Эта счастливая жизнь

Ноябрь- Декабрь 2006 год Время в ожидании Нового года и приезда Володи тянулось для Юры как тёплая, тягучая патока — медленно, сладко, с томлением, в котором было больше восторга, чем нетерпения. Мир вокруг как будто замедлился, дышал через него — мягко, ровно, и всё наполнялось ощущением приближающегося чуда. Юра жил в предвкушении. У него будто за плечами выросли крылья. Это было ощущение, знакомое только тем, кто по-настоящему влюблён и знает, что любовь не где-то там, а совсем близко, на расстоянии одной зимы, одного билета, одного "скоро". Сразу после дня рождения Володи он ушёл в работу — глубоко, сосредоточенно, с головой. Музыка для психологической драмы потребовала от него не просто вдохновения, а предельной честности. Он писал не про персонажей — он писал про себя. Каждая сцена напоминала о чём-то личном: паузы — как сдержанные слёзы, резкие акценты — как неожиданные вспышки боли, а в мягких, почти невидимых переходах была его тоска, его свет, его ожидание. Он работал допоздна. Часто забывал, который час, пока не замечал, что в окне уже чёрная гладь, и снег касается стекла. Его кабинет — это было его всё. Просторная комната с высокими потолками, старыми дубовыми панелями и стеллажами до самого верха. Несколько ламп с тёплым жёлтым светом, их абажуры размывали контуры, создавая мягкую, почти театральную тень. В комнате пахло чуть выветрившимся кофе, бумагой, древесиной, сигаретным дымом и еле уловимо — грейпфрутом и можжевеловыми палочками, которые он иногда поджигал для фона. На полу лежал старый ковёр с чуть потёртым узором. Рабочий стол был завален: партитуры, карандаши, скомканные заметки, клавиатура. Рядом пианино, к которому он подходил по многу раз за вечер, проверяя на слух, как звучит та или иная фраза. Музыка текла — порой стремительно, порой вязко. Иногда он останавливался, теребил мочку уха, всматривался в потолок и тихо напевал. В его наушниках звучали референсы, рядом — метроном, записи с монтажом сцен. Но главной темой всего оставалась одна — Володя. Юра говорил с ним каждый день. Писал сообщения с восторженной интонацией, делился своим городом, в который тот должен был вот-вот приехать. Он рассказывал про праздничные ярмарки, про то, как уличные музыканты репетируют на холодных улицах, про бабушку, продающую горячий домашний сидр в переулке, и про витрины, что светятся так ярко, что даже грусть отступает. Он хотел показать ему всё: любимые кофейни, мост с видом на реку, где ветрено, но красиво, старый квартал с пахнущими карамелью булочными. Он записывал в блокнот названия ресторанов и кофеен, придумывал, как удивить. Планов было море — с деталями, с музыкой, с маршрутами, с ночами вместе. И тогда Володя, немного смеясь,писал: — Ох, Юра, не слишком ли много у тебя на меня планов? — Ты не знаешь даже о половине моих планов на тебя… — ответил Юра, добавив подмигивающий смайлик. А потом — как будто кто-то резко сменил тональность — пришло другое сообщение. В конце ноября Володя написал, что в их офисе началась эпидемия гриппа. Почти четверть штата слегла. Пришлось работать за двоих, за троих. Юра тут же встал в позу заботливого, но строгого родителя. Список был чётким: лекарства, витамины, тёплая одежда, маска, шапка. Но Володя, конечно же, от шапки отказался- видите ли он всё равно на машине, а маска костюмом и галстуком не сочетается. Юра выдохнул сквозь зубы. Всё, что он мог — это глотать беспомощность и прятать тревогу за привычной иронией. Он надеялся, что того, что Володя всё же купил лекарства, будет достаточно. Но Володя всё равно заболел. В один из вечеров, когда они снова созвонились в скайпе Володя выглядел будто выжатый. Щёки впали, глаза красные, голос сиплый, и даже волосы лежали как-то устало. Не просто уставший — измотанный. — Ты в порядке? — спросил Юра мягко, но с тревогой. — Ну, в относительном... Кажется, кто-то всё-таки на меня покашлял... — сипло пробормотал Володя с натянутой улыбкой, пытаясь шутить. — Так, ну-ка давай быстро отключайся и дуй домой спать, - скомандовал Юра. — Да нет, я норма… — Володя, блин, у тебя глаза красные и голос сел! — Юр, да я… Но Юра уже не слушал. Он отключился — спокойно, но решительно. Через пару секунд написал короткое сообщение: "Не обижайся только, я правда за тебя переживаю. Лучше потрать силы на выздоровление, чем на общение со мной!" Ответ не заставил себя ждать. "Ты зря так беспокоишься, я не настолько плохо себя чувствую. Но мне приятна твоя забота. Уговорил, я поехал домой". - Вот умница, - пробормотал Юра, отправляя строгий смайлик с кулаком и сообщение: "Выздоравливай! Только попробуй не выздороветь!" После этого он больше не писал. Просто сидел весь вечер перед телевизором, смотрел в экран, глядя сквозь образы. Спать не хотелось. Он всё думал, где сейчас Володя. Поехал ли домой? Выпил ли чай? Спит? Утром проснулся раньше обычного, даже без будильника — в половине седьмого. Телефон оказался в руке, ещё до того как он осознал, что уже не спит. "Как ты себя чувствуешь? Температура есть?" Ответ пришёл нескоро. Два часа — как два дня. "Только проснулся, выпустил собаку и снова лёг. Буду отсыпаться". Юра выдохнул, улыбнулся слабо. Но в обед снова — тишина. Он написал: "Как ты? Температура спала? Ты выпил лекарство?" И тишина опять. Не тревожная, а вязкая. Он ел, не чувствуя вкуса. Глаз не отводил от