает, работает. Слушать его голос по утрам, смотреть на него в тишине. Обнимать. Дотрагиваться до губ. И знать — он его. Но сразу в сердце врезался вопрос: а захочет ли он? Юра снова вскочил и начал ходить по комнате, глядя на пол, будто там прятались ответы. "Что я могу ему предложить, кроме себя? Музыку? Сердце? Воспоминания?" У Володи — целая жизнь: высокий статус, компании, успешный бизнес, шикарный дом, авто, к которому страшно подойти без костюма за тысячу евро. А он… Дом родителей. Пусть уютный, но скромный. Машина, да — хорошая, но явно не уровня Володи. И музыка… его жизнь, его мир, его сила — но будет ли она нужна ему? Он чувствовал уколы сомнений, словно кто-то шептал ему в ухо: "Ты не дотягиваешь. Ты не тот". Но вдруг в голове что-то щелкнуло. В сердце вспыхнуло чувство, такое яркое, дикое, собственническое, что Юра остановился, вдохнул полной грудью и улыбнулся, осененный идеей. — Приглашу его к себе на Новый год… — твердо сказал он, и глаза загорелись. Он уже видел это: Володя в его доме, сидит на его диване с чашкой кофе, улыбается так, как только он умеет. Они пойдут гулять по вечернему Берлину, пройдут по рождественской ярмарке, остановятся у ёлки, и тогда… тогда он его поцелует. — Я первый раз поцеловал тебя тогда, в "Ласточке". И сейчас — тоже я, — выпалил Юра, чувствуя, как внутри всё замирает от волнения. — Ты ещё не понял, родной, но ты мой. И ты не устоишь. Я обещаю, ты не устоишь передо мной... Он напомнит Володе каждую их ночь, каждую искру, каждое объятие. Он будет терпеливым, если надо — деликатным, если нужно — настойчивым, но он добьётся его. Не ради каприза. Ради любви. Ради жизни. Ради них. — Я заставлю тебя вспомнить нашу любовь, — выдохнул он, и глаза его вспыхнули ярко, как осенние звёзды. И вот тогда... тогда уже можно будет говорить о визите к врачу. Это нужно будет сделать очень осторожно. Очень мягко. Он должен будет стать тем, кто даст Володе опыт безопасности. Не давления — принятия. Показать, что не все психотерапевты разрушают. Что бывают такие, как Ангела. Такие, как он сам — любящие. Терпеливые. Спокойные. Но до этого ещё нужно дойти. Маленькими шагами. Сначала — любовь. А дальше… он просто будет рядом. И потихоньку Володя сам откроется. Скажет. Попросит. Юра верил в это. Верил в него. - Ты станешь счастливым — с моей любовью, с моей музыкой, с моей жизнью. С нами. *** Юра сидел за пианино, сутулясь, как всегда, когда был полностью поглощён музыкой. Нотная тетрадь с корявым почерком лежала сбоку, листы с исправлениями разбросаны по всему столу, даже на подоконнике — пара страниц, улетевших туда, когда он резко вскочил в раздражении от неудачного аккорда. — Нет, не так… — бормотал он себе под нос, снова и снова повторяя короткий, но важный фрагмент. Юра видел музыку. Он видел восемнадцатилетнего Володю, в белой рубашке, с красным галстуком, бегущего по тёмному каменному, полуразрушенному лабиринту. Очки запотели, глаза испуганы, дыхание сбито. Он спотыкается, оглядывается, мечется меж стен, словно загнанный зверь. За ним — не тени, а чувства: стыд, страх, одиночество. Вот — свет впереди! Выход! Но это обрыв… и Володя срывается вниз в молчаливую, чернильную пустоту. Ноты дрожат в руках. Юра сам вздрагивает от того, что стоит перед внутренним взором. Вдохнул резко, словно вынырнул из глубины. Тряхнул головой, прогоняя мрак, и посмотрел в окно. День выдался неожиданно ясным — после затяжных дождей небо наконец очистилось. Лужи на асфальте сияли, отражая голубизну неба, как кусочки разбитого стекла. Листья — жёлтые, багряные, медные — плавно кружились в воздухе. Осень была в своем апогее. Юра опустил взгляд на клавиши, провёл по ним пальцами, но играть не стал. Вчера он просидел за ноктюрном почти до часу ночи — переписывал, слушал, отбрасывал и снова начинал. И с только тогда, уставший, но спокойный, лёг всего на пару часов. На часах было два. В комнате было пусто. И в аське — тоже. Юра не выдержал и открыл окно диалога, просто чтобы… посмотреть. Как будто от этого что-то могло измениться. Пальцы сами потянулись к клавиатуре, чтобы написать, но он остановился. — Нет. Сегодня нельзя… Ему нужно время, — тихо сказал он вслух, будто убеждая самого себя. Вчера он впервые за два месяца не написал Володе ни строчки. Ни "доброе утро", ни фото, ни даже смайлик. Просто собрался и с самого утра поехал к Ангеле — наплевав на режим, на запланированную работу, на всё, что было намечено. И не пожалел. Разговор получился тяжёлый, но нужный. После него многое в голове встало на места, пусть и не стало легче на душе. Сегодня он проснулся рано — так рано, что улицы ещё дремали. Едва налил себе кофе, снова сел за пианино. Ноктюрн, посвящённый Володе, почти был готов. Музыка сама ложилась под пальцы, будто кто-то диктовал ему ноты — он только успевал записывать и поправлять. Работа осталась на финальных штрихах: выверить темп, расставить нюансы, прочувствовать кульминацию. Но Юре вдруг захотелось немного отвлечься. Сценарий всё ещё не вернули, но сроки не поджимали, а несколько свежих музыкальных набросков он всё же успел сделать — основу. Рекламные треки уже были готовы, их сдача была только в конце недели. Он потянулся, поправил ворот рубашки и вышел из кабинета. Сборы были недолгими - накинул куртку, засунул ноги в кроссовки, в карман телефон, бумажник и ключи. А после он просто бродил по улицам. Заглянул в книжный, потом в кафе, где был постоянным клиентом. Поймал себя на том, что разглядывает лица прохожих и с каким-то глупым ожиданием ищет знакомую фигуру. Ну вдруг. Домой вернулся спустя пару часов. Съел пасту, которую сам себе сварил — и пересолил, кстати, но доедал, не замечая. Посмотрел старую чёрно-белую комедию и снова сел за пианино. Писал, зачеркивал, переписывал и играл, играл, играл А перед сном он снова открывал аську. И снова там было пусто. Пусто, как и в его сердце без этих сообщений от Володи. Без него. Вечер третьего дня выдался тихим. За окном шелестели листья, улицу заливало мягкое, золотисто-оранжевое октябрьское солнце, которое медленно клонилось к горизонту. Юра сидел за компьютером, в наушниках звучал только что записанный кусок ноктюрна — он выверял фразы, подкручивал динамику, двигал акценты. Вокруг него, как всегда, царил творческий хаос — раскрытая нотная тетрадь, листки с пометками, чашка остывшего кофе, несколько компакт-дисков в бумажных конвертах. Он свёл трек, нажал "сохранить" и на секунду прикрыл глаза, откинувшись в кресле. И вдруг — вспышка в углу экрана. Сообщение в аське. Он взглянул… и у него сердце пропустило удар "Пожалуйста, давай забудем тот разговор?" — написал Володя. Юра замер, а потом, не веря глазам, резко подвинул клавиатуру ближе. Рука дрожала, когда он печатал ответ. Улыбка, расползающаяся на лице, была шире любой, что появлялась за последние дни. "Какой разговор? Про концерт? Про какой концерт?