Эта счастливая жизнь

Декабрь 2006 год "Сегодня! " Мысль вспыхнула в голове Юры сразу, как только он открыл глаза, — яркая, нетерпеливая, почти оглушающая: "Сегодня прилетает Володя." Он замер на секунду, будто боялся потревожить этот момент, словно хотел убедиться, что это не сон. И когда понял — точно, сегодня! — сердце затрепетало и застучало в груди так сильно, что он невольно улыбнулся. Встал с постели легко, как будто за ночь стал воздушным шариком и неспеша пошел вниз. На кухне всё было как обычно: турка на плите, хлеб, нож, сыр. Но руки двигались по-новому — будто готовили утро не для себя, а для двоих. Юра сделал кофе, на автомате собрал бутерброд и сегодня этот простой скромный завтрак показался ему особенно вкусным. Допивая кофе, он представлял, как всё будет. Вот он стоит в аэропорту, сердце выстукивает марш. Люди идут навстречу, лица, чемоданы — и вдруг среди них он. Володя. Настоящий, живой, немного уставший с дороги, но всё такой же — красивый, высокий, родной. Юра обнимает его. Вдыхает запах кожи, одежды, дорогой ему до боли. И — как выдержать? Как не умереть от счастья? Он вздрогнул, увидев время. — Уже десять? — выдохнул и в ту же секунду включился. Посуду — в раковину, быстро помыть. Затем — генеральный обход дома. Он еще вчера всё тщательно прибрал, но сегодня — день особенный. Сегодня дом должен быть не просто чистым, а тёплым. Гостеприимным. Он выровнял подушки на диване, протёр кофейный столик, поправил плед на кресле. Подумал и подвинул само кресло на несколько сантиментов - так выглядело уютнее. После прошёл в комнату, которую выделил для Володи. В свою старую комнату — ту, в которой мечтал, прятался, взрослел. Комната словно застыла во времени: магнитофон с кассетами, стопка книг на тумбочке, старое пианино в углу. Он молча заправил кровать свежим бельём. Простыня чуть пахла мятой и грейпфрутом. Подушки он взбил особенно тщательно — это был не просто уют, это был жест любви. А сверху красивое, мягкое покрывало, которое он аккуратно расправил. Юра надеялся, что Володе здесь будет уютно, как и ему в юности. Честно говоря, Юра с самого начала знал: он хочет, чтобы Володя спал в его комнате. В его постели. Среди его объятий, его запаха, его тёплого одеяла, под которым он сам не раз мечтал об этих самых объятиях. Но Юра не решился бы сказать это вслух — ну как такое предложишь? "Знаешь, я подготовил для тебя комнату, но, если хочешь, можешь спать со мной…" Звучит слишком… открыто. Слишком честно. Слишком жадно, будто он сразу хочет всего. Но внутри него всё ныло от желания. Он хотел просыпаться рядом. Хотел смотреть, как Володя дышит во сне. Хотел всего и сразу... В который раз, стоя у открытого холодильника, Юра задумался: чем же накормить Володю? Он посмотрел на полки — вроде всё есть, а вроде и ничего подходящего. Готовка никогда не была его сильной стороной. Нет. Юра предпочитал простоту: еда должна быть вкусной, сытной и быстрой. Без выкрутасов. Без соусов с названиями, которые и не выговоришь. Да и времени, честно говоря, у него никогда не было. После работы чаще всего обходился кофе, парой бутербродов, а иногда даже на это не хватало сил. Полуфабрикаты, из которых сочится ароматизатор и надежда на хоть какой-то вкус, вызывали у него устойчивое отвращение. Еда, по его мнению, должна быть понятной. И живой. Он прикинул в голове несколько вариантов, махнул рукой и достал курицу. — Курицу с овощами никто ещё не отменял, — пробормотал он. Это было его спасение: просто и без шансов облажаться. Немного оливкового масла, пара зубчиков чеснока, смесь прованских трав, соль, лимон, красный лук, сладкий перец и картофель — он нарезал всё с неожиданной аккуратностью, будто от этого зависело впечатление Володи. Замариновал, переложил в форму, прикрыл плёнкой и убрал в холодильник. Готово. Или почти. Осталось только дождаться вечера. И тут накатило: что теперь? Куда себя деть? До встречи оставались часы — медленные, вязкие, как мёд, стекающий по ложке. Юра на секунду прислонился к столешнице и прикрыл глаза. Володя прилетает к семи — а время тянется и чем ближе вечер, тем больше Юру трясёт от нетерпения. Он будто на иголках. Каждая минута растягивается в час, каждый взгляд на часы — как удар по нервам. Надо чем-то заняться, иначе он сойдет с ума. Телевизор? Нет. Бесит. Музыка? Только сбивает дыхание. Он ушел в кабинет — за пианино, где лежит несрочный заказ. Проект почти завершён, до сдачи далеко, к тому же новый сценарий еще не пришёл. Юра сыграл небольшой кусок… и всё. Тишина. Пустота. Ничего не идёт. — Да блин, какая работа, если я не могу ни о чём другом думать, кроме Володи?! — раздражённо вскинулся он и с глухим стуком уткнулся лбом в крышку старого пианино. Инструмент глухо отозвался в ответ, как будто посочувствовал. И тут телефон зазвонил. Он поднял голову, моргнул, выдохнул. На экране имя — Стефан. Гитарист, друг по консерватории, вечный балагур и душа тусовки. — Юра, привет! Я тебя не отвлекаю? — Привет, Стеф! Да не, конечно, — голос чуть хрипловатый от напряжения, но доброжелательный. — Слушай, я послезавтра устраиваю вечеринку у себя. Будут все наши. Приходи! И с другом своим тоже. Все просто жаждут с ним познакомиться! Юра вздохнул .