экрана. Потом снова написал: "Володя, ответь мне немедленно как ты себя чувствуешь? Я переживаю!" Телефон молчал. Юра встал, прошёлся по кабинету, вернулся, снова сел, включил синтезатор — но даже клавиши казались холодными. Работать не получалось. Он смотрел на партитуру, но вместо нот видел лицо Володи. Бледное, горячее, усталое. Через пару часов он не выдержал. Начал звонить. Раз, два, три. Каждые десять минут. — Ну не может же он так долго спать… или может?.. Температура высокая, человек валяется один… Чёрт, — пробормотал Юра, сжимая телефон. И тут в голове щёлкнуло: Маша! Он стал искать номер, набрал её почти с дрожащими пальцами. Наконец — гудок. Длинный. Второй. И её весёлый голос: — Ого! Привет, Конев. Не ожи… — Маш-Маш, пожалуйста, съезди к Володе прямо сейчас! — перебил он её почти криком. — Он заболел. И сильно. На сообщения не отвечает, на звонки тоже. Я переживаю, Маша, пожалуйста… Она сразу замолчала. — Что с ним? — спросила уже тихо, серьёзно. — Грипп. Вчера был вялый, жаловался на усталость, голос сипел… Сегодня с утра сказал, что будет отсыпаться. И всё. Тишина. Я ему звонил два часа подряд. Не берёт трубку. Маша… может у него температура под сорок… может, он без сознания! — Так. Всё. Не кипятись, Юра. Я сейчас поеду, только… адрес? Надо Ирине поз... — Коттеджный посёлок "Ласточкино гнездо", — сказал он быстро, почти на одном выдохе. — Его там знают. Скажешь охране, тебя пропустят. На месте я тебя сориентирую. Его дом — самый последний, не промахнёшься. Лекарства у него есть, просто посмотри, всё ли в порядке. Посмотри, Маша, я тебя прошу. — Всё, поняла. Сейчас оденусь, вызову такси. Заодно в аптеку заскочу, если надо. Ты успокойся, ладно? — Ладно, — выдохнул Юра. — Спасибо. Маш… спасибо. Он отключился. Стоял с телефоном в руках, как будто всё ещё слышал её голос. На секунду стало чуть легче — но не спокойнее. Теперь оставалось только ждать. Пока она ехала, Юра решил просто так не сидеть и полез читать медицинские статьи. Всё подряд — от ангины до воспаления лёгких. Спустя примерно час пришло СМС от Маши: " Я у поста охраны". Юра набрал: "От поста прямо до конца поселка, потом налево и снова до конца. Его дом самый последний". И через минут десять снова сообщение: "Я на месте. Но Володя не открывает". Юра схватил телефон двумя руками. "Позвони соседке. Она присматривает за собакой — у неё есть ключи. Герда умная и воспитанная, не бойся, не укусит". Он сжал зубы, присел на край дивана в кабинете. Всё было тихо. Тишина давила. И вдруг среди этой тишины сообщение: "Я у него. Горячий как печка. Кажется, он без сознания. Если не разбужу — вызываю скорую". Юра не заметил, как оказался за компьютером. Уже искал билеты. Берлин — Минск, Минск — Харьков. Ближайший рейс — в 7 утра. — Завтра к обеду буду на месте… — пробормотал он, щёлкая по клавишам. И тут — новое сообщение: "Проснулся". Он закрыл глаза и впервые за весь день глубоко вдохнул. "Дай ему лекарство. Аптечка — в тумбочке возле дивана. Покорми его, пожалуйста. И Герду тоже — она, наверное, голодная..." — Юра добавил смайлик с грустными глазами в конце. Ответ от Маши пришёл тёплый и деловитый: "Володя лекарство выпил, спит. Герду накормила. А вот его кормить особо нечем — холодильник пустой. Пошла в магазин, борща ему сварю". Юра почти рассмеялся. "Спасибо, Маш. Я завтра прилечу к обеду. Деньги тебе отдам или перевести на карту? "Конев, ты обалдел. Не смей мне даже говорить про деньги. И не вздумай лететь! Всё с Володей нормально будет. Отоспится, попьёт лекарств, витаминчиков и всё. Прекрати паниковать!" И Юра ей поверил. Мгновенно. Без остатка. Потому что за этими словами стояла Маша — добрая, сильная женщина. Она не бросит. И Володя не один. Рядом с ним домашняя забота. Но... он — один. Он опустил взгляд и замер. А когда в последний раз кто-то вот так… о нем? Перед глазами всплыл образ матери, ещё до того, как она отворачивалась, до того, когда узнала что он гей. До её длинных молчаний и выдохов, после которых было понятно: любовь осталась в прошлом. Потом — Йонас. Он вообще не считал заботу о нем чем-то нужным и важным. Его рецепт на все случаи жизни: "Выпей таблетку и всё пройдёт." Словно эмоции — это сыпь, которую можно прикрыть мазью. Юра тихо выдохнул и потёр лоб. Сколько лет он заботился о себе сам? Сколько раз он, простыв, сам себе готовил чай, сам себе ставил градусник, сам себе говорил: — Потерпи, пройдёт… ты же сильный. У Володи хотя бы есть Маша. А у него? Нет, конечно у него были хорошие друзья, которые не бросили бы его случись что, но не беспокоить же их из-за простуды. А так... Несмотря на весь прайд, на десятки номеров в записной книжке, на поклонников, коллег, друзей, знакомых — внутри тишина. Плотная, липкая, обволакивающая. Одинокая. Он даже не знал, как правильно — быть не одному. Он забыл, как это — позволить кому-то увидеть свою слабость и не прятаться за шутками, сарказмом, деловитостью. Никто не должен видеть его слабость. Никто. А если увидят- раздавят. Это был первый урок, который он усвоил пока жил с Йонасом. Весь вечер он просидел перед телевизором, с чаем в руках. Переписывался с Машей, которая варила на кухне Володи борщ и мечтал оказаться сейчас на ее месте. Даже несмотря на то, что он не умел варить борщи. Юра улыбался. Рассказал, что Володя собирался к нему на Новый год. Говорил с Машей о её сыне. Она