с — быстро набрал он, добавив подмигивающий смайлик. Ответ пришёл почти сразу. "Почему ты так долго не писал мне?" Юра засмеялся — настоящим, счастливым смехом, как будто у него с плеч свалился многотонный груз. Он оттолкнулся ногой от пола, проехался в кресле по кабинету, улыбаясь во весь рот, чувствуя, как тепло буквально распирает грудь изнутри. — Он не обиделся… Он скучал! Чёрт побери, он скучал по мне! — выдохнул он и бросился обратно к компьютеру. Взгляд упал на лежащую тетрадь с ноктюрном. Исписанную дрожащими строками, испачканную кофейными каплями. "Я дорабатывал ноктюрн. Хочешь послушать?" "Хочу!" — пришёл ответ почти мгновенно. Юра метнулся к загрузкам, быстро залил файл, скопировал ссылку и отправил: "Сейчас пришлю тебе ссылку, пройди по ней и скачай". Когда увидел, что пошло скачивание, наконец позволил себе откинуться в кресле. Смех снова сорвался с губ сам по себе — от радости, от облегчения, от счастья. — Ну всё, теперь можно и поужинать, — пробормотал он, с улыбкой бросив взгляд на экран, и отправился на кухню. *** С приходом ноября погода не радовало глаз — небо нависло низко, словно потолок в старом подвале, и казалось, вот-вот треснет. Противный мелкий дождь моросил без перерыва с самого утра, а пронизывающий ветер гнал по улицам серые, как пыль, листья. Но у Юры была своя весна. Весна с красивым именем Володя. Они снова писали друг другу каждый день. Они смеялись — над глупостями, над собой, над погодой. Шутили о еде, спорили о кофе: Володя всё еще упирался, что правильно пить только крепкий эспрессо, Юра защищал молочный капучино, как мог. Обсуждали кино — Володя порекомендовал пару старых лент, Юра взамен скинул ссылку на любимую японскую драму. Один вечер они посвятили обсуждению музыки из фильмов: Володя признался, что заслушал "Грезы любви" до дыр, а Юра в ответ скинул ему фрагмент из своей композиции, где была спрятана та же идея — только в новом, почти невесомом звучании. Он не торопил Володю. Ни к признаниям, ни к откровениям, ни к видео-звонкам. Сейчас главное было — сохранить эту тонкую нить доверия. И она становилась крепче с каждым днем. Параллельно работа кипела. В начале ноября сценарий наконец-то вернули — с правками, но не критичными. Юра сел за клавиши и сразу выдал два сэмпла. Один — с тревожной, нарастающей темой, которая звучала как внутренний конфликт героя. Второй — лёгкий, почти воздушный, с мелодией на синтезаторе, имитирующей капли дождя по стеклу. Он не жаловался на погоду. Холод, ветер, мелкий дождь — всё это меркло на фоне того, что жило внутри. Он снова вставал рано. Писал музыку, улыбаясь в экран, где вечером ждал Володя. Иногда ловил себя на том, что ставит в сэмплы мелодии, похожие на его голос — немного с хрипотцой, немного усталые, но глубокие и западающие в душу. В аське Юра снова начал каждый день с "доброе утро" и теперь Володя отправлял свое почти одновременно. Они обсуждали новинки техники, спорили о марках машин — Юра отставал любимую Audi, Володя обожал Mercedes. Долго смеялись, обсуждая плюсы и минусы, а в итоге сошлись, что немецкие машины все хороши. Иногда переходили на почти бытовое — какие окна лучше ставить, какой плитке не скользить в ванной, как лучше обустроить кабинет. Юра отправлял ему короткие видео с Ableton и спрашивал совета: "Вот так драм лучше звучит? Или с третьим каналом?" Володя, смеясь, отвечал: "Без понятия. Но мне нравится, как синенькое переливается". "Это не синенькое, это компрессия!" "Ну и пусть себе компрессится. Главное — красиво". А потом Володя спрашивал о его работе и Юра терпеливо расписывал всё по пунктам. Следом неожиданно переходили на разговор о семейных историях, об утраченной связи поколений. Разговоры текли естественно: от технического — к личному. От "ты пробовал эту пиццу?" — до "а ты вообще счастлив в эту минуту? ". И Юра чувствовал — с каждым словом, с каждым сообщением Володя возвращается. Раскрывается с каждым днем все больше и больше, как и сам Юра перед ним. Утром 5 ноября он дописывал партитуру в своём кабинете, в наушниках раз за разом гонял сэмпл, в котором ему всё не нравилось. Не хватало живого дыхания, глубины, резонанса. Он долго бился над одним отрезком, вычеркивал, переписывал, и наконец, глухо чертыхнувшись, откинул ручку. - Всё. Нужен живой звук. Без этого это будет не трек, а дохлая бумажная рыба. Как раз в этот момент зазвонил телефон. Он взял трубку — это был заказчик. — Юрий, здравствуйте. Как у вас успехи? — Добрый день. Почти всё готово. Остался один фрагмент — хочу добавить живой инструмент. Завтра покажу финальную версию. — Отлично. Жду с нетерпением. Положив трубку, Юра резко поднялся со стула, сбросил домашнюю толстовку, переоделся в тонкий свитер, джинсы, натянул куртку. Собрал флешки и партитуру, запихнул в сумку, взял фотоаппарат для записи. Волосы были лохматые, но он даже не стал их поправлять — некогда. В лицо хлестнул холодный воздух, когда он вышел, но его это не волновало. Прыгнул в машину и через час уже заходил в студию, зная наперёд, с кем хочет работать: с Ларсом — виолончелистом, который всегда играл, как будто снимал с души чью-то боль. Поздоровался с звукорежиссёром, быстро объяснил, что нужно — отрывок на двадцать четыре такта, без лишней динамики, но с глубиной, с дыханием, будто бы инструмент сам рассказывает чью-то исповедь. — Это для кино? — спросил Ларс, поправляя подбородник виолончели. — Ага, для него самого,— просто ответил Юра и сел за пульт. Они переписывали кусок четыре раза. Потом еще два — уже с легкими изменениями в гармонии. Наконец Юра услышал то, что нужно: чуть неуверенное начало, будто человек делает первый шаг — и затем резкое ускорение, почти бег, полный отчаянной решимости. Он закрыл глаза. Почему-то перед ним вместо главного героя снова возник тот самый Володя — в белой рубашке, в тумане. И в этот раз он почти добегал до света. Юра улыбнулся. — Всё. Это то, что нужно. Благодарю, Ларс. — Рад помочь. Ты же знаешь, я люблю создавать драму. Юра ничего не ответил — только молча кивнул. Сжимая в руках диск с финальной версией, он думал не о встрече с заказчиком, а о дне рождения Володи. Дне, когда всё может измениться. Он вышел из звукорежиссёрской, потер шею и зевнул. Позади был не долгий, но продуктивный рабочий день: все сэмплы записаны, звучание живой виолончели легло на трек идеально, ритм-линию удалось поймать с третьего дубля — просто магия. Он прошёл по коридору студии, мимо дверей, из которых доносились обрывки репетиций, рёва медиаторов по струнам и смеющийся женский голос. На секунду остановился у окна. Серое, осеннее небо потемнело раньше обычного, мелкий дождь капал из ниоткуда. Завтра — шестое ноября. День рождения Володи. Юра вдруг ощутил волнение — детское, щемящее, полное трепетного предвкушения. Он вспомнил: в юности всегда мечтал быть тем, кто поздравит Володю первым. Сказать "С днём рождения" раньше всех. Тогда не успел. А вот сейчас — успеет. И ещё как! — Хочу, чтоб это было весело, ярко, чтобы он улыбнулся, как раньше… — пробормотал он себе под нос и, не раздумывая, направился вглубь студии, туда, где обычно зависали его друзья. В главной комнате студии было как всегда оживлённо. Воздух дрожал от голосов, нот, запаха кофе и дерева инструментов. У рояля стояла Моника — миниатюрная, темноволосая скрипачка с короткой стрижкой и большими карими глазами. Она лукаво щурилась на Михаэля, спорящего со Стефаном. Михаэль — высокий, худой, с зачесанными назад светлыми волосами и вечно сморщенным от серьёзности лбом — держал в руках контрабас, будто оружие. Напротив него — Стефан, коренастый брюнет с кудрявой шевелюрой, его любимая гитара висела за плечами, как рюкзак. Петер, долговязый и улыбчивый, с немного взъерошенными русыми волосами, что вечно падали ему на лоб, насвистывал мелодию, играя на мелодике. Рядом с ним сидела Сабина — пухленькая, кудрявая блондинка с огромными глазами в круглых очках, и, как всегда, с неизменным термосом в руках. Юра остановился в дверях, вдыхая этот родной шум — смесь творчества, дружбы и чуть-чуть безумия. Здесь он чувствовал себя живым. — Юра пришёл!!! — первой заметила его Сабина и, разлив немного чая, ткнула в него пальцем. Вся компания разом обернулась, и в следующий момент его уже обнимали, хлопали по плечам, тормошили: — Исчезнувший маэстро вернулся! — закричал Михаэль. — Где пропадал, композитор вселенной? — добавила Моника. — Работал, трудился, страдал, — театрально вскинул бровь Юра. — И вдохновлялся. Когда немного поутихли, сели перекусить — Михаэль сбегал за кофе и круассанами. За столом Юра сиял. — Ты светишься, как новогодняя гирлянда, — прищурилась Моника. — Ты что, влюбился? Юра смущённо опустил голову, но не перестал улыбаться. — Да. — О-о-о-о!!! — дружно протянули все. — Кто он?! — подскочила Сабина, хлопая в ладоши. — Он красивый? Как его зовут? Где вы познакомились? — Это моя первая любовь. Мы встретились снова, спустя много лет, когда я был на гастролях, — сказал Юра, слегка прикрыв глаза. — Боже, это роман как в кино! — умилилась Сабина.