Он только сегодня утром вспоминал, что его приглашали ребята из прайда в клуб. Теперь ещё и Стеф. Он замолчал на пару секунд, перебирая в голове варианты. — Спасибо, Стеф… но я пока ничего не обещаю. У нас, возможно, появятся другие планы. — Ооо, я понимаю, — засмеялся Стефан, — Моника уже рассказала всем, какой у тебя друг красавчик! В любом случае — приглашение в силе. Юра улыбнулся, даже засмеялся. Попрощался, отключил звонок… и на секунду застыл, глядя в одну точку. Все уже знают о Володе. И все — только хорошее. И это почему-то так приятно. Так гордо, что даже дыхание перехватило. Он снова уткнулся в руки. Где-то в глубине души теплился вопрос: Куда им пойти? На вечеринку к Стефану? Там будет весело — шутки, музыка, вино рекой, все свои. Но Володя… Он чужой в этой среде. Там будут одни музыканты, звукари, продюсеры. Темы — сплошь о контрактах, микрофонах, гастролях, импровизациях. Он там либо потеряется, либо заскучает. А вот клуб... Юра почти физически почувствовал, как внутри загорается лампочка. Да. Именно туда он хотел отвезти Володю с того самого дня, как впервые попал в Моцштрассе. Эта улица была больше, чем просто место — это был символ. Там не прятались. Там не прятали взгляды, руки, поцелуи. Там были они — открытые, настоящие, не прячущиеся от мира. Он хотел, чтобы Володя увидел это. Увидел и понял: им не за что прятаться. Они имеют право быть собой. Вместе. Может, увидя все это Володя расслабится и раскрепостится. А может… там, под музыку, он впервые его обнимет? Может, потянет в танец, прижмётся ближе, дыхание смешается?.. Может поцелует его там? Нет. Нет, это потом. После клуба. Дома. Может быть в Новогоднюю ночь, как он и хотел. Наедине. Без шума, без огней. Где будет только он. И Володя. И вся нежность, которую он так долго носил в себе. Решено. Они идут в клуб. *** В аэропорт Берлина Юра примчался, как на свидание с судьбой — за полтора часа до посадки, хотя по логике хватило бы и сорока минут. Но логика в этот день вообще от него сбежала. Дома оставаться было невыносимо. Слишком тесно. Слишком тихо. Слишком без Володи. После разговора со Стефаном он словно вошёл в предстаротовую лихорадку. Душ, побритое лицо, крем, волосы уложены — и всё равно что-то не так. Он переоделся один раз. Потом второй. Потом третий. Он перебрал весь шкаф, вывернул содержимое комода, и наконец выбрал то, что всегда выручало: светлые брюки и свитер с широким вырезом, мягкий, ласковый к телу и взгляду. — И пусть не по сезону, — бросил он самому себе, — зато сидит на мне, как надо. Он долго крутился перед зеркалом, оценивая себя с разных углов: плечи — чуть расправить, взгляд — спокойный, уверенный… ну ладно, слегка влюблённый. Пусть. Теперь он сидел в зале ожидания, сжав телефон в пальцах до белых костяшек, и почти не моргал, глядя на часы. Стрелки двигались слишком медленно. Или вообще не двигались. Боже, да когда уже этот самолёт?! Внутри — ураган. Гремучая смесь нетерпения, счастья, тревоги, радости и нежности. Он считал минуты, как ребёнок в канун Рождества. Ещё чуть-чуть — и исполнится главное желание. Ещё час. Он закрыл глаза. Представил, как Володя идёт ему навстречу… Как у него чуть растрёпаны волосы после перелёта, лицо уставшее, но родное, до дрожи. Он прижмётся к нему щекой, вдохнёт его запах — запах Володи, настоящий, несмываемый, вечный. Он так скучал. Так ждал. Сорок пять минут. Чёрт, может пойти умыться холодной водой? Или выпить кофе? Или, может, виски? Он поднялся, прошёлся туда-сюда, снова сел. Ноги не слушались. Полчаса. Он встал у окна и вслушался в гул приближающегося самолёта. — Он здесь… — прошептал Юра. Где-то там, за облаками, Володя. Уже рядом. Уже почти. Пятнадцать минут. Юра дрожащими пальцами набрал СМС: "Жду тебя в фойе у эскалатора." И — побежал. Не пошёл, а именно понёсся — словно мог приближением ускорить их встречу. Возле эскалатора он остановился, замер, не дышал. Из зала прилётов начали выходить люди — уставшие, с чемоданами, с детьми, с подарками… Он жадно вглядывался в каждого. Нет, не он. Не он. Не… И вот. Он. Володя. Сердце Юры — взорвалось. На долю секунды оно вообще перестало биться, будто пропустило такт, как старое радио, поймавшее волну из параллельной реальности. А потом — как пошло стучать, как затрепетало, как понеслось в бешеном галопе, захлёбываясь от восторга, от облегчения, от любви, которую уже некуда было сдерживать. Он здесь. Володя. Настоящий. Живой. Не в снах, не в сообщениях, не в звонках. Вот он — идёт навстречу, и Юра больше не может, не хочет ждать. Он бросился к нему — на полном ходу, не замечая ни людей, ни багажа, ни своих собственных шагов. Подбежал, налетел почти, обнял — всем телом, всем сердцем, будто хотел вобрать его обратно в свою душу. Прижал крепко. И поцеловал — в щёку, быстро, горячо, почти с отчаянием. От кожи Володи пахло чем-то до боли восхитительным — собой и тем самым парфюмом, от которого у Юры подгибались ноги. Бергамот... ветивер...капля табака... Этот запах ударил в голову, как старый добрый коньяк — мгновенно, резко, сладко. — Привет… наконец-то, — прошептал он прямо ему в ухо, и в эти два слова вложил всё, что прожил за эти месяцы без него. И в ту же секунду руки Володи замкнулись у него за спиной, сильно, будто он и сам боялся, что это мираж. Юра засмеялся — тихо, почти беззвучно, от счастья, которое теперь не помещалось в теле. Он ослабил объятия, но не отпустил — взял Володю за плечи, отстранился чуть-чуть и заглянул ему в лицо. — Живой… и настоящий… — выдохнул он. Голос дрогнул, глаза блестели, и в них стояло то же, что и в груди: "Ты правда здесь. Ты вернулся. Я снова целый." Один взгляд. Четыре месяца одиночества — испарились. Зал вокруг будто провалился в туман: ни гул, ни шаги, ни объявления над головой не имели значения. Всё исчезло. Остались только эти серо-зелёные глаза за стеклами очков — такие знакомые, такие глубокие, будто в них помещалась вся Вселенная. Его Вселенная. И в этой Вселенной он видел то же, что чувствовал сам: восторг, радость, нежность. — Ты хоть скажи что-нибудь… — сказал Юра, чуть встряхивая его, смеясь сквозь слёзы, не веря, что это не сон. Володя покачал головой, и на его губах появилась чуть виноватая, но тёплая, настоящая