уже давно сама рассказала ему о своих проблемах с ним. И Юра, как и Володя, советовал ей не мешать мальчишкам и пробовать принять ситуацию. "Прими их такими, какие они есть. Просто люби. А там уже — твоя доброта всё вытащит", — так он написал ей. Она тогда прислала сердечко. И снова стало немного светлее. Было странно, насколько легко можно вести такие простые разговоры в такие непростые моменты. И уж тем более с Машей. "Маш, ну как там Володя? Проснулся?" - написал Юра, когда за окнами совсем стемнело и, наверное, в двадцатый раз за день. Думал, что она снова ответит, что его Володя спит, но... "Юра, всё ок. Володя проснулся, ест борщ. Выглядит нормально." Он уставился в экран, а потом медленно выдохнул. В груди что-то сжалось — и тут же отпустило. — Ну наконец-то… — сказал он вслух, одними губами, сдерживая подступившую волну. Юра закрыл глаза и на секунду представил эту картину: кухня Володи, вечер, тёплый свет из-под абажура, пар от тарелки, бордовый борщ, ложка в руке. Герда лежит у батареи, свернувшись клубочком. Маша суетится у плиты, пробует на соль, командует как генерал в отставке, но с мягким сердцем. А Володя — бледный, с растрёпанными волосами, домашней одежде и усталым взглядом, но уже чувствующий себя лучше. Юра снова взял телефон. Улыбнулся. И набрал: "Спасибо, Маш." Маша ничего не ответила, а спустя примерно час пришло новое сообщение. От Володи. "Юра, ну ты даёшь!" И тогда он рассмеялся — тихо, с облегчением. "Кто бы говорил! Я уже собрался брать билеты и лететь в Харьков срочным рейсом! Угораздило же тебя!!!" - он добавил в конце сердитый смайлик. "Не кричи на меня…" — смущённый смайлик. "Ладно, не буду. Я просто переживал. Как ты себя чувствуешь?" "Плохо, но уже лучше, чем днём. Машин борщ — настоящая панацея!" Юра дал ещё пару советов — укутаться, пить побольше чая, не забывать про витамины и лекарства. Потом пожелал спокойной ночи и сам, наконец, пошёл наверх. Следующий день начался спокойно, почти механически. Юра проснулся в восемь, как всегда. Принял душ, сварил крепкий кофе со сливками, набросал себе пару бутербродов — и, не задерживаясь, ушёл в кабинет. Все же рабочий режим у него был железный: с девяти до двенадцати — работа, затем час перерыв, потом снова за клавиши и монитор. Всё четко. Почти как в армии, только вместо формы — старая растянутая рубашка, вместо оружия — синтезатор, вместо строя — плейлист с черновиками. Он сидел, облокотившись на локоть, прослушивал треки один за другим. Все были уже написаны — эмоциональные, глубинные, с тревожными струнными и ломким пиано. Но всё ещё "сырые". Они звучали, как недосказанные фразы, как письма, в которых забыли вложить последнюю строчку. И Юра методично над ними колдовал: подчищал мелодии, заменял синтезы, переписывал партии, накладывал атмосферу, будто туман на осенний рассвет. Иногда он отвлекался — брал в руки телефон, листал чат. Наконец не выдержал и написал Володе: "Как ты себя чувствуешь? Температура есть?" Ответил тот быстро: "Почти как человек. Уже лучше, правда." Юра хмыкнул. - Врёт и не краснеет...— и снова углубился в аранжировку. На экране мелькали дорожки, волны звука, вспышки огоньков — музыка жизни, которую он собирал, как пазл из тонких эмоций. К вечеру он вымотался. Закончив работу, пошёл на кухню, налил себе чаю и устроился с телефоном в кресле. И вот тут, наконец, Володя написал сам. " Сегодня Маша заставила меня выпить три кружки чая с мёдом, съесть плов… и почти что жениться!" Юра так залился смехом, что даже пролил немного чая себе на рубашку. Утерев глаза, скинул: — Ну, Сидорова, не меняешься. Как раньше бегала за Володей, так и сейчас. Хоть и знаешь правду... Отправил ему хохочущий смайлик и сообщение: "Володя, так она, может, тебе свою кандидатуру предлагала? А ты, дурак, ничего и не понял!" "Ну что ты выдумываешь?" — ответил тот с беззлобной досадой. Юра, не сбавляя оборотов, продолжил: "Почему это выдумываю? Ты вообще-то завидный жених: солидный, со своим бизнесом, домом, без жены и детей". Он шутил, но где-то в глубине души его кольнула ревность. Никакая Маша не могла быть реальной угрозой — он это знал. Но всё же... Он видел, как Володя немного медлил с ответом. Потом наконец пришло: "Ага, только есть один нюанс…" "Какой же?" — не отставал Юра, приправив сообщение ехидным смайликом. "А то ты не знаешь!" Юра лишь ответил смеющимся смайликом. А через пару минут тишины пришло ещё одно сообщение: "А вообще она мне жутко напомнила мать, если честно. Этими своими разговорами о семье". Юра задумался. Знакомо. До боли. Он осторожно написал: "Ну… злободневно. Или как там говорят? А если серьёзно, ты что по этому поводу думаешь? Не хочется, чтобы кто-то был рядом?" Ответ пришёл сразу. Без смайликов. Без отговорок: "Хочется". Юра смотрел на экран, как будто перед ним открылось нечто очень личное, уязвимое. И, сам не замечая, тихо прошептал в темноту комнаты: — Мне тоже… Он поднёс чашку ко рту, но уже не пил. В груди было странно тепло — то ли от чая, то ли от этой короткой фразы. Она прозвучала будто молитва. Сквозь обыденность, работу, ревность и тревогу — чистое, обнажённое чувство, которому не нужно было ни музыки, ни слов "Хочется". Да. Очень. *** День выдался промозглый, с ленивым снежком и туманной, молочной дымкой над крышами. Начало декабря, когда всё вокруг пахнет мандаринами, ёлками, корицей