— Только не говори, что это снова Йонас. Иначе я ему лицо расцарапаю. — Ни в коем случае! Йонас — история давняя и забытая, — махнул рукой Юра. — А этот… он особенный. Нежный, ранимый, умный. Мы много переписываемся. Пока не пара… Но! — Юра хитро прищурился. — Пока. - Погоди, он что не в Германии? - прищурился Стефан. - Нет, - качнул головой Юра. - Он очень далеко. — Ну, зная тебя, у него просто нет шансов, — рассмеялась Моника. — Как передо мной устоять? — подыграл Юра и все снова рассмеялись. — Слушайте, у него завтра день рождения, и я хочу поздравить его первым. Но у меня с утра встреча с заказчиком, и неизвестно, сколько она продлится. Так что... давайте запишем поздравление сейчас? — Конечно! — загудели в ответ и принялись перечислять, как можно поздравить Володю. — Может, ты сам ему споёшь? — предложил Михаэль. — Да-да, — подхватила Сабина, — у тебя прекрасный голос! — Ну уж нет, — покраснел Юра. — Спою ему лично. А сейчас просто сделаем вот что... После того, как его идею с воодушевлением приняли, Юра поспешил в гримёрку, где хранился реквизит для занятий по актерскому ремеслу. Свет тускло заливал полки, заваленные коробками и всякой всячиной. Он с воодушевлением начал копаться: — Так, так… — примерил колпак украшенный звездами. — Слишком детсад. Достал алый плащ с позументами: - … Ха! Это я будто оперный режиссёр. Следом разноцветный парик: — Парик? Ну нет, ещё подумает, что я с психушки сбежал.. Нашёл кружевной веер: — Веер?.. — раскрыл, посмеялся, изобразил жеманную аристократку. — Господи, ну и пошлятина. И вдруг — яркий красный галстук-бабочка. — Вот это то, что надо! Он надел бабочку, подмигнул себе в зеркало и вышел обратно. Сцену подготовили быстро. Юра поставил камеру, взял трубу, встал перед объективом и с театральным прищуром сказал: — Привет, именинник! Это для тебя! Он подмигнул и в два прыжка оказался на подиуме. Поднял в воздух карандаш как дирижёрскую палочку, замер, глядя в камеру… и отбросил её в сторону. Дунул в трубу, и оркестр заиграл весёлое Happy birthday to you. В финале все весело хором прокричали по-русски: — С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ!!! — Идеально! — хлопнул в ладоши Юра, после просмотра на ноутбуке Стефана. — Только файл длинный, — хмуро сказал тот. — Будет качать полдня. — Смонтирую покороче. Юра вставил флешку в фотоаппарат, тот выскользнул из рук и с глухим треском упал на пол. — Чёрт! — он подхватил его, уставился на трещину в объективе. — Теперь придётся покупать новый… — Зато поздравление получится незабываемым, — сказала Сабина. — Ну а что ты хотел — любовь требует жертв, — добавил Стефан с ухмылкой. *** Утро 6 ноября выдалось суматошным. Юра проснулся с резким подскоком, глянув на часы — 8:27. Сердце ухнуло в пятки. Он должен был выйти как минимум полчаса назад. Вчера он засиделся до глубокой ночи, доводя видео к дню рождения Володи до совершенства. Слету вскочив, он метнулся вниз, по пути споткнулся о соседского кота, который захаживал к нему стоило только оставить приоткрытой створку окна на кухне. - Скотина шерстяная! - беззлобно выругался он. Животное в ответ грозно мявкнуло и зашипело. - Не буду тебе больше корм покупать! - крикнул Юра, забегая в кабинет. Сразу подбежал к компьютеру, быстро прикрепил файл к сообщению и отправил: "Пройди по ссылке, скачай видео. Это важно!" Володя ответил быстро: "Доброе утро, а что там?" Юра кидал в сумку ноты, флешку с готовыми саундтреками и несколько дисков: "Не могу говорить. Некогда. Скачай и посмотри". Он уже почти выбежал за дверь, когда всплыло новое сообщение: "Я не могу скачать видео прямо сейчас, у меня интернет-карточка закончилась. В офисе сделаю, хорошо?" Юра остановился только на долю секунды. "Да", — сухо ответил он, и помчался одеваться. В студию он прибежал с небольшим опозданием. Заказчик — статный мужчина лет пятидесяти с серебристыми висками и неспешной манерой говорить — уже ждал, задумчиво затягиваясь сигарой. — Доброе утро, Юрий, — чуть прищурившись, сказал он, — неужели вы умеете опаздывать? — Исключительно по особым случаям, — усмехнулся Юра, подсоединяя наушники. — У моего вдохновения сегодня день рождения. Заказчик хмыкнул и жестом показал: "Начинай". Пока играли треки, Юра краем уха слушал и одновременно отмечал про себя: бас слишком глухой, в струнных надо прибрать вибрацию, и у клавиш какой-то синтетический послевкусие. Он уже приготовился комментировать, как вдруг в телефоне всплыло сообщение: "Так меня ещё никто не поздравлял! Спасибо!" Юра расплылся в широкой улыбке, чуть не подпрыгнул на стуле. Тонкое облегчение волной прокатилось по спине — понравилось! Он тут же отправил смайлик в тёмных очках и уже собирался убрать телефон, как пришло новое: "Только, пожалуйста, больше так не делай. Не пиши так кратко и серьёзно. Я понимаю — это для эффекта. Но так и до сердечного приступа можно довести". Юра засмеялся про себя. "Вообще-то я серьёзный всегда. Я даже умею ругаться матом". "Не может быть! А ещё, оказывается, умеешь играть на трубе". "Ага. Это мой второй музыкальный инструмент. А ещё я умею играть на гитаре, ксилофоне… и нервах". "На последних особенно виртуозно", — добавил мысленно. "Талантливый человек талантлив во всём», — отпечатал Володя. — «Но не надо было так напрягаться ради меня, оркестр собирать…" "Не бери в голову. Никого я не напряг и сам не напрягся. Как там говорят — мне это было по пути? Или не так говорят? Забыл. Ну, в общем, я заехал записать сэмпл и послушать фрагмент на живом инструменте и подумал, а не попросить ли заодно знакомых ребят тебя поздравить.