улыбка. — Прости. Просто… утомился немного. Я… я безумно рад тебя видеть. Юра рассмеялся. — Насмотришься ещё! — пообещал он с азартом. — Пошли скорее. Володя подхватил чемодан, и они пошли сквозь людской поток. Юра то и дело оглядывался — нет, не от волнения, а чтобы снова посмотреть: точно ли идёт за ним? Не исчез ли? Не растаял ли? Володя шёл. И не просто шёл — впечатлял всех вокруг. Юра с удовольствием замечал, как люди на секунду останавливаются на нем взглядом, провожают. Он был безумно красив - чёрное пальто, прямая осанка, безупречная белая рубашка, серый пиджак, похожий на блейзер, аккуратные брюки. Как из рекламы мужской элегантности — стильно, просто и с тем шармом, что нельзя купить. Юра едва сдерживал себя, чтобы не взять его за руку. Ему хотелось кричать: — Вот он! Видите? Он со мной! Он мой! Но он лишь ускорил шаг, выныривая из этого пульсирующего, шумного хаоса аэропорта, с одной-единственной целью: остаться с ним наедине. На улице уже давно сгустились сумерки — зима раскинула над Берлином своё мягкое бархатное покрывало, и фонари отбрасывали золотистый свет на мокрый асфальт парковки. Юра шагал быстро, почти вприпрыжку, чувствуя, как холод пробирается под тонкую ткань брюк. — Как-то слишком легко ты оделся для зимы, — заметил Володя, слегка приподняв бровь и скользнув взглядом по Юре. Юра фыркнул и небрежно отмахнулся: — Не, я закалённый. Тем более мы же на машине. — Ну смотри... — с лёгкой насмешкой протянул Володя, но в глазах у него читалась забота, тёплая и тревожная. Он, конечно, не знал, что Юра целый час гонял по дому, выбирая наряд, в котором будет казаться немного стройнее, немного выше, немного… желаннее. Это пальто — чисто символическое. Этот свитер — провокация. Но об этом Володя, конечно, знать не должен. Пока дошли до машины, пока загрузили чемодан в багажник, Юра успел основательно продрогнуть. Он даже зубами непроизвольно клацнул. Быстро прыгнул в салон и сдержанно поёжился, хотя мороз прокатился по телу холодной змейкой. Володя заметил — конечно заметил. — По-моему, ты врёшь, — сказал он, слегка нахмурившись, и в следующую секунду его ладонь оказалась на Юриных пальцах. — Так и есть — замёрз! Юру словно током прошило. Тепло от руки Володи вспыхнуло мгновенно, прокатилось огнём по венам, будто вся тоска последних месяцев нашла выход именно в этом прикосновении. Он вздрогнул, сердце подпрыгнуло к горлу, дыхание сбилось. Он отдёрнул руку, как от пламени. Пальцы предательски дрожали. Выставил на максимум печку — пусть лучше горячий воздух скроет, что он сейчас тает. — Ой, да ладно тебе, — выдал он хрипловато, и, когда тёплый воздух начал наполнять салон, прищурился театрально. — Теперь доволен? — Вполне, — хмыкнул Володя. Юра завёл мотор. — Куда поедем, сразу домой? — бодро спросил он. — Не думаю, что после перелёта ты захочешь гулять по городу. Или захочешь? Володя даже не задумывался. — Нет, — коротко, твёрдо. — Нагуляться ещё успею. А сейчас я хочу скорее увидеть, где ты живёшь. Юра хохотнул, начиная выруливать: — Договорились. Но завтра, уж не сомневайся, я тебе устрою полномасштабную экскурсию. — Давай только не слишком насыщенную, — с лукавым прищуром добавил Володя. — Я же не на один день приехал. — Так уж и быть, — примирительно отозвался Юра, и в груди у него что-то приятно затрепетало. "Не на один день." Это прозвучало, как обещание. Пока он осторожно выезжал с парковки, между ними повисла тишина. Володя молчал, не мешая Юре сосредоточиться. И было в этом молчании что-то очень родное, что-то про доверие и привычность А потом — как только машина выехала на трассу — словно прорвало плотину. Юра говорил без остановки — о дороге, о погоде, о Берлине, о ценах на недвижимость, даже о какой-то недавно построенной развязке. Он болтал, и при этом всё время чувствовал, как сердце улыбается, просто оттого, что Володя рядом, что он отвечает, шутит, рассказывает сам. О полёте. О Герде. О соседях в самолёте. Когда они въехали в его городок, Володя замолчал — и принялся внимательно осматривать всё вокруг. Тихие улочки, маленькие и аккуратные домики, еловые венки на дверях, гирлянды в окнах, звёзды на фонарях. Юра заметил его взгляд — такой цепкий, внимательный — и ничего не сказал. Он знал: Володе здесь понравится. — Кажется, я понимаю, почему ты живёшь именно здесь, — наконец, проговорил тот, не отрываясь от окна. — Хороший город для творчества. Вдохновляющий, правда? Юра пожал плечами. — Честно признаться, выбирал его не я, а родители. Ещё в девяностых. И, слегка оживившись, добавил с широкой улыбкой: — Кстати, будешь жить в моей старой комнате. — Здорово, — с той же лёгкой, мягкой улыбкой ответил Володя. А потом — неожиданно, серьёзно: — Так ты живёшь в родительском доме? А отец где? Юра как будто споткнулся внутри себя. Всё померкло. Он посерьёзнел мгновенно, в голосе появился холод. — У отца уже давно своя жизнь. Своя семья. В другом городе, — процедил он сквозь зубы, глядя вперёд, не моргая. — И вы совсем не общаетесь? "Не появляйся больше в моей жизни… Знать тебя не хочу…" Словно ржавый гвоздь, в голове вспыхнули последние слова отца — и до сих пор отзывались болью. — Созваниваемся иногда, — отмахнулся Юра безжизненно. Он сжал руль чуть сильнее, выровнял голос и продолжил: — Так. Мы почти на месте. Он не хотел рассказывать. Не сейчас. Не сегодня. Не в самый счастливый день когда Володя наконец-то рядом. *** Дом Юры почти ничем не отличался от остальных домов, стоящих на одной улице. Он находился почти в самом конце — как будто немного в стороне от чужих жизней. Типичный немецкий двухэтажный дом сдержанный и скромный: светлая штукатурка, темные деревянные рамы, аккуратная крыша, где снег ложился ровным, почти почтительным слоем. Перед домом — ухоженный дворик в пару соток. Куст можжевельника, выросший здесь ещё до того, как он приехал сюда вместе с родителями, рос сам по себе — колючий, с характером. Невысокий забор метра полтора, кованая калитка со скрипом, облупленный почтовый ящик, где надпись с его фамилией почти стерлась. Узкая дорожка ведущая к небольшому крыльцу с тремя ступенями и облупившимися коваными перилами, где он любил сидеть по вечерам и пить кофе. Юра достал ключ, повернул его в замке и толкнул дверь. — Заходи, — сказал он тихо. Он щёлкнул выключателем, и над их головами вспыхнул тёплый, медовый свет. Светильник в виде уличного фонаря — бронзовый, с матовым стеклом — отбрасывал мягкие тени на стены. Прихожая встречала их ароматом дерева, его парфюма и кофе. У стены — старый столик на высоких изогнутых ножках. На нём — деревянная чаша для ключей, маленькая стеклянная ваза с сухой лавандой, откуда в его доме лаванда Юра и сам не помнил. Флакон его любимого парфюма и газетница, где вместо газет лежал старый блокнот, тёмные очки и тюбик лечебного крема для рук - профессия обязывала. Слева — вешалка из тёмного дерева с коваными крючками, от которых свисали шарфы и Юрины куртки и пальто. Чуть поодаль — обувница, сделанная из латуни, с гнутыми ножками, которую Юра когда-то отыскал на барахолке, вычистил, отшлифовал и покрасил сам темно золотой краской - этакий налёт старины. На полу — коврик в красно-коричневую клетку, немного потрёпанный временем, но уютный, домашний. Его подарила соседка — та самая, что всегда печёт яблочные шнеки и зовёт Юру "mein Junge". В углу — маленький пуфик, обитый зелёным велюром, с простёганными кнопками. Пол был тёмный, дощатый, под ногами скрипнул по-знакомому, как будто поприветствовал Юру и пожал плечами при виде Володи. Обои на стенах — нежно-бежевые, в едва заметный растительный узор, местами выцветшие от времени. И фотографии: осенние мосты, старинные здания, деревья. Всё в деревянных, чуть потрескавшихся рамках. Юра иногда увлекался фотографией. Искал эмоции и вдохновение. Или когда не мог писать музыку, чтобы не сожрала тишина. Юра скинул пальто, повесил его на крючок и обернулся к Володе: — Раздевайся. Сейчас покажу тебе комнату. Он подошёл ближе и бережно взял у Володи пальто, подцепив за плечи. Рука скользнула по ткани чуть дольше, чем было нужно. Юра повесил его рядом со своим, плечом к плечу. — Пойдём, — сказал он, подхватил его чемодан и уже шагал по коридору, стараясь идти ровно, не слишком быстро, но и не давая себе времени задуматься. Они прошли мимо старой двери, за которой была гостиная, затем шагнули на лестницу. Юра бегло махнул рукой в сторону: — Это гостиная. Позже покажу, — сказал он, и голос выдал: он нервничает. Словно показывал не дом, а себя самого. И стеснялся. Они поднялись по узкой лестнице, деревянной, с немного стертыми ступенями. — Здесь туалет с ванной, — указал он на дверь слева, — там кладовка… А это — моя спальня. Он чуть задержался у своей приоткрытой двери, как будто хотел что-то сказать, но передумал. Вместо этого подошёл к следующей. На ней висел плакат Фредди Меркьюри — с поднятой рукой, в золотом пиджаке, на фоне стадиона. Когда-то давно Юра прикрепил его на гвоздик, и с тех пор так и не снял. На нем чуть выцвела краска. Он распахнул дверь, улыбнулся сдержанно: — А здесь будешь жить ты. Чувствуй себя как дома. Кстати, ничего, что кровать узкая? Комната была скромная, но уютная. Светлая стенка с полками, комод, небольшой письменный стол, зелёный торшер. Покрывало в с бежево-шоколадным узором на аккуратно заправленной кровати. Над ней — постер старой выставки Баугауза. Окно выходило на заснеженный двор. На полу — ковёр с узором, чуть потёртый, но любимый. — Всё в порядке, — рассеянно бросил Володя, глядя по сторонам. Он словно ловил атмосферу, не предметы. Юра открыл дверцу шкафа — скрипнула, как всегда. — Можешь занимать все полки, — затараторил он. — Я забыл спросить, взял ли ты с собой полотенце, но если не взял, то вот… Он вытащил из ящика свежее полотенце, свернутое плотным рулоном. Синее, с тонкой белой полоской по краю. И тут его накрыла волна. Волна из воспоминаний, стыда и чего-то странно трепетного. Володя стоял в этом доме, среди всех этих старых шкафов, потрескавшихся полок, мебели, которую он даже не выбирал. Всё от родителей, от прошлого, от жизни, в которой Юру ещё звали сыном. После их ухода Юра не тронул ничего. Он берег это пространство как реликвию, как доказательство того, что когда-то у него была семья. Когда-то он был сыном, просто сыном, и никто не сомневался, кто он и кем ему быть. Теперь же, с Володей в доме, всё это казалось до нелепости устаревшим. Старенькая мебель — из другого времени. Цвета — несочетающиеся, пестрые, потрепанный ковёр, полки, на которых вещи стояли не по принципу эстетики, а просто потому что всегда так стояли. Аляповатый, несуразный интерьер, напоминающий то ли советскую квартиру, то ли дачу — никак не соответствовал дизайнерскому, продуманному до мелочей дому Володи. Там — простор, стекло, дерево, воздух. Здесь — уют, граничащий с теснотой. Юра вдруг понял, что впервые смотрит на всё это чужим взглядом. И ему стало стыдно. Не за мебель. За себя. Почему он не замечал этого раньше? Да потому что жил один. Он не сравнивал, не задумывался. Был дом — и был покой. Единственное место, которое по-настоящему было его — это кабинет. Его мир, его укрытие. Там всё продумано, настроено, вычищено. Там — он сам. А остальное — воспоминания. А теперь в них стоял Володя. И Юре вдруг стало страшно, что это может оттолкнуть. Что ему — Володе — здесь не будет места. — Не беспокойся, я разберусь. Ты же сказал "как дома", верно? — тот обернулся к нему и улыбнулся. Без тени иронии, без