и грядущими планами. Юра позволил себе редкий роскошный выходной. Он встал поздно, не спеша выпил кофе и решил весь день посвятить одной приятной задаче — выбору подарка для Володи. Хотелось чего-то особенного. Личного. Со смыслом. Подарка, в который он мог бы незаметно вложить часть себя. Володя уже выздоровел, голос почти восстановился, и даже умудрился сходить на мюзикл — с Машей, её сыном и его парнем. Так сказать, в благодарность за заботу о нем. Юра невольно улыбнулся, вспоминая переписку недельной давности... Володя ещё был на больничном и спросил, куда бы можно было их пригласить и добавил, что в городе премьера "Призрака Оперы". И Юра его идею поддержал: " Вряд ли они захотят пойти куда-либо, кроме современного концерта. А мюзикл — это хотя бы нечто среднее. Тем более, судя по твоим рассказам о Диме, ему может понравиться готический антураж". Он нажал "отправить", но тут же, не удержавшись, решил добавить каплю озорства. Ну, не мог он иначе — слишком уж сладкий получился повод. "Ты смотри… Да у вас, получается, семейный поход! Папа, мама, дети…" Сидя в кофейне с видом на парк, Юра буквально слышал, как Володя закатывает глаза на другом конце чата. "Юра, ну что ты опять…" — пришёл ответ. "А что я? — отправил Юра с кучей хохочущих смайликов. — Маша — прекрасная женщина! И в молодости была красавица, а сейчас стала еще краше". Он был доволен этой шуткой. Невинной, игривой. Как раз в его духе. Но дальше началось неожиданное. "А откуда ты знаешь, что она сейчас красивая?" Юра приподнял бровь. А это уже интереснее. "Ну так она мне свое фото прислала". Пара глотков кофе. И неожиданно: "И зачем ей высылать фото тебе?" Ого. Что это? Юра замер, посмотрел в окно — мимо прошла пара с собакой, а в его голове закрутилась одна-единственная мысль: "Он… что, ревнует?" Сердце будто споткнулось на ровном месте. Ему ведь никто и никогда не писал с таким тоном. Никогда не ревновал. Никогда не беспокоился, с кем он общается и зачем. Это было странно… Но приятно. "Я сам попросил…" — спокойно написал Юра. "А зачем тебе Машино фото?" — написал Володя, отправив вдогонку грустный смайлик. От такого Юра аж немного растерялся и, решив не оставлять в воздухе недомолвок, отправил: "Володя, блин! Ты чего? Мне просто интересно, насколько человек изменился. Я ей тоже свое отправил". Ответа долго не было. Юра почти решил, что на том конце Володя обиделся. Или просто не знает, что ответить. Тогда он, едва сдерживая улыбку, решил подлить масла в огонь: "А ты случаем не ревнуешь, а? В "Ласточке" я тебя к Маше ревновал, а теперь мы поменялись, да?" И тут, как награда, пришёл зелёный смайлик, который держится за рот, сдерживая рвотный рефлекс. Юра хохотнул, и с довольным лицом напечатал: "Уделал". Торговый центр был наряден, как новогодний пирог с изюмом — гирлянды свисали с потолка, в воздухе витал аромат корицы и кофе, дети носились вокруг плюшевых оленей, а Юра в третий час брождения выглядел так, будто ищет не подарок, а смысл жизни. Или как минимум — философский камень для воскрешения романтики. Он с мрачной решимостью обошёл уже четвертый этаж и обругал про себя дизайнеров галстуков. - Галстук? Серьёзно? Это всё, на что я способен? — бубнил он под нос, крутя в руках зажим для галстука с перламутровой вставкой. И аккуратно вернул его на место. Подарок должен быть особенным, а не кричать "вот, держи, потому что ничего другого не придумал". Он долго смотрел на роскошный белоснежный свитер. Мягкий, как облако. Если бы они были парой… ах, если бы. Купил бы, не раздумывая, и сам бы потом заворачивал в него Володю. Но нет. Это слишком личное. А вдруг тот решит, что это намёк? — Господи, — вздохнул Юра, — ну не носки же дарить. Он заглянул в отдел дорогих ручек — дорого, красиво, скучно. В книжном долго рассматривал альбомы с замками Германии. Хотел показать: "Вот, посмотри, как красиво. Может, когда-нибудь мы туда…" Но у книги была одна беда — она была на немецком. А Володя по-немецки знал, кажется, только слово "шницель". Японская катана? Хм. Героично. Эстетично. Но это подарок мужчине, которому ты должен быть обязан жизнью. И желательно — самурай. Юра, как ни крутил меч, всё же не считал себя японским императором. Сад камней тоже отмёл. Хотя эти варианты ему очень понравились, он все же сомневался, нравится ли Володе японская культура и подобный стиль. Телескоп показался неплохим вариантом. Романтика, звёзды, Герда рядом — идеально. Пусть сидят на звезды любуются. Но, увы, в голове снова прозвучало: "Опять вещь без смысла. Не про вас двоих". Юра вышел из бутика очков, чувствуя себя героем антиутопии: человек, потерявший веру в подарки. Он прошёл по сверкающему коридору и остановился у витрины с огромным хрустальным шаром с миниатюрным рождественским городком внутри. Внутри было всё: снег, карусели, светящиеся окна… но и это было "не то". "Что я вообще хочу ему сказать этим подарком?"