Вот и попросил. Единственное, чем я поплатился за это, — фотоаппарат. Уронил, когда засовывал обратно флешку. На что теперь видео записывать, ума не приложу". "Сочувствую, — ответил Володя. — В таком случае позволь поднять настроение, прими комплимент — тебе очень идет свитер с бабочкой!" "О, спасибо! Значит, теперь я буду носить его так всегда". Юра весело фыркнул и подумал: " Это ты меня ещё в парике не видел…" Он снова вернулся к делам. Заказчик в это время позвал его: — Этот трек хороший, но первый слишком ровный. Можно сделать его более напряжённым? Юра кивнул, тут же пробежался по синтезатору, добавил контрапункт в нижнем регистре, чуть ускорил темп, усилил ритм. — Вот так? — Именно! И второй финальный — нужен больше блеска, триумфа. — Оркестровка, фанфары, медь и хор? — То, что надо! Пока они продолжали работать и Юра успел отправить ещё одно сообщение: "Во сколько сегодня закончишь?" "Не знаю. Хотелось бы пораньше, но вряд ли. Ещё надо накрыть поляну в офисе. А что?" "Вечером тебе придется задержаться после работы и созвониться со мной! Хочу поздравить тебя лично. Ну настолько, насколько это возможно в скайпе". "Договорились", — пришло с той стороны. Юра убрал телефон, улыбаясь. Последние пару часов прошли в настоящем ритме — правки, прослушивания, быстрые наброски мелодий. Он сел за пианино, сыграл два варианта новой мелодической линии, уточнил звуковой баланс и записал примерный сэмпл в проект. К часу дня заказчик пожал ему руку: — Юрий, я впечатлён. Это именно то, что нужно. Думаю, вы сегодня празднуете не только день рождения "своего вдохновения", но и творческую победу. Юра лишь кивнул, тепло улыбаясь. Праздновать — будет. Пусть даже не рядом. Но обязательно будет. Настроение у Юры было какое-то… расплывчатое. Словно и не день рождения любимого человека, а серый осенний понедельник, когда даже чай не спасает. На душе было тоскливо. Он мечтал быть рядом с Володей — видеть, как тот смущается под поздравлениями, как улыбается, слегка наклоняя голову, как он ест торт, вытирая пальцы салфеткой… А он бы просто стоял рядом, смотрел, касался плеча, иногда шептал что-то на ухо и смеялся, когда Володя фыркал от смущения. Но рядом с Володей был не он. Он был в Германии. Один. Ехал домой по пустой дороге. Перед домом он остановился возле магазина и решительно направила к отделу с фруктами. У него в этот день была особая традиция. Личная, тайная, почти ритуальная, которая была с ним вот уже восемь лет, с того самого дня, когда он вспомнил свою любовь. Он всегда покупал груши именно в этот день. Только в этот. Яркие, сладкие сочные. Придирчиво выбрал четыре самые красивые и ароматные, а уже дома, на кухне, он бережно вымыл их, вытер, нарезал аккуратными дольками. Перенёс тарелку в кабинет, поставил рядом с пианино, сел и медленно вдохнул. Традиция то была проста - он ел груши и играл на пианино. Играл музыку их юности. Их любви. Он вспоминал. Вот и сейчас открыл крышку инструмента, провел по клавишам рукой. И начал. Сначала — "Канон". Неспешный, будто бы прозрачный, словно далекий радиозвук сквозь занавеси времени. Он снова слышал его, как тогда — в тот первый день, в театре, на сцене где Володя сидел с грушей в руках, сценарием на коленях, и слушал эту музыку, а потом обернулся и Юра пропал... утонул в его глазах. Сейчас он играл, и сердце ныло от нежности. Потом — "Лунная соната". Он сдержал гримасу. Эту вещь Юра не любил. Никогда. Но она звучала в их жизни тогда, когда он умирал от ревности, когда бежал в театр, чтобы быстрее увидеть Володю, обнять его, а там... Маша и "Лунная соната". Кривая, с ошибками и жутко разражающая его. Следом — Рахманинов. Второй концерт. Глубокий, волнующий. Ноты будто лились слезами. Он вспоминал… дни под ивой. Когда Володя лежал на его коленях и ничего вокруг не существовало, кроме их любви. А потом была "Колыбельная". Их мелодия. Та, что струилась между ними, из шёпота и света. Теперь эта мелодия была как дыхание — он играл её одними кончиками пальцев, боясь разрушить ту невидимую нить, что связывала их через время, города, годы. Юра играл её почти не глядя в ноты. С закрытыми глазами. И чувствовал — не забыл. Не потерял. Он откусил дольку груши. Сладкая. Сочная. Как их лето и губы Володи. А какие губы Володи на вкус сейчас?.. И вдруг — пиликнуло сообщение аськи. Резко. Неожиданно. Он пересел за компьютер, все ещё держа в пальцах кусочек груши. Никнейм был незнакомый — но только до первой строчки. "Здравствуй, Юра. Это Маша Сидорова, мы в “Ласточке” вместе были. Помнишь меня?" Он поперхнулся. Маша? Серьёзно?! Да уж, такого поворота Юра точно не ждал. Маша Сидорова… Та самая. С которой они вместе были в "Ласточке". Та, что всегда крутилась рядом с ним и Володей, та, от одной улыбки которой он тогда начинал закипать. В юности Юра терпеть не мог Машу. Она раздражала его просто фактом своего существования. Вечно появлялась не вовремя, прерывала их разговоры, тянула внимания Володи на себя, делала все, лишь бы не оставить их наедине. Юра ревновал Володю к ней до дрожи, до тупой злости. Сжимал зубы. Но внутри закипал. Особенно когда она садилась за пианино и начинала играть. Играть ужасно. Без чувства, без вкуса, как школьница, которая вызубрила ноты, но не понимает, что играет. А он-то знал, что такое настоящая музыка. Он чувствовал её кожей. И оттого каждый фальшивый аккорд Маши больно бил ему по нервам, как по открытым проводам. А Володя — он же улыбался, терпеливо слушал, хвалил. Иногда даже говорил, что "Маша старается". Юру это убивало. Он ненавидел её тогда. Молча, тихо — но яростно. И вдруг — сообщение от неё. После стольких лет. Хотя он знал, что Володя дал ей его контакты еще в сентябре, но оно стало полной неожиданностью. Он выдохнул и с удивлением понял — не чувствует ни злости, ни обиды. Только лёгкое волнение. И… радость. Да. Он, оказывается, рад, что она написала. Что помнит, вспоминает его именно сегодня — в день, когда он особенно тоскует по прошлому, по юности, по Володе. Юра улыбнулся. Широко. Почти с нежностью. Ему вдруг стало тепло. Он даже не ожидал от себя этой реакции. — Ну что ж, Сидорова, — пробормотал он, — ты таки написала. Юра вытер пальцы от грушевого сока о салфетку, пересел к компьютеру и быстро напечатал: "Привет, Маша. Конечно помню. Даже слишком хорошо. И я очень рад, что ты все же решалась написать. " "Правда? А я думала, ты не захочешь со мной говорить… "— ответила Маша. "Знаешь, я хочу извиниться за своё поведение в “Ласточке”. Перед Володей я уже извинилась… Теперь вот остался ты…" Он застыл. Сидорова. Извиняется. Мир определённо изменился. Или просто она повзрослела? "Да ладно тебе, Маш… Я уже и забыл всё это", — написал он, соврав. Он не забыл. Ни одной сцены. Ни одного взгляда. Но… и не держал зла. "Ты меня прощаешь?" — настаивала Маша. Он усмехнулся. "Конечно. Ты тоже меня прости… Я тогда много чего наговорил тебе. Не самого приятного". "Ой, Конев, — тут же пришло с весёлым смайликом. — Я даже не помню, что ты мне говорил." И пошло, поехало. Вспоминали смены, песни у костра, общих друзей и, конечно, ту последнюю смену. Маша писала, что живёт одна, есть сын, работает с Ириной в ее магазине. Юра это и так знал от Володи, но сделал вид, что удивился. Попросил фото. Она прислала: та же красивая голубоглазая блондинка, только чуть взрослее, рядом — симпатичный парнишка-подросток похожий на нее. В ответ Маша тоже запросила фото. Написала, что Юра стал ещё лучше, чем был. Он смеялся. Дурачился в чате. Чувствовал — легче на душе. Маша расспрашивала Юру о жизни в Германии, работе, как он уехал и чем занимается. Он отвечал охотно, с удовольствием делился — вспоминал прошлое, рассказывал чем и как живет. Всё шло легко, по-доброму. Но Юра отметил одну деталь: Маша ни разу не спросила о его личной жизни. Ни намёком. Ни словом. И это почему-то особенно тронуло. Словно она поняла -не стоит. И вдруг — как гром среди ясного неба: "А я ведь была на твоём концерте!" Он перечитал пару раз. Медленно выпрямился. "Ты тоже?! Почему не подошла?!" "Я хотела… Но вокруг тебя было столько народу, что не решилась. Да и… не знала, как ты