осуждения. Юра кивнул, почти не дыша. — Тогда разбирай вещи, приходи в себя, а я пока приготовлю ужин, — выдавил он и, не дожидаясь ответа, быстро вышел из комнаты. Сбежал. Чтобы не кинуться в Володины объятия. Чтобы не расплакаться, как дурак только от одной эйфории прикасаться к нему. Чтобы не выдать, как он соскучился. На кухне налил себе воды, подошёл к обеденному столу и сел, держась за стакан двумя руками, словно тот мог его заземлить. Закрыл глаза. Сосчитал до пяти. Выдохнул. Медленно выпил воду. — Приди в себя, — тихо сказал сам себе. — Взрослый мужчина, а ведёшь себя как подросток. После Юра переложил замаринованную курицу в стеклянную форму, поставил в духовку, щёлкнул таймер и на секунду замер, прислушиваясь к тиканью механизма. В ожидании Володи сел за кухонный стол и огляделся — будто вдруг увидел всё по-новому. Кухня у него была светлая, в песочных тонах, с деревянными шкафчиками, слегка потёртыми у ручек. Совершенно простой. Только техника — вполне современная: плита чёрного цвета, такая же микроволновка, серебристыми были тостер и холодильник. Он перевел на последний взгляд — крошечные магниты в виде клубники, яблок, лимонов и винограда. Юре когда-то попался мандарин в супермаркете и он сам не зная почему стал собирать маленькие магнитики в виде фруктов и овощей. Рядом прикреплён листочек со списком продуктов. Сердце снова сжалось — но уже по другой причине. — Нет, нет… Это же детский сад, — пробормотал он и суетливо вскочил. Он быстро подошёл к холодильнику и стал один за другим срывать магниты, почти злясь на себя за эту сентиментальность. Пальцы дрожали. От волнения или от стыда — сам не понял. Не придумав лучше, куда их спрятать, достал из шкафа жестяную коробку с любимым печеньем. Высыпал его на тарелку и сложил туда магниты, почти как вор, прячущий улики, и закрыл крышку. Засунул коробку обратно, между банкой с макаронами и пакетом с рисом. — Тридцать семь лет, — буркнул он. — Серьёзно, Юра? Вернулся к столу. Сел. Снова принялся осматривать кухню. На стенах — фотографии. Чёрно-белые и цветные. Тоже Юрины снимки: рассыпаные зерна кофе, бутылка рома и нарезанный грейпфрут, лотки с красиво выложенными овощами и фруктами в лавке за углом, соседское дерево с вишней. Занавески на окне — в клетку, чуть выцветшие, но вроде бы чистые. Их когда-то выбрала мама, и Юра не смог заменить. Просто не смог. Ему казалось они пахли ею. На столе стояла его любимая кружка — простая, белая. С надписью: "Der Tag gehört dem Kaffee" — "День принадлежит кофе". На холодильнике сверху — старенькое радио. Оно работало постоянно, Юра только убавлял или добавлял звук. Кухня была совмещена с гостиной, но их отделял небольшой обеденный стол и четыре стула. Он сидел молча, держа в руках пустой стакан. Просто вглядывался в пространство, будто пытался понять: а впишется ли в это всё Володя? Наверху стояла тишина. — Может, заснул?..— пробормотал он, глядя на духовку. Таймер безмятежно отсчитывал время. - Говорил же, что устал. Прошел почти час, когда таймер на духовке громко звякнул, заставив Юру вздрогнуть. Ое встал из-за стола, заглянул внутрь, достал форму с курицей, обжегся и пробормотал: — Ну что ж, пора… Быстро поднялся на второй этаж и позвал Володю ужинать. Не прошло и минуты, как тот уже спускался, легко и быстро, с чуть растрёпанными волосами, все в той же рубашке с закатаными рукавами и с грацией, которая всегда сводила Юру с ума. Он держался расслабленно, в хорошем настроении, и окинул любопытным взглядом кухню и гостиную. Юра тихо наблюдал за его взглядом, с тревогой ища там малейшей оттенок недовольства, но его не было. Был только интерес и... нежная мягкость. Он понимал, что Володя сейчас видит не картинку из журнала. В центре гостиной, прямо перед полосатым диваном, стоял низкий кофейный столик со стеклянной столешницей и коваными ножками, под которой лежали старые журналы, пара растрёпанных путеводителей и справочник. Сам диван, слегка просевший в середине, был увенчан несколькими разноцветными подушками. Чуть поодаль возле окон— два мягких кресла, одно из которых было с пледом через подлокотник и лампой за спинкой — специально для чтения. Напротив дивана — современный телевизор на тяжёлой деревянной тумбе. В ящиках и на полках под ним — коробки с DVD-дисками. Много. Очень много. Фильмы всех жанров, от классики до редких артхаусных лент. Аккуратно рассортированы, с пометками. Сбоку — несколько коробок с кассетами, как памятник другой эпохе, которую Юра, кажется, никогда не предавал. Над телевизором — узкие деревянные полки, на которых стояли безделушки: фарфоровая фигурка кота, старые часы, пара подсвечников и красивая корабль, который выглядел, как настоящий. На стенах фотографии городов и улиц, тоже сделанные Юрой. На полу лежал ковёр в мелкий горошек, мягкий и уютный. Свет в комнате был мягкий, от лампы с тканевым абажуром и бра с тёплыми жёлтыми лампочками. Он ложился на стены с обоями в ромбик, скрадывая возраст, делая пространство камерным, почти театральным. — Я уж думал, ты заблудился, — хмыкнул Юра, чтобы скрыть, как быстро у него забилось сердце. Он отвернулся к буфету, достал бутылку рома и ловко открыл пробку. — Пришёл на запах. Что на ужин? — спросил Володя, усаживаясь напротив за стол. Его голос звучал тепло, и от этого Юру слегка повело. Он озорно улыбнулся: — Если ты рассчитывал на немецкие колбаски с пивом — разочарую. У нас курица… и ром. — Меня всё устраивает, — улыбнулся Володя, беря вилку в руки. Ужин прошёл почти молча, но не в тягостной, а в уютной, почти семейной тишине. Володя ел спокойно, не торопясь, аккуратно, с аппетитом. Его движения были самыми обычными, но в них для Юры было что-то… невозможное. То, как он наклонял голову, как