— подумал Юра. И тут его осенило. Нет. Не осенило. Молнией ударило. Подарок должен говорить за него. О нём. Они оба жили двадцать лет отдельно — но каждую боль, каждое ожидание, каждую ночь он мог рассказать только одним языком — музыкой. Он почти побежал к выходу. Ветер на улице был холодный, но Юра шагал как по солнцу. Он знал, что подарит. Себя. В звуках. В нотах. В каждом аккорде, что пропитан его прошлым. Уже дома он зашёл в кабинет. Разложил нотную тетрадь, щёлкнул выключателем. Вывел название: "Потерянный". И замер, погружаясь в образ. Перед его глазами возникла сцена — как в театре разума. Володя, светлый, высокий, стоит посреди серой, враждебной толпы. Люди кричат, тянут к нему руки — грязные, искажённые. Кричат, смеются, рвут на нём одежду, оставляют шрамы. А он, несмотря ни на что, пытается говорить — объяснять, защищать, оправдываться. Никто не слышит. Никто не слушает. Кроме него — Юры. Он бежит к нему сквозь толпу. Расталкивает чужие плечи. Кричит: "Я рядом! Я с тобой!" И добегает. Поднимает его с колен. Видит, как в глазах Володи медленно гаснет боль, загорается жизнь. Как разглаживаются черты лица. Как тишина возвращается в пространство. Как они уходят — вдвоём. Навсегда оставляя позади всех, кто не понял, кто не услышал. Он записывал. Страница за страницей. Пальцы спешили за сердцем. Музыка рождалась — не красивая, а настоящая. В ней был он. Весь. Когда часы пробили семь, Юра сел за пианино. Медленно, почти благоговейно, провёл пальцами по клавишам. И сыграл всё. От начала и до конца. И когда закончил — закрыл глаза и кивнул. Получилось. Это было оно. Завтра он ее запишет- все равно ему ехать в студию. А сейчас его ждал ужин и ещё один вечер с Володей. *** В студии было тихо и полутемно. Это было даже немного странно, но в то же время хорошо. Юра не хотел, чтобы при записи было много людей. Юра сразу направился к Георгу, звукорежиссёру. Ну а где ещё искать старика, как не за пультом? Юра любил атмосферу этого помещения. Аппаратная всегда пахла кофе, старым деревом и чуть-чуть — озоном от проводов, будто воздух сам впитывал в себя музыку, прежде чем та становилась записью. Комната была полутемной, с мягкой подсветкой от приборов и экрана мониторов. Вдоль стены — пульт, больше похожий на кабину управления космическим кораблём: ряды кнопок, ползунков, лампочек и рычажков. В углу мерцал старый ламповый усилитель — любимец Георга, который он не променял бы ни на какие современные навороты. На полках над пультом — коробки с записями, несколько фото с оркестром и старенький кактус в кружке из-под пива. А сам Георг… Он был как воплощение самой студии — основательный, молчаливый, немного загадочный. Лет пятидесяти, но двигался точно и легко, как будто мог провести весь день за пультом и не уставать. Волосы — серебристые, длинные, стянутые в аккуратный низкий хвост. Лицо бледное, с тонкими чертами и немного грустными, задумчивыми глазами. Узкие очки, прямоугольные, с чёрной металлической оправой. Голос спокойный, с хрипотцой — он говорил немного, но всегда точно. Одет он был обычно: чёрная рубашка, тёмные джинсы, мягкие кеды. На запястье — браслет с кулоном в виде скрипичного ключа, старая память о юности. Он был человеком, о котором говорили "старый волшебник", хотя сам он предпочитал называть себя просто "звуковым сантехником". Он не верил в пафос, но точно знал, где в звуке живёт душа — и всегда умел её вытащить наружу. Когда Юра вошел, Георг невозмутимо глянул на него, кивнул в ответ на тихое "Привет" и вернулся к работе. С ним рядом был незнакомый Юре продюсер и какая-то девочка — начинающая певица, миловидная и нервная. Юра не стал мешать - сел в угол на диван, свернулся там, как кот. Слушал, как девочка поёт, как продюсер что-то щебечет о "эмоции в голосе", а Георг молчит и крутит ручки. Только когда все ушли, и в комнате осталась только техника да запах кофе, Георг повернулся к Юре: — Какими судьбами? — Хотел узнать, когда саундтреки писать будем. — Думаю, к двадцатым числам начнем. Ты всё уже сделал? — Почти. Немного аранжировку подровняю — и можно запускаться, — Юра чуть улыбнулся. — Я и не сомневался, — Георг глянул на него поверх очков. — И это всё? Юра засмеялся тихо: — Ну… ещё кое-что. Хочу записать одну штуку. Личную. — Для тебя всё, что угодно, — сказал Георг, махнув рукой. Помещение для записи саундтреков в студии было чем-то средним между концертным залом и лабораторие. Просторное, со стенами, обшитыми сложной системой деревянных и тканевых панелей — акустика здесь была выверена до микросекунды. Ни одно дыхание, ни скрип стула, ни перелом звука не могли пройти мимо чувствительных микрофонов. Вдоль одной стены — широкое окно в аппаратную, за которым сидел Георг, наблюдая, словно из капитанской рубки, за тем, что происходило внутри. Свет был приглушённым, мягким, но достаточным, чтобы видеть партитуры и руки музыкантов. В центре стояла дирижёрская стойка с пюпитром и цифровым таймером обратного отсчёта, синхронизированным с видеоматериалом на экране — ведь всё должно быть точно в кадр. Перед ней — полукругом рассаживались музыканты, когда собирался камерный или даже полноценный оркестр. На полу толстое серое ковровое покрытие — не ради уюта, а ради глухоты, чтобы даже шаги не мешали записи. Кресла — мягкие, обиты практичным бархатом, всё продумано до мелочей: кто-то мог провести здесь десять часов подряд. Инструменты здесь были не случайными гостями, а жильцами со стажем. Настоящее австрийское рояльное пианино, звучание которого казалось живым. Пара контрабасов с глубоким, бархатным голосом, несколько виолончелей, скрипки, стоящие на подставках как хрупкие модели кораблей. В углу — арфа с изогнутой спиной и тонкими, серебристыми струнами. И даже туба, блестящая, как начищенный самовар, которая обычно дремала до записи финальных