отреагируешь. Мы были вместе с Володей". Юра аж подскочил. Они были вместе. Это был шанс. Шанс узнать наконец-то — что тогда произошло. Он набрал, не давая себе передумать: "Ты знаешь, почему он ушёл тогда?" Ответа не было долго. Юра успел заварить себе сладкий чай, но налил рома. В голове пульсировала мысль: "Скажи… скажи мне, хоть ты…" И вот — пиликнуло. Сообщение. "Не знаю, Юр… Володя в те дни был в ужасном состоянии. Он был как в трансе. А я ещё добавила… У меня были проблемы с сыном, я попросила совета. Мы разговорились. Я спросила про тебя — он сказал, что вы потерялись в девяностые. В то же время я увидела афишу с твоей фамилией. Предложила ему сходить узнать — а он отказался. Сказал: "Если это окажется не он — мне будет слишком больно…" Юра закрыл глаза. Его сжало в груди. "Я купила билеты. Немного соврала Володе и затащила его на концерт. Он узнал тебя сразу — побледнел, как полотно. Посидел минут пятнадцать, потом вскочил и выбежал. Я даже не успела его догнать. Он не отвечал ни на звонки, ни на сообщения… Перезвонил сам на следующий день — безумный какой-то, спрашивал, где ты. Хотел ехать в филармонию тебя искать. А куда его пускать в таком состоянии? Поехала сама. На пути пришла СМС, что ты у него. Вот и всё." Юра перечитал это трижды. Потом встал. Отошёл к окну. Сделал глоток чая. И снова сел. Володя хотел его найти. Володя — сам. В том состоянии. После стольких лет. После побега с концерта. Юра смотрел в экран, будто в прошлое. "Что с ним случилось тогда?" — напечатал он, сдерживая дрожь в пальцах. Ответ не заставил себя ждать. "Ты не знаешь?.. У него отец умер. Где-то недели за две до концерта. Или чуть больше. А я, дура, еще начала вспоминать "Ласточку", тебя… всё в нём перевернула. Он переживал ужасно. А ты на сцене… живой, сияющий. Я думаю он просто не вынес." Юра обхватил лицо руками. Ему стало не по себе. От собственной слепоты. От того, что подозревал Володю в равнодушии, в употреблении наркотиков. От того, что не увидел, как ему больно. Что не услышал. — Господи, Володя… родной… — выдохнул он, не сдержавшись. — Ты молчал… а я… подозревал тебя в таких грязных вещах, когда у тебя было такое горе. Юра все никак не мог унять горечь, которая расползалась внутри тяжелым холодом. Он корил себя за свои недавние подозрения — знал же, что Володя непростой, чувствительный… Но представить, что все это время под маской привычной сдержанности скрывалась такая боль… В голове всплывали слова Ангелы: "Люди травмируют себя, чтобы заглушить душевную боль…" Теперь всё сходилось. Концерт — это был только последней каплей. Настоящее же обрушилось на Володю раньше. — Я не знал… Он ничего не сказал мне, — с досадой проговорил Юра вслух, словно надеялся, что в тишине дома прозвучит ответ. Он написал Маше: "Я не знал! Он ничего не сказал мне." Ответ пришел быстро, мягкий, как сама Маша: "В этом весь Володя. Никогда не жалуется. Всё держит в себе. Я и сама узнала от Ирины…" Юра откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Эта простая фраза Маши — "никогда не жалуется" — с неожиданной силой ударила в сердце. Он понял, что не имеет права торопить Володю. Не имеет права тянуть из него правду или добиваться откровений. — Главное, что сейчас он спокоен. Главное, что я рядом. И знаю, — тихо сказал он, глядя в окно. Компьютер пиликнул. Сообщение от Маши. "Звонила ему сейчас — поздравила с днем рождения. Ты помнишь, что у него сегодня день рождения?" Юра невольно улыбнулся. "Помню. Я его поздравил с утра. И вечером еще позвоню в Скайпе." После паузы пришло новое сообщение, неожиданное: "Я ведь дослушала твой концерт до конца…" Он тут же оживился, приподнялся: "Иии…?" "Мне очень понравилось. Правда… Ты большой молодец! Знаешь, я слушала эту песню — и вспоминала "Ты меня на рассвете разбудишь" из "Юноны и Авось". Они чем-то похожи. Очень." Юра усмехнулся, слегка тронутый: "Неожиданное сравнение, но мне приятно, что тебе понравилось." "Сижу, вспоминаю эту песню… как будто про вас с Володей. И всё в голове крутится: "Аллилуй любви…" Он встал, подошёл к полке, вытащил старый диск с записью мюзикла. Помедлил… и с каким-то упрямым мазохизмом поставил ту самую арию на повтор. Музыка заполнила комнату: мягкая, горькая, светлая и болезненная. Пока пелись эти строки, пришло ещё одно сообщение: "Юр? Ты прости, что лезу не в своё дело… но у тебя остались чувства к Володе? Хотя бы капелька?" — Да не капелька, а целый океан… — выдохнул он и машинально напечатал: "Да." "Это хорошо, Юр. Очень хорошо… Так. Я убегаю работать. Но с тобой мы ещё спишемся. Можно?" "Конечно. Пиши в любое время. И, Маш… не говори Володе о нашем разговоре." "Не буду." Юра закрыл аську, всё ещё улыбаясь. Это была грустная, теплая улыбка. Ему действительно было приятно. Не потому что Маша изменилась. Не потому что она помнила его концерт. А потому что она поняла. Он сделал еще пару глотков рома, откинулся на спинку кресла и стоило ему только прикрыть глаза, как воспоминания вспыхнули яркими всполохами. Последний костёр. Догорающие поленья и золотые отблески на лицах друзей. Митька поёт "Ты меня на рассвете разбудишь"… и эта песня безнадёжная, пророческая становится прощанием. Горьким, неизбежным. Уходящее лето. Уходящее детство. Последняя ночь. Их ночь под ивой. Звёздное небо. Шёпот ветвей. Пахнущие дымом волосы. Тёплая земля под спиной. Напутствие себе будущим — послание в капсулу времени, самые дорогие сердцу вещи, спрятанные у корней. Надпись на стволе: "Ю + В", вырезанная Володей. По живому. А потом… был он. Володя. Их первая близость — трепетная, нежная, святая. Не секс. Не плоть. Это была любовь. Настоящая, оголённая до нерва. Юра помнил каждый момент. Как Володя дрожал, но не от страха, а от волнения. Как его пальцы касались с благоговением, осторожно, будто он — что-то хрупкое. Как жар его тела обжигал, а каждое движение было как первая нота — неуверенная, но прекрасная. Помнил, как лежал, затаив дыхание, боясь пошевелиться, боясь испортить волшебство. Как сердце колотилось, когда Володя двигался сверху на нем— медленно, будто молился. Помнил эти тихие, рваные вдохи… и то, как сам умирал от сладкой муки. И когда он почувствовал, как тело Володи и его собственное сливаются в одно, — он впервые в жизни понял, что такое растворяться в другом человеке. Не просто быть рядом. Быть внутри этой любви. А потом был взлёт. К звёздам. К небу. Без крика. Без грома. В молчаливом взрыве восторга и боли, как молитва, уносящая их в собственную вселенную. Один вдох на двоих, одно сердце, два тела — в сплетении, в единстве, в любви. Он был счастлив, что его первым стал именно Володя. Юра резко открыл глаза. Воздух в комнате стал густым, вязким, как патока. Горло перехватило. По позвоночнику ударила молния. Он не мог дышать. Какой же Володя был тогда... Изнеженный, робкий, нежный. Прекрасный до боли. Смущённый, ласковый, такой, каким не был никто. Он запомнил его таким навсегда. А теперь? Где он теперь, этот Володя? Что с ним стало? Каким он был сейчас — после всего? И вдруг — будто током. Тело отреагировало, как на сигнал тревоги: резкий всплеск возбуждения, молниеносная, тяжёлая эрекция. Юра зашипел, опрокинул голову назад, стиснув зубы. — Бл*дь… — выдохнул с надрывом. Сам на себя разозлился. Он резко вырубил музыку, выдернул диск и рванул в ванную. Шёл, спотыкаясь о собственные воспоминания. Включил воду на самую холодную. Лёд обрушился на