подносил бокал к губам — всё казалось Юре невыносимо сексуальным. Он ловил каждую деталь, не мог оторваться, и от этого в нём росла опасная, жаркая дрожь. Он пытался сосредоточиться на еде, но пальцы подрагивали, и только ром в бокале хоть немного возвращал ощущение контроля. Или хотя бы иллюзию. Когда всё было съедено, Юра поднялся, забрал посуду, быстро сполоснул её в раковине — как будто торопился не дать себе зависнуть в неловкости. — Итак, куда едем завтра? — спросил он, нарезая грейпфрут. — Куда скажешь, — пожал плечами Володя. — Принеси бумагу и ручку, я составлю план. Юра кивнул, взял со шкафа блокнот и карандаш, протянул их Володе. Тот сощурился, поправил очки и с серьёзной миной проговорил: — Итак, что тут есть крутое? Берлинский музей, кажется? — Есть целый музейный остров. За встречу! — воскликнул Юра, не дожидаясь ответа, и залпом осушил бокал рома. Он уже не справлялся. Близость Володи кружила голову хуже любого алкоголя. Пьянила тем, что была слишком настоящей. Володя замер с долькой грейпфрута в руке, посмотрел на него удивлённо. — Что так смотришь? — нахмурился Юра, тут же вытирая рот салфеткой. — Я испачкался? — Нет, всё в порядке, — спокойно ответил Володя и сделал глоток, уже помедленнее. "Чёрт, хлестай так и дальше — и он решит, что ты алкоголик," — пронеслось у Юры в голове. И всё же он налил себе ещё, будто намеренно сбивая внутренний баланс, чтобы не сорваться и не признаться в том, что на самом деле хочет просто обнять его и замереть. Он натянуто улыбнулся и резко сменил тему: — Или ты просто соскучился и теперь не можешь насмотреться? Володя кашлянул, осушил бокал, поёжился и протянул его обратно. Юра налил. Руки снова дрогнули. — Так что? — с затаённой насмешкой спросил он, пристально глядя на Володю. Тот не сразу ответил. Усмехнулся. И, наконец, сказал: — Возможно. Он помолчал, потом добавил, слегка наклонив голову: — Кстати, пока бродил по дому, не заметил, где ты пишешь? Покажешь свой кабинет? Юра растерялся на мгновение. Это был тот вопрос, к которому он вроде бы готовился… но всё равно не был готов. Его работа — личное, священное. Но если Володя хочет — он покажет. Конечно покажет. — Пошли, — сказал он, поднимаясь с места. Взял свой бокал. Захватил бутылку. Сердце снова заколотилось. Кабинет находился под лестницей. Сбоку, чуть в тени, дверь со стёртой ручкой. Если не знать — не заметишь. В центре просторной комнаты стоял небольшой коричневый диван с аккуратно сложенными подушкой и пледом — серым и мягким. Юра частенько оставался спать на нем, если работал слишком много. Или устраивал себе часок перерыва. У окна — пианино. Чёрное, слегка потертое, с крышкой, приоткрытой так, будто кто-то только что оторвал руки от клавиш. Лак отражал свет, будто подрагивая от воспоминаний о разыгранных на нём темах. А на окнах лёгкие светлые занавески, чтобы не прятали дневной свет. Слева от инструмента — рабочий стол. На экране компьютера открыта программа для нотного набора и звукоредактирования. На столе — заточенные карандаши, ручки, записи, партитуры, нотные тетради и просто листы белой бумаги. Всё аккуратно расставлено. Справа от пианино — синтезатор светящийся в полумраке, как панель управления космическим кораблём. Он ждал своей очереди- когда Юра снова включит реверберацию и отправится исследовать звуковые миры. Рядом стоял современный лакированный патефон. Под ним — деревянный шкаф, полки которого ломились от пластинок. Некоторую классику Юра предпочитал слушать именно на виниле, потому что звук виниловых пластинок передает более полное и аутентичное звучание, которое невозможно передать с помощью цифровых форматов. У него были собраны редкие издания, уникальные, как, например, Седьмая симфония Шостаковича, запись 1954 года с Мравинским и Ленинградским оркестром — с заломленным уголком, газетной вырезкой внутри обложки и чьей-то старой надписью от руки: "слушать стоя". Рядом — Гленн Гульд, играющий Баха, Караян с Берлинским оркестром, Бруно Вальтер и финальный Малер, Кондрашин, Светланов, Рождественский, Аббадо, Баренбойм — дирижёры, с которыми Юра мысленно советовался перед каждой репетицией. А чуть в стороне — громкие оперные арии, пластинки с потрескавшимися краями, будто голос выходил изнутри самого материала. И наконец, самая старая: русские народные песни, записанные в 1947 году. Пластинка из Архангельской деревни — голоса, не знавшие сцены, поющие, как дышат. Он хранил её отдельно, в коробке с тканевой подкладкой. А подарил Юре эту пластинку преподаватель по фольклору и музыкальной этнографии еще во время учёбы в консерватории. Пожилой профессор с пронзительно добрыми глазами и голосом, похожим на старую виолончель. Откуда у чистокровного немца пластинка с русскими песнями Юра не спрашивал, но берег подарок и иногда доставал послушать. Стены комнаты были полностью заняты стеллажами. Верхние полки — художественная литература: советская классика, приключения, американская и европейская классика, азиатская мудрость. Нижние полки — психология: от Фрейда и Юнга до Габора Матэ, Сьюзан Дэвид, Ирвина Ялома. И, конечно, музыкальные книги. Целый стеллаж, как консерватория: Хиндемит, Римский-Корсаков, Берлиоз, Шёнберг. Анализы партитур, справочники по оркестровке, методики дирижирования, биографии известных композиторов. Некоторые книги были исписаны заметками, подчёркнутыми фразами, с закладками из билетов на концерты. А на стенах — вся его жизнь: фотографии с фестивалей, дипломы, грамоты, награды. Снимки друзей, учеников, даже тех, кого он уже давно вычеркнул из жизни — но не из памяти. Здесь было всё. Его становление, его достижение, его связи с миром. Эта комната — не просто кабинет. Это его мозг, сердце и душа, аккуратно