треков. На специальной платформе — перкуссионный сектор, с редкими барабанами, тарелками, вибрафоном и стоящим в углу тамтамом, который использовался для особенных, тяжёлых акцентов. Тишина здесь была почти физически ощутима — как перед вздохом. Когда Юра заходил сюда, он замирал на пару секунд. Потому что здесь не просто писали музыку. Здесь рождалась она — та, что потом будет звучать в кинотеатрах, оставаться в сердцах и впечатываться в память. Это было место, где звук имел душу. И каждый щелчок дирижёрской палочки был началом новой истории. Он подошёл к пианино, настроил микрофон и, глянув в окошко студии, увидел, как Георг поднял большой палец: сигнал — запись пошла. Юра сел, положил пальцы на клавиши, вдохнул. — Здравствуй, Володя! Эта музыка для тебя и про тебя. Я прочитал все твои письма. Не передать словами, как мне жаль, что тогда ты был совсем один. Врачи, Игорь и Света не в счет, правда? Но, знаешь, даже тогда, даже очень далеко, но у тебя был настоящий друг. Сначала он был немым, но теперь он обрел голос... И начал играть. Ноты были как шаги в тишине. Мелодия то нежно касалась сердца, то срывалась в боль. Юра играл, будто говорил с Володей — рассказывал, чувствовал, просил прощения. Отдавал всё — без остатка. Эта музыка была письмом. Слёзами. И обещанием: я был, я есть, я буду. Когда всё стихло, он поднял глаза. Георг сидел у стекла, молчал. Потом медленно вошёл, протянул ему записанный диск. — Как у тебя это выходит? Всё нутро наружу. До самого дна. Юра только пожал плечами. Он не знал, как — он просто не мог по-другому. — Я сюда ещё пару треков добавлю, — сказал он, потряс коробочкой. — Уже позже, когда оркестр соберется. — Всё сделаем, — сказал Георг, крепко пожал ему руку. — Звони в любое время. Всегда. Когда Юра ушёл, Георг ещё долго сидел в тишине. А потом встал, медленно пошёл варить кофе. Слишком всё внутри тронуло. Надо прийти в себя. *** В последние дни перед записью Юра работал особенно вдохновенно — из двух запланированных треков для Володи получилось целых три. Музыка лилась сама, словно подсказанная снегом, который наконец-то выпал и покрыл город пушистым, искрящимся покрывалом. Он смотрел на снег за окном и невольно улыбался — зима будто по-настоящему пришла, принеся с собой не только предпраздничную суету, но и то самое забытое чувство детского чуда. Володя писал, что у них снег давно уже лежит толстым слоем, а Герда — как заведённая, то сугроб копает с энтузиазмом строителя метро, то валяется в снегу. Один день особенно запомнился: Герда умудрилась убежать от него, носилась по снегу как угорелая, а Володя в итоге опоздал на работу, пока ловил ее. Юра хохотал, читая эти сообщения. Герда — это было целое представление. Запись саундтреков назначили на двадцатое декабря. Все торопились — как всегда под конец года: редакторы, продюсеры, режиссёры, музыканты — хотелось успеть всё до Рождества. Студия с самого утра гудела, как улей. Всё шло по графику, но в воздухе чувствовалась особая, предновогодняя магия. Зал для записи саундтреков снова наполнился звуками — не случайными, не беспорядочными, а предвкушающими, как шепот публики перед поднятием занавеса. Юра, с замотанным шарфом, в черной водолазке и джинсах, сбежал от холода прямо в тепло аппаратной, где уже гудела жизнь: музыканты проверяли грифы, подтягивали струны, дули в мундштуки, кто-то рассеянно постукивал палочками по колену. Оркестр был небольшой — двенадцать человек, но каждый профи. Перед пультом дирижёра — экран, на котором Юра мог видеть рабочие сцены из будущего фильма и точно задавать тон, настроение, ритм. Он бросил взгляд на Георга, который сидел за пультом, как мудрый корабельный штурман, с сосредоточенно сведёнными бровями. Тот махнул рукой — можно начинать. Юра встал за пульт и, глянув на музыкантов, уверенно проговорил: — Первые четыре трека — по сценарию. Потом будет авторская вставка. Готовы? — Готовы, — почти в унисон ответили музыканты. Он дал знак. Камера щелкнула. И в студии воцарилась живая тишина — та, из которой рождается звук. Скрипки начали едва слышно, на грани дыхания. Контрабасы затаили мощь. Флейта вступила, словно зимний ветер в щель. А потом оркестр взмыл — слаженно, мощно, точно — точно под видеоряд, точно в кадр. За два дня они записали всё. Режиссёр был в восторге. — Это было… это было как будто у картины появился голос, — сказал он после финального прослушивания. — Юра, клянусь, следующий фильм — только ты. Юра лишь кивнул сдержанно, спрятав улыбку. Он знал: хорошо вышло. Но думал уже о другом. Когда музыканты стали собираться, Юра, словно мимоходом, сказал: — Ребят, кто не торопится — нужна будет помощь. Кое-что записать для меня. — Что за музыка? — спросил гитарист, поправляя ремень. — Ничего сверхъестественного — пианино, две гитары и барабаны. Всё сыграю сам, только подыграйте, — объяснил Юра. — Я остаюсь, — первым сказал басист, протягивая руку за нотами. — И я, — добавил барабанщик. — Твоя музыка, Юра, никогда не бывает просто музыкой. В аппаратной Георг тоже не ушёл. Он вытащил свой любимый кофе в термокружке и приготовился к записи. На экране загорелась дорожка, обозначающая, что студия слушает пианино. Юра сел. Потрогал клавиши. Сделал вдох. И заговорил: — Как думаешь, когда в этой истории снова появился и обрел голос второй герой? Что он хотел бы рассказать тебе? И что хотел