плечи, лицо, грудь. Дрожь прошила позвоночник. Но это было правильно. Необходимо. Он стоял, хватая воздух, прижимаясь лбом к кафелю, сжимая зубы, пока дыхание не стало ровным. Пока тело не остыло вместе с душой. Воспоминания надо отложить. Он слишком живо чувствует. А сейчас надо работать. Но он знал: часть его осталась там, в Ласточке. Под ивой. В вырезанных на коре инициалах. В нежных руках Володи. В первой любви, которая не умерла. Никогда. *** На улице к вечеру хлынул ледяной дождь со снегом. Он хлестал по окнам, будто хотел выбить стекла, а ветер во дворе завывал жалобно и надсадно. В доме стало зябко — даже теплые стены не справлялись с промозглостью. Холодный душ, который Юра принял днём в попытке унять разгулявшуюся фантазию, напоминал о себе глухим ломящим холодом в костях. В семь часов, закончив работу, Юра снял наушники, потянулся, хрустнув пальцами и подвинулся к компьютеру. "Уже семь. Отпускай свой планктон, планктатор, и давай ко мне!" — написал он Володе, усмехаясь своим же словам. Ответ пришёл быстро: "Подожди еще немного, пожалуйста", — коротко. Юра улыбнулся, мельком подумал: "Видимо корпоратив в разгаре", — и вышел из кабинета, не став тревожить. В гостиной включил отопление, поднялся наверх и натянул поверх футболки мягкую, тёплую кофту. Снова спустился на кухню, заглянул в холодильник. Долго не мог выбрать, что бы съесть, да и есть собственно не хотелось, но время надо было как-то убить. В итоге соорудил себе бутерброд - булочка с кунжутом, сыр, колбаса и помидор. Заварил крепкий сладкий чай, сел к столу, подпер голову рукой и уставился в окно. "Как позвать его?.. А что, если он не захочет? Или подумает, что я жду от него чего-то слишком серьёзного? Или вообще испугается и отдалится..." Мысленно Юра прокручивал варианты фраз, какими можно пригласить Володю к себе на Новый год — от романтических до дурацки-простых. Мысли его перебил звонкий мявк под окном. Юра поднял бровь. На подоконник со стороны улицы запрыгнул промокший и недовольный соседский кот. Огромный, толстый, рыжий с белыми "носочками" на лапах и царственной мордой. Юра даже не знал, как его зовут, но иногда покупал для мохнатого гостя корм. Вот и сейчас гость, встав на задние лапы, скреб передней створку окна и громко мяукал, требуя впустить его в тепло. — Ну ты и кошак… Где тебя носило в такую погоду? — проворчал Юра вставая,и с улыбкой, пропуская мокрого соседа внутрь. Кот, как всегда, без стеснения зашел, сел с царственным видом на кухонный коврик, демонстративно дрожа. Юра взял полотенце, вытер, насквозь мокрое животное, отрезал ему колбасы, налил молока и сел обратно за стол с кружкой горячего чая. Заодно выглянул в окно на двор соседей - там было темно, видимо их не было дома и животное осталось на улице. — Слушай, скотина шерстяная, мне вот одному интересно: как пригласить человека, которого ты любишь, на Новый год? — спросил он вполголоса. Кот посмотрел на него снисходительно и фыркнул, уткнувшись в еду. — Вот ты бы что сказал, а? "Поехали ко мне, я хочу тебя видеть до трясучки"? Или " Я хочу встретить Новый год только с тобой"? — Юра фыркнул и отпил глоток. — Хреновый ты собеседник, конечно, но всё равно спасибо. Кот чихнул и недовольно посмотрел на него исподлобья. — Ну да, ну да, не мешаю. Ешь. Юра рассмеялся, снова взглянул в окно, потом на телефон. - Ладно. Скажу как есть. Без прикрас. Хочу — и скажу. Юра вернулся в кабинет. Время шло к восьми. Он вновь открыл бутылку рома, нарезал половинку грейпфрута и, уютно устроившись у компьютера, набрал Володю. Ответ был мгновенным. Володя сидел в своём кабинете, подсвеченный мягким светом лампы. Безумно красивый. Те самые очки, счастливая улыбка, рубашка цвета морозного неба, закатанные рукава, расстёгнутый ворот — расслабленный, немного томный и... чертовски сексуальный. В руках — бокал с чем-то тёмным. Юра тоже потянулся за ромом, откинулся в кресле и сказал: — Я даже и не знаю, чего тебе пожелать, если честно... — он смущённо улыбнулся и, пряча неловкость, принялся наливать себе. — У тебя вроде бы всё есть… Наверное, только дурацкое и стандартное — пусть сбудется то, чего ты действительно очень хочешь. Пожелание вышло простое, но Юра тут же заметил, как отозвались на него глаза Володи. Слова попали точно в цель. — Спасибо за тёплые слова. И за видео — ещё раз спасибо! Я буду пересматривать его, чтобы поднимать себе настроение. — Володя улыбнулся шире. — Расскажи, как прошёл день? Юра сделал глоток и начал говорить. О работе, о треках, что он уже успел написать, о заказе — и о том, как именно планирует развить идею. Володя слушал увлечённо, искренне. Задавал вопросы, вникал. Было так уютно, как будто не экран разделял их, а всего лишь воздух между двумя креслами. Когда он тема иссякла, Юра понял, что вот он момент. Он почувствовал дрожь внутри. То самое чувство, как перед прыжком в воду. — Кстати, Володь! Я спросить хотел… — начал он, но замялся, подбирая слова. — Что такое? — Володя поперхнулся напитком и, утирая глаза, сипло спросил. — Я в двадцатых числах декабря сдам заказ и буду свободен. — Так, и чего? — Я хотел бы увидеть тебя. Я имею в виду не в скайпе, а вживую. Приезжай ко мне. Посмотришь Германию, город, где я живу… Что скажешь? Юра замер. На экране — неподвижное лицо Володи. Ни звука, ни движения. — Эй, ты тут? — Юра пощёлкал мышкой. — Завис, что ли? — Нет-нет, я тут, всё в норме. Просто… Ты серьёзно? — Да серьёзнее некуда! А что? У тебя разве нет новогодних каникул? А, бли-и-ин… — он потер висок. — Наверное, уже есть планы на Новый год, надо было с этого начать… — Нет! — Володя резко перебил, прокашлялся. — В смысле, никаких планов нет… Обычно Новый год я отмечал с родителями, но тут мать уехала в Москву. Я скажу ей, чтобы осталась там на праздники, и всё. Так что да, я свободен. Просто неожиданно. "Сказал только о матери… Про отца ни слова," — кольнуло грустно. Но в голове уже взыграл тихий восторг: "Приедет!?" — Не всё же время нам вот так по интернету общаться, правда? — Юра робко улыбнулся. — Я приеду — обязательно, — твёрдо и серьёзно заверил Володя. — Только скажи мне, что делать, чтобы получить визу? Да и вообще… у меня даже загранпаспорта нет… — Без проблем. Завтра же напишу тебе все инструкции, — пообещал Юра. Они замолчали. Просто смотрели друг на друга. Юра вертел стакан в руке, чувствуя, как в груди пульсирует восторг — "Он приедет. Я его увижу. Обниму. И наконец-то поцелую…" — А как твой день прошёл? — спросил он, стараясь говорить спокойно. — Висел на телефоне, принимал поздравления. Устал. — А что тебе подарили? Простой вопрос, но Юра задавал его не из вежливости. Он пытался понять, что подарить тому, кто стал снова так важен. Володя начал перечислять: дорогой алкоголь, сувениры, деловые мелочи. Рассказывал, как прошёл корпоратив. А Юра слушал и думал только об одном — как же хорошо, что теперь всё иначе. Что они снова вместе. Что он едет. Что впереди ещё много таких вечеров. — И что, праздник окупился? — спросил Юра, когда Володя закончил говорить о застолье, откинувшись на спинку стула и с ленцой поигрывая пальцами с краем стакана. Он говорил нарочито небрежно, но в его голосе слышалась едва уловимая нотка интереса, смешанная с тенью ожидания. За годы жизни в Германии он привык, что на дни рождения, помимо подарков, обязательно вручают и конверты. Деньги. Немецкая прагматичность. Прямая, как рельсы. Без сантиментов. Володя