разложенные по полкам. К фотографиям Володя направился первым делом, как Юра и думал. Он рассматривал фотографии, а Юра его. Стекла бликовали от света лампы, отражая тонкие линии на лице Володи, чуть нахмуренный лоб с морщинкой и прищур. — Кто все эти люди? — спросил он, окидывая взглядом стену. Юра налил себе третий стакан рома с лёгким запахом миндаля, крепкий, обжигающий, как всё, к чему он возвращался в одиночестве. — Приятели и коллеги, — ответил он, бросив короткий взгляд в сторону стены. — Как-то странно ты их называешь — приятели. Почему не друзья? Юра пожал плечами и тихо усмехнулся, допивая половину рома одним глотком. — Нет ничего странного. — Он качнул головой. — Здесь дружат по-другому, не так, как в Украине или России. С одними хорошо жарить барбекю, с другими — ходить на концерт, с третьими — в клуб. Но чтобы изливать душу… — Он сделал паузу и снова покачал головой. — Нет, здесь это не принято. Для души есть психоаналитик. — Какая дикость, — хмыкнул Володя. Он стоял, засунув руки в карманы, будто защищаясь от слишком большого количества информации. Когда-то Юра тоже считал это дикостью. Но жизнь научила: настоящую уязвимость здесь лучше держать за зубами. Он многому научился у немецкой сдержанности: чувства — в психотерапевту, улыбку — в толпу. — Отчего же дикость? Вовсе нет. Наоборот — это цивилизованный, рациональный подход: зачем грузить своими проблемами некомпетентных людей, когда есть специалист. — Но зачем тогда ты хранишь все эти фотографии? — Чтобы никого не забыть, — просто ответил Юра и залпом допил остатки рома. — Ну ты даёшь, — хмыкнул Володя удивлённо. — Что тут удивительного? — спросил Юра. Он поставил стакан на пианино, не глядя. Стекло звякнуло по лаку. Он подошёл ближе и принялся рассказывать, проводя пальцем вдоль рамок. — Это — одногруппник, с которым вместе написали несколько произведений. Это — тот вокалист, с которым мы приезжали в Харьков, ты его видел. Я для него много чего написал… А вот эти ребята, — Юра обвёл рукой пять фотографий в серебряных рамках, стоящих вровень, — из прайда. Первые мои приятели "по теме", так сказать. Общаемся до сих пор. Володя, сдвинув брови, долго разглядывал фото Анны — в чёрном пышном платье, с ярким макияжем и безупречной осанкой. В её взгляде было что-то уязвимое, даже театральное. — Смело, — прокомментировал он с лёгкой заминкой. Ну да, Анна на самом деле была парнем. Но теперь это уже не имело значения. Здесь её давно воспринимали как женщину. — Это Анна, — пояснил Юра. — Она тоже занимается музыкой, правда, электронной, и печёт обалденные пончики. Мне дико нравится тембр её голоса. Хочу записать с ней пару песен, но она очень скромная, никак не получается уговорить её даже подумать о выступлении на сцене. Володя едва заметно кивнул. Он пытался скрыть одновременно и шок, и интерес. В его взгляде Юра прочёл целый внутренний диалог — будто мир только что сдвинулся на пару градусов. — Хочешь, познакомлю? — подначил его он с хитрой полуулыбкой. — Ну можно, наверное… — промямлил тот, заметно стушевавшись. Он отвёл взгляд, будто ему стало неловко за собственное любопытство. Юра понял: для него это слишком. Пока. И это было нормально. Он не стал давить. — Ребята звали в клуб послезавтра. Думаю, Анна тоже там будет. Пойдём? Володя молчал. Он всё ещё стоял перед стеной, чуть рассеянный, словно среди портретов услышал эхо. Юра не настаивал. Помолчал немного, прислушался к тишине. И вдруг: — А Йонас? — неожиданно спросил Володя, не отвечая на приглашение. — Что Йонас? — не понял Юра. — Есть его фотография? Он не ожидал. Это имя прозвучало как щёлкнувший выключатель в тёплой комнате: резко, холодно, выхватив из памяти то, что он давно перестал трогать. Имя, которое уже не резало, но оставляло привкус железа на языке. Юра почувствовал, как в груди что-то на секунду сжалось. Не потому что скучал, а потому что вспомнил, как глупо всё было. Как нелепо, как наивно. Он замер буквально на миг. К Йонасу у него давно не осталось никаких чувств. Ни любви, ни ненависти. Ни ярости, ни слёз. Всё давно выгорело, выветрилось. Осталось только одно странное... чувство неловкости. Как будто тебя застали за чем-то не слишком умным, и ты сам знаешь, что это было не твоё. И всё же что-то внутри кольнуло — Неужели Володя ревнует? Или сравнивает? Юра не хотел, чтобы он сравнивал. Йонас и Володя — это вообще небо и земля. Один — лицо с рекламного щита, другой — человек, рядом с которым хочется молчать и дышать. Он отошёл на шаг и указал на фото возле двери почти механически. — Вот, — произнёс он без интонации. Внутри у него прошла лёгкая волна — не боли, но стыда за прошлое. Он знал, что Володя увидит на фотографии именно то, что видел сам: вылизанную холодность, гладкое лицо без жизни, чужое, далёкое. И, возможно, подумает: "Ну и что он в нём нашёл?" И Юра сам не знал, что именно он тогда нашёл в Йонасе. Но точно знал, что уже давно потерял. И слава Богу. Володя подошёл ближе. Несколько секунд рассматривал лицо мужчины с идеально уложенными волосами, холодной улыбкой и уверенным, почти надменным взглядом. Он нахмурился и, сморщив нос, проговорил с неожиданной долей сарказма: — На хмыря из "Скутера" похож. Юра рассмеялся. Он не ожидал такого сравнения. — Хмыря? — переспросил он, обалдев. — Ну, в смысле, на мужика из "Скутера", — пояснил Володя, пожав плечами. — М-м-м, ясно… Он отвернулся, а потом добавил: — А я есть? — вдруг спросил, будто между делом, но голос прозвучал чуть тише. Юра кивнул в сторону окна, где висела фотография в широкой рамке. — Конечно. Вон там. Володя шагнул в указанном направлении, но тут же неловко споткнулся, чуть не потеряв равновесие. — К компьютеру инструменты подключать, — ответил Юра на