бы услышать ты? Помнишь лето восемьдесят шестого года? Я знаю: твой ответ "да". Я тоже помню. Все до последней детали, до последнего утра, когда мы расстались. Ты хотел бы его вернуть? Я — нет, из-за того, что случилось после. Но мне хотелось бы возвращаться в то лето почаще. Поэтому я записал его так, как оно видится мне сквозь года. Послушай и ты. И вспомни свое лето восемьдесят шестого. И он заиграл. Сначала — тихо, словно вдалеке вспыхивали воспоминания. Короткие звуки, как свет сквозь ветви. Затем — мелодия обрела форму: мягкие, щемящие аккорды, словно смех детей у качелей, как голоса на карусели, как шорох травы под ногами. Вступили барабаны — ритмично, будто сердце. Потом электрогитара с мягким блюзовым налётом — как голос Володи, прорывающийся сквозь шум лет. Юра не смотрел на клавиши. Он смотрел внутрь себя. В ту секунду, когда он увидел впервые Володю на линейке- каким красивым он был тогда. В их первое знакомство в театре. В их маленький мирок под ивой, где они слушали радио. В те искренние взгляды, те разговоры на грани. В тот прощальный костёр, их ночь, полную любви, и утреннее расставание, которое навсегда разделило две части жизни. Композиция называлась "Любимый". Не "лето". Не "воспоминание". Не "ностальгия". А именно "Любимый" — потому что не было в его жизни никого, кого он бы хранил так же долго и так же бережно, как Володю. Когда последние ноты затихли, в студии повисла тишина — чуть затянутая, будто никто не хотел разрушать магию. А потом, сначала несмело, зазвучали аплодисменты. Робкие, приглушенные хлопки раздались из аппаратной. Юра обернулся. За стеклом он увидел всех музыкантов, они стояли облепив Георга и аплодировали. Арфистка, скрипачи, духовая группа и даже Георг, сдержанный, как всегда, но в этот раз искренне впечатлённый. Юра аж смутился и принялся собирать ноты. Для следующей композиции он попросил гитаристов разойтись — теперь им нужно было совсем иное настроение, тихое, мечтательное. Он подозвал барабанщика и протянул ноты, указав на оркестровые колокольчики: — Мне нужен звон. Мягкий, будто снег падает. — Сделаю, — усмехнулся барабанщик, поправляя партитуру. Юра сел за пианино, вздохнул и начал говорить — тихо, больше себе, но Георг всё записывал: — Ты задумывался о том, что будет дальше? Есть ли вообще будущее или достаточно только прошлого? Ведь до чего сильной и светлой была любовь тогда! Реалисты скажут, что такое не повторяется, и с ними трудно поспорить. А ты реалист? Или романтик? Неважно. В любом случае, кроме этой святой любви, есть и другие достойные крепкие чувства. В конце концов, есть другая любовь — ее называют дружбой. Спросишь меня, а что думаю я? А я ничего не знаю — могу только немножко помечтать. Пальцы мягко коснулись клавиш. Сначала звучало только пианино — снежно, призрачно, как тишина зимнего утра. Потом вступили колокольчики — лёгкие, будто ангел прошел по крыше. Мелодия текла, как снег за окном в тот день, когда родилась эта композиция. Снег шел всю ночь, не переставая, укрывая город мягким, пушистым покрывалом. Утром Юра выглянул в окно, и мир выглядел словно нарисованным: дворы, машины, крыши — всё скрылось под сверкающей белизной. Он, не торопясь, позавтракал, надел куртку, сапоги, перчатки, и вышел на улицу с лопатой. На дворе пахло зимой — хрустящий воздух, холодный и густой, резал щёки, и в то же время будил вдохновение. Пока расчищал дорожку от снега, не удержался — сфоткал себя и отправил снимок Володе. В ответ получил фото: Володя с Гердой, оба довольные, заросшие снегом и радостью. Он смеялся. Он улыбался как дурак, стоя среди сугробов. А в груди у него росла тёплая тоска. Потому что знал: тот, кого он так ждал, был далеко. Пока ещё. Володя писал, что ждёт отпуска, уже пересчитывает дни. Юра тоже ждал. И с каждым утром всё яснее представлял себе, как будет выглядеть их встреча. Что они скажут друг другу. Куда пойдут гулять. Как он будет смотреть, смеяться, удивляться. Как он его поцелует в Новый год. А если… Володя отстранится? Отодвинется? Скажет: "Прости, я не готов"? Юра не знал. У него не было ответа. Были только мечты. Мечты о тихом зимнем вечере, бокалах шампанского, запахе мандаринов и свечей. О поцелуе под бой курантов, как в кино. О том, чтобы просто быть рядом. Быть рядом, даже если они ничего друг другу не скажут. Быть рядом — уже достаточно. Он вернулся домой, сварил себе кофе, сел к пианино. За окном снова закружились снежинки — медленные, ленивые, как мысли о нём. И пальцы сами нащупали первые аккорды — тонкие, почти прозрачные. Мелодия ложилась мягко, как тот снег утром. Он играл и слышал музыку в голове: её ритм был как шаги по заснеженному парку, её дыхание — как вздохи на морозе. Эта музыка была ожиданием. Желанием. Надеждой. Он записал её быстро, не правя ничего — как шепот, вырвавшийся из груди. Назвал просто: "Желанный". Запись закончилась в начале восьмого. В студии стало заметно тише, будто после громкого и долгого вдоха оркестра она сама выдохнула — в облегчении, в удовлетворении, в усталости. Музыканты неторопливо собирали инструменты, переговаривались вполголоса, кто-то уже натягивал шарф, кто-то вызывал такси. Юра еще несколько минут сидел у пианино, не касаясь клавиш — просто слушал в голове последние ноты. Они звучали даже без акустики, где-то глубоко под кожей, в груди. Он вздохнул, откинулся на спинку, закрыл глаза. Слушал тишину. Иногда тишина — лучший аплодисмент. — Всё? — раздался тихий голос за спиной. Юра обернулся. Моника, скрипачка, стояла у дверей с футляром. — Всё, — кивнул он. — Спасибо тебе, что осталась. — Ради такой музыки я бы и ночь тут сидела, — усмехнулась она, — но, надеюсь, ты всё же помнишь, что обещал меня подвезти? — Конечно, — Юра встал, собрал ноты, прижал к груди аккуратно упакованный диск. — Не бросаю я своих друзей. Они шли по коридору студии, и Юра машинально выключал за собой свет — сначала в аппаратной, потом в контрольной. Георг где-то в закутке пил свой привычный поздний кофе, махнул им рукой. Они вышли в ночь — прохладную, морозную, со вкусом декабря. Снег уже не шел, но лежал везде, искрясь в желтом уличном свете. Воздух был плотный, тихий, наполненный ожиданием праздника. — Это для твоего любимого? — спросила Моника, устроившись на пассажирском и сжимая скрипку в чехле, будто котёнка. — Да, — кивнул Юра с мягкой улыбкой, — для него. Надеюсь, ему понравится. — Понравится, — махнула она рукой. — Не сомневайся! Кстати, а фото ты его мне так и не показал. Несправедливо! Юра на секунду задумался, а потом достал телефон и показал единственное фото, где Володя стоял с Гердой на фоне заснеженного двора. Красивый, высокий, обнимая свою глупо счастливую собаку, стоящую на задних лапах. — Вот это мужчина! — восхищённо выдохнула Моника. — Где ты таких находишь? Скажи мне место! Я выезжаю! Юра рассмеялся: — Он такой один. Других нет. И быть не может. Снаружи хлопья снега падали на лобовое стекло, будто кто-то рисовал продолжение этой сказки — о любви, музыке и человеке, ради которого хочется сочинять вечность. *** Юра долго не решался — не мог понять, стоит ли. Первая, вторая и даже третья композиции были о Володе. Но четвёртая... она была о нём самом. О том, кем он стал после. И кем не хотел быть. Он сомневался — не из стеснительности. Просто не знал, нужно ли это Володе. Интересно ли ему будет узнать, как он жил, когда пытался его забыть? Когда по крупицам выжигал из себя их общее лето. Как вытравливал аромат его волос и губ. Как вбивал себе в голову: "нет, всё, забыто". Как думал, что стер… А потом, спустя годы, понял: просто запер, глубоко, намертво. Но замки имеют свойство ржаветь. Эта композиция была другой. Целиком электронной. Никаких скрипок, пианино или колокольчиков. Только синтезаторы, пульсация битов, холодная прозрачность фильтров и сухие, резкие удары — как шаги по ночным клубам. Никакой души — намеренно. Потому что и в те годы души в его жизни не было. Только фонари, вечеринки, алкоголь, чужие постели, притворная близость, ссоры и жизнь — как блёклый неон. Искусственная. Механическая. Фальшивая. Не та, что он хотел. И не с тем человеком. Он назвал трек "Другой". И не только потому, что был другим сам — а ещё и потому, что жил с другим. Но в итоге это "другое" оказалось пустотой. Пауза длиной в годы. Записывать композицию он поехал не в студию, а к Анне — старой подруге, или другу, нет, скорее подруге, фанатке электронной музыки. Она знала все секреты: как собрать звук, как пробить бас, как растворить чувства в цифре. Её квартира была похожа на маленькую студию: синтезаторы, провода, железо и светодиоды. — Это не совсем про музыку, — сказал ей Юра, ставя перед собой на стол чашку с чаем, — это про время, которое я хочу закрыть. — Значит, надо сделать его звучание окончательным, — кивнула Анна. — Чтоб даже отголосков не осталось. Он записал короткое вступление — сдержанное, почти исповедальное. Его голос звучал в микрофоне тихо, почти отстранённо: — Я хотел завершить цикл произведений предыдущим. Но вспомнил о жизни второго главного героя без тебя. Быть может, ты хотел бы послушать рассказ о нем? Ведь за два десятилетия разлуки многое произошло, многое, как и сам герой, изменилось. Не изменилось, пожалуй, только одно: память о тебе и те чувства, что он бережно хранил все эти годы. Анна молча кивнула и включила секвенсор. Звук пошёл с первого такта. Чистый, ритмичный, глуховатый, будто где-то внутри вакуумной капсулы. Линия синта тянулась, как неон вдоль ночной дороги. Вся композиция — будто о человеке, который бежал, чтобы забыть, и не понял, что всё это время бежал по кругу. Когда трек был завершён, Анна тихо нажала клавишу "Render". Компьютер почти беззвучно сохранил всё в один файл — как фиксацию боли. — Как тебе? — спросила она. — Именно так и было, — кивнул Юра. — Холодно, красиво и страшно пусто. Он встал, поблагодарил, обнял её на прощание. И по дороге домой всё поглядывал на коробочку с диском на переднем сидении, будто оберегал кусочек прошлого, который решился отдать. Не вернуть — поделиться. По пути заехал в зоомагазин. Там среди множества игрушек и лакомств увидел красивый адвент-календарь для собак: тоже с лакомствами, косточками, маленькими игрушками. Глупо? Наверное. Но он не мог оставить без сюрприза пушистую красавицу. Ей понравится, а Володя улыбнётся. Юра хотел, чтобы Володя улыбался. По-настоящему. Чаще. Дома он аккуратно перевязал диск красной лентой. Положил его рядом с календарём в ящик письменного стола, закрыл. Осталось два дня. Два дня — и Володя приедет. А пока Юра налил себе рома, открыл окно и вдохнул запах свежего снега. В этот раз он не хотел забывать. В этот раз — наоборот: он хотел помнить всё. И жить этим. Продолжение следует...