рассмеялся, запрокинув голову — от этого шея у него слегка вытянулась, и Юра, будто нехотя, скользнул по ней взглядом. — Разве для этого устраивают праздники? То есть только затем, чтобы они окупились? Юра тоже улыбнулся, прикрыв рот ладонью. — Нет, но сам понимаешь, это очень даже желательно. Деньги любят счет, это я тебе как еврей говорю. Он усмехнулся, но почти сразу почувствовал, как внутри что-то кольнуло. Шутка была сказана привычно, на автомате, но почему-то в этот раз зазвенела фальшиво. Юра тоже рассмеялся, чтобы скрыть неловкость. Внутри зашевелилось что-то старое, выученное с детства. Что теперь Володя подумает? Что он жмот? Прижимистый? Один из тех самых, о ком сочиняют пошлые анекдоты. Но ведь это неправда. Юра никогда не был жадным. Глупый стереотип — если еврей, значит жмот — настолько ему надоел, что он сам начал сыпать колкими, язвительными шуточками на эту тему. Как бронёй прикрывался. Потому что оправдываться — унизительно. А шутка — это как удар в ответ. — Ты шутишь об этом та-а-ак часто, — протянул Володя, мягко, но в его голосе было что-то внимательное, проникающее глубже слов. — О чём? О еврействе? Но мне можно, я же еврей. — Ну вот опять. — Володя поднял указательный палец, будто упрекая, но без злости. Больше — с лёгким укором и грустью. Юра замер. Ему стало стыдно до слёз — не от слов Володи, а от самого себя. Он всегда думал, что смеётся над стереотипами, а на самом деле, может, просто боялся? — Ты против? Раздражает? — Нет. Просто думаю: это случайность или ты переживаешь по этому поводу? И вот в этот момент Юра почувствовал — Володя не осуждает. Он волнуется. Ему небезразлично. Он видит. Чувствует. Володя, конечно же, знал о всех этих стереотипах про евреев и просто беспокоился. Не как человек, которому не нравится юмор, а как тот, кто любит — и хочет, чтобы ты сам себе не делал больно, даже в шутку. — Ну не то чтобы переживаю. Но с переездом сюда стал интересоваться. Это же всё-таки мои корни. Представляешь, даже иврит учил. — Он увидел ошарашенное лицо Володи и поспешил уточнить: — Правда, быстро бросил. Зачем он мне нужен — здесь я говорю на немецком, Израиль меня не интересует, а чтобы Тору читать — я в Бога не верю. — Ничего себе. — Володя покачал головой. — А мне казалось, что ты об этом и думать забыл. Раньше, в "Ласточке", с таким пренебрежением говорил… — В детстве я всё это отторгал, делал вид, что меня такие темы не задевают и вообще никак не касаются. Наверное, это была защитная реакция — ребёнку сложно осознать масштабы человеческого зла. Сложно принять, что человека ненавидят только за то, что он родился. Тем более когда этот человек — ты, а не кто-то другой. А я мало того что еврей, так ещё и гей. — Ну не каждый же день думать об этом, правильно? — Почему это не каждый? Очень даже каждый! Только штаны сниму — вижу, кто я такой. — В смысле? — не понял Володя. — Юр, что ты имеешь в виду? Я правда не понял. Юра чуть подался вперёд, на губах его заиграла игривая, почти дерзкая усмешка. Настроение вдруг поменялось, будто включили лампу в тёмной комнате. Он не ожидал, что Володя подзабудет ту подробность его тела… Он ведь тогда всё объяснял. А может, просто упомянул вскользь, между прочим, в лодке — в тот день, пахнущую тиной, лилиями и впервые охватившем возбуждением. Но раз уж разговор зашёл, почему бы и не напомнить? И не подразнить немного. Самую капельку... Юра облизнул губы. Его мысли резко свернули не в сторону философии, а в самую что ни на есть плотскую, откровенную конкретику. — Ты забыл?! Как ты мог об этом забыть?! — делано удивился Юра. Он сначала вздохнул, затем задвигал бровями и загадочно произнёс: — Володя-Володя… ну тюнинг… — Ёлки-палки! — воскликнул тот, догадавшись. — Забыл. Правда забыл, подумал, что тату. — Он покачал головой. — А почему ты называешь это тюнингом? — Ну как же — аэродинамика… — протянул Юра. Он уже не играл. Он наслаждался. Каждым словом. Как будто проговаривание этой фразы оживляло не просто тело, а саму плоть желания. Ему нравилось, что он может говорить о своём мужском достойностве спокойно, даже весело, и при этом чувствовать внутри волнующее напряжение. Как будто тема — не о теле, а о власти. О силе. О тайне, которую он может открыть только тому, кто достоин. Володя расхохотался, а Юра ловил этот смех, как солнечный зайчик - нежно, с удовольствием. — Аэродинамика, блин! Ну и шутки у тебя. Он смотрел, как у Володи мягко прикрываются глаза, как напрягаются скулы, когда он смеётся. И представлял, как его ладони, такие сильные, обнимали бы его, зная, что там — эта особенность. Что он не как все. Что он мужчина, которого запомнишь. — Но это ещё не всё! — добавил Юра, подмигнув. — Плюс общая эстетика и, ну, ты понимаешь, украшающий мужчину шрам… Ах да, и длительность. Ну так говорят те, кто делал во взрослом возрасте, кому есть с чем сравнить, я-то сам не знаю. Но так говорят. А ты забыл! Он специально вложил в голос томность, шепот, почти ласку. Он словно бы прошёл пальцами по старой струне — и она зазвенела. Юра снова почувствовал горячую волну охватившего возбуждения. Он говорил — но почти трогал себя. В голове пронеслись обрывки: как кто-то когда-то сказал, что он выглядит невероятно элегантно и соблазнительно с этим шрамом. Украшение. Символ. И… невероятная чувствительность, о которой он давно догадался сам. Да, он шутит. Да, он играет. Но всё это — на фоне живого, плотного желания. Его тело помнило. Его плоть жаждала. И он знал: если бы Володя был рядом, разговор бы этим не закончился. — По-твоему, я должен помнить, что там двадцать лет назад было? Эта фраза, сказанная Володей с легкомысленной усмешкой, хлестнула Юру огненной плетью. Он сегодня полдня вспоминал их последний костёр и ночь под ивой! Неужели Володя это забыл!? Забыл, как одновременно плохо и хорошо им было? Он натянуто улыбнулся и через силу спросил: — Володь, а если серьёзно? Володя вздохнул. — Если серьёзно… Юр, там ведь было темно, поэтому я не помню таких деталей. Да, когда мы плавали к лилиям, ты говорил об этом в лодке, но для меня по-настоящему важным был весь ты, — он улыбнулся, — а не отдельные части… Юра затопило облегчение. Как будто кто-то обнял его изнутри. Он радостно улыбнулся — Володя помнит! Он ничего не забыл, как и сам Юра! — Купи обогреватель! — велел Володя, когда Юра в очередной раз поёжился от холода. — Куплю, — печально протянул он. Холод Юра не любил от слова совсем. Он у него ассоциировался с одиночеством. — Я не был готов к резкому резкому похолоданию. На улице дубак, всё мёрзнет, я мёрзну, а согреть некому… Он прикусил губу. А потом, ловко, почти незаметно, снова вернул игривое настроение. Раз Володя был более откровенным, чем обычно — можно позволить себе чуть больше, чем обычно. — Мне кажется или ты кокетничаешь? — Володя принял игру. — Я? Да никогда! — воскликнул Юра и улыбнулся во все тридцать два зуба. — Ну потерпи, я приеду и… сварю тебе вкусный горячий суп. — Жду не дождусь, — заверил он и улыбнулся ещё шире. В этот момент он и правда верил: всё будет. Они замолчали, но молчание было тёплым, укутывающим, как одеяло, пахнущее летом. Эта завуалированная игривость и воспоминания об их лете опутали Юру шелковыми путами, и он принялся насвистывать арию "Ты меня на рассвете разбудишь". — Что это? — спросил Володя. — Да из "Юноны и Авось", — отмахнулся Юра и протянул: — "Ты меня на рассвете разбудишь…" Мне сегодня написала Маша. Про этот мюзикл спрашивала, — объяснил Юра, широко зевнув. — Долго же она собиралась, я дал ей твои контакты ещё в сентябре. — Володя тоже зевнул. Юра взглянул на часы: — Давай-ка ты собирайся домой. Тебе ещё ехать, да и мне пора на боковую. — Нет, подожди. Расскажи, что там Маша пишет. — Да ничего особенного. — Володя подозрительно на него глянул. Юра сделал самое невинное выражение на лице. — Честное пионерское, мы ещё толком и пообщаться не успели. — Он нежно улыбнулся: — Ладно, всё. Жаль с тобой прощаться, но нам обоим пора спать. Мне завтра надо встать пораньше. — Сладких снов, — сказал Володя. Прощаться с Володей действительно было жаль. Разговор вспыхнул, как искра в сухой траве, и теперь Юра не мог просто взять и уснуть. Его сердце било в груди громче, чем он мог бы себе позволить признать. Фразы, отсылки — всё это вернуло его опять в то лето. Их лето. Их ночь под ивой, где время остановилось, и всё в мире свелось к дыханию, телам, коже и дрожи между лопаток. Он навёл порядок в кабинете почти на автомате — машинально расставляя бумаги, закрывая компьютер, поправляя кресло. И тут же пошёл в спальню. Но, едва дойдя до кровати, не стал даже раздеваться — просто упал лицом вниз, раскинувшись поперёк постели. Подушка заглушила сдавленный стон, и Юра, не сдержавшись, несколько раз ударил по ней кулаком. Он позволил своему воображению вырваться наружу. Развязать руки, глаза, пах, душу. Володя... Юра видел его — покрытого испариной после долгого изнурительного секса, обессиленного, с приоткрытым ртом, выгнувшегося от наслаждения. Его взгляд, пронзающий сквозь ресницы. Его пальцы — сильные, властные, скользящие по коже Юры. Губы - жадные и требовательные, покрывающие его поцелуями. Он видел себя — приникающим к нему, гладящим живот, грудь, бедра. Ощущающим, как тело Володи вибрирует под каждым прикосновением. Видел свою голову между его ног. Видел, как Володя выгибается в экстазе, судорожно сжимает простыню, и в глазах у него — чистая, бешеная страсть. Юра резко зажмурился. Пах ныл, будто кто-то вонзил туда раскалённую иглу. Он вскочил, как ужаленный, и влетел в ванную, включив ледяную воду. Холод обрушился с такой силой, будто наказание, будто спасение. Он встал под струи, упершись обеими руками в кафель, уронив голову вниз. Дышал тяжело, громко, как загнанный зверь. "Время до приезда Володи будет настоящим адом", — подумал он, чувствуя, как плоть сгорает в бессилии. Он не хотел заниматься самоудовлетворением. Не подросток же, в конце концов. Всё внутри сопротивлялось этому варианту — будто измена, будто подделка. Идея найти кого-то на одну ночь вызывала не просто отвращение — физическое отторжение. Фу. Это будет грязь. Липкая, никому не нужная. В его голове, в его фантазиях, в его теле царил один человек — Володя. Единственный. "Интересно, он хотя бы раз фантазировал обо мне?" — подумал Юра, вытирая волосы, но ответ в глубине сердца уже знал. Он вернулся в постель, но уснуть не мог. Дрожь внутри не отпускала. Всё тело казалось натянутой струной. Вдох. Выдох. И пальцы сами потянулись к телефону. Юра написал: "Представляешь, я до сих пор не сплю". Ответ пришёл сразу, как будто Володя ждал: "Почему?" Он устроился полулёжа, потянулся, как кот и с жадной горячностью принялся писать: "Да это чертова "Юнона и Авось" пристала! Теперь вот вспоминаю наш последний костёр и… жутко мерзну! Я лежу под двумя одеялами и мерзну! Придётся третье купить". Он солгал. Не лежал он под двумя одеялами. Но мерз — и это было правдой. Мерз без Володи. Без его дыхания, без его ладоней, без тепла его тела рядом. "Оденься потеплее. Так и заболеть недолго". "Не могу. Я привык спать голым, в одежде не усну". — Спал он в белье. Но Юра не мог удержаться — он дразнил, зная, что попал точно в цель. "Юр, в такие подробности ты меня, пожалуйста, не посвящай". Юра тихо засмеялся, представив, как Володя краснеет, как тогда — на летней вожатской линейке. В глазах его стоит юный, застенчивый, но такой милый Володя. "Не понял". — Он добавил обиженный смайл. "Не обижайся! Просто у меня фантазия бурная, а сейчас я ещё и под мухой". Юра затаил дыхание. Бурная фантазия. Значит, он тоже представляет. Он думает о нём. Он видит его. Сейчас. "Хочешь сказать, так сразу меня и представил?" Юра совсем развеселился и выслал хохочущий смайл. "А хочешь, я прямо сейчас себя сфотографирую и фотку вышлю?!" Он сел на постели, волосы растрёпаны, грудь голая. От мысли послать фото адреналин ударил в виски. "Ничего тебя понесло — от грустных воспоминаний к эксгибиционизму!" Удивлён, но не злится, — подумал Юра. А это — уже многое. "Там было не только грустное вообще-то. И не говори, что никогда не вспоминал о том, что случилось под ивой в нашу последнюю ночь". "Вспоминал, конечно". Юра почувствовал, как грудь заполнило то самое — хрупкое, обжигающее. Тепло, похожее на то, что приходит после первого признания. "Ты знаешь, Володь, это был один из самых чувственных моментов моей юности". Признался. Наконец-то. Никаких шуток. Только правда. И сразу получил: "Блин, Юра!" Он расхохотался, уронив голову в подушки, и с глупой, детской, счастливой улыбкой начал набирать: "Да что не так-то?!" "Я не люблю вспоминать об этом, потому что, во-первых, мне было больно тогда. И, во-вторых, мне, блин, больно сейчас, но уже в другом смысле". "В каком?" Он прекрасно знал, в каком. Но хотел услышать от Володи. "Ты сам запретил мне видеться с Игорем, а теперь провоцируешь! Ещё и про всякие тюнинги напомнил". Володя хочет его. Юра ощутил, как внутри всё перевернулось. Так же сильно, как и он сам его. А с этим Игорем он не встречался. Значит, всё ещё возможно. Значит, всё ещё… их. Он залез под одеяло, сделал несколько фотографий, прищурившись, выбрал самую удачную — полуулыбка, голые плечи, немного шеи. И отправил. "Так вот оно что… Прости, больше не буду". "Вот и правильно". "Прими файл". "Не приму". "Прими, я сказал!" Юра увидел, как Володя скачал фото. И почти мгновенно добавил: "Ну и как я тебе? Сексуальный?" — И хохочущий смайл. "Ты очень милый. Но шутки у тебя всё равно хреновые!" "Какие уж есть…"— ответил Юра и про себя добавил: "И характер поганый." Володя что-то долго печатал. Юра не отрывал взгляда от мигающего карандашика. Но когда сообщение пришло, оно оказалось не тем, чего он ждал: "Спи уже, провокатор". Спать не хотелось совершенно. Сердце стучало быстро, будто он бежал. Он лежал, сжимая телефон в руке, и думал: есть ли у них будущее? Двадцать лет назад он бы с уверенностью сказал: "Да!" Сейчас — он не знал. Он очень хотел семью. Хотел родного, любимого человека рядом. Доверие, тепло, вечерние посиделки, совместные завтраки. Но... его жизнь была переполнена музыкой. Она была воздухом, огнём, храмом, навязчивой страстью. И хотя Володе это, казалось, нравилось, Юра не был уверен — сможет ли он полюбить его и принять вместе с этой одержимостью? Вместе с тремя ночами без сна, когда пишется сложная партия, вместе с истериками из-за фальшивых нот и восторгом от идеально записанного струнного квартета? Сейчас они были не подростки. И время другое. И страхи другие. Телефон ожил. "Ты хотел бы это вернуть?" — написал Володя, спустя полтора часа. Юра не колебался. "Не думаю, что возможно вернуть всё в полной мере". "Да. Ты прав. А жаль". "Очень". — кратко ответил Юра. Он улыбнулся. Печально. Тихо. И, наконец, закрыл глаза. Продолжение следует...