незаданный вопрос. Голос у него был мягкий, спокойный, будто он заранее знал, что Володя всё равно спросит. Тот выпрямился, уже не глядя под ноги. Его взгляд зацепился за стену, увешанную фотографиями, и в следующий момент застыл. Он стоял, всматриваясь в снимки с такой сосредоточенной тишиной, как будто нашёл потерянную страницу книги, которую много лет назад зачитал до дыр. На одной — сам Володя, совсем молодой, с чуть усталым лицом и его особенной улыбкой. Вокруг него — ребятишки из пятого отряда, лето 1986 года. Все они смеялись, и даже в фотографии было слышно, как громко и по-настоящему. На другой — он с Юрой в окружении театральной труппы. Только что отыграли спектакль, только стихли последние аккорды "Колыбельной", которую Юра играл для Володи. А им оставалось побыть вместе совсем ничего На той фотографии Юра стоял рядом, моложе, с другим выражением лица, но с теми же глазами — внимательными, чуть уставшими, с тенью затаённой нежности, которую, казалось, никто тогда не заметил. А сейчас Юра смотрел не на фото — на Володю. Как тот медленно вспоминает. Как время возвращается к нему в выражении лица, в тоне дыхания, в том, как он чуть приподнял брови и прикоснулся пальцем к краю рамки. Эти фотографии он повесил сразу, как только обустроил кабинет. А достал и того раньше. — Это приятно, — прошептал Володя, и голос его дрогнул так легко, что Юра едва уловил этот оттенок. Он перевёл взгляд — почти случайно — и вдруг застыл. На стене, чуть выше остальных, висел большой портрет. — А это кто? Юра обернулся, кивнул, будто сам себе: — Это мой дед. Кажется, я рассказывал про него. Он потерялся во время Холокоста. Володя молча кивнул, не отходя. Его лицо стало серьёзным. Он наклонился ближе, щурясь, вглядываясь в каждую деталь: строгий костюм, чёрно-белые тона, скулы, линия бровей, глубокие глаза, из которых будто всё ещё звучал голос. — Вы так похожи… — протянул он. — Только дед кудрявый, а ты нет. — Я вообще-то всегда был в отца, — Юра пожал плечами, стараясь говорить легко. — Но тебе, наверное, виднее. А волосы у меня тоже вьются, поэтому обычно стригусь коротко. — Он задумчиво подёргал себя за прядь на затылке. — Кстати, нужно сходить к парикмахеру… — Лучше, наоборот, отпусти ещё длиннее. Уверен, что тебе пойдёт. Юра усмехнулся самому себе. Были у него когда-то длинные волосы. Конец восьмидесятых, нелепая джинсовая куртка с закатанными рукавами, кассетник в руках и желание всех удивить. — Да ну, — покачал он головой, прогоняя эти образы, как надоевших голубей с подоконника. Володя не стал спорить и перевел тему. — Что ты хочешь повесить сюда? — спросил он, указывая на пустующее место рядом с портретом деда. Прямоугольный кусок стены без рамки, будто дышал ожиданием. — Есть надежда раздобыть ещё одну его фотографию. Эту я с таким трудом достал. Еле выпросил в консерватории, где дед работал. Только место, где он надеялся добыть новую фотографию, не вызывало у него тёплых чувств. Место было холодное, с каменными плитами, глухими архивами и запахом сырой бумаги, в которых чьи-то жизни хранились в карточках, как забытые письма без адресатов. — Она замечательная! — сказал Володя, разглядывая фотографию. Юра кивнул, ничего не ответив. Слова в этом моменте были лишними. Володя подошёл к патефону, провёл пальцами по конвертам пластинок, изучая. Склонённая спина, лёгкая тень на лице. Юра смотрел на него и вдруг в полголоса, признался: — Знаешь, я каким-то сентиментальным стал, — он усмехнулся. — Старею, наверное. — Стареешь? Вот ещё! — Володя сразу повернулся к нему. — А в чём твоя сентиментальность проявляется? Юра пожал плечами, чуть развёл руками, как будто извинялся перед самим собой: — Стремлюсь закрыть моральные долги. В последнее время часто думаю, вспоминаю, что и кому обещал. Тебе вот вернул долг — пришёл под иву. Его голос стал мягче, чуть глуше, как будто каждое слово несло вес. — Но это же хорошее дело. Не понимаю, при чём тут старость? — Да пошутил я насчёт неё. Просто появилось чувство, будто жизнь остановилась и никакого будущего нет, только прошлое. Раньше было как у всех — на эмоциях кому-то что-то пообещал и благополучно забыл. А в последнее время я специально стараюсь вспомнить что-то такое. Не знаю даже, зачем мне это нужно. — Ты сказал, остался один долг, — произнёс Володя, приблизившись к нему. — Какой? Перед кем? — Не знаю. Перед бабкой, наверное. Скорее всего, перед ней. Она уже давным-давно умерла, плюнуть бы на всё это, но не получается. Голос Юры чуть дрогнул. Снова нахлынули воспоминания. Тяжёлые, вязкие, как осенний туман. Все эти разговоры о деде — обрывки фраз в детстве, полунамёки, шепот за дверью. Сколько лет Юра боялся в них копаться. Сколько времени прошло, прежде чем он решился всерьёз искать правду. И вот — он почти у цели, но шаг сделать не может. Он взял бутылку рома и хотел налить себе, но Володя мягко, но решительно остановил его: — Притормози-ка. Юра удивился, но послушался. Отставил бутылку. Почти сразу же, как по привычке, выдвинул ящик стола, достал пепельницу и сигареты. — Ты куришь? — удивился Володя, прищурился. — Не, просто балуюсь, — Юра улыбнулся, но под его строгим взглядом быстро сник. — Я курю только когда выпью. Я знаю, что это вредно и так далее, давай не будем об этом. Он закурил молча, прикрыв глаза. Дым лениво поднялся вверх, растворяясь в воздухе, а Юра, уставившись в окно и в нечеткое отражение себя. Выглядел он сейчас, как человек, пойманный между двумя мирами — прошлым и настоящим. Узнать судьбу деда было его второй главной целью. Первую он уже выполнил. Он нашёл Володю. Нашёл свою первую и единственную любовь. А на вторую не мог решиться. — Расскажи мне о бабушке, — тихо попросил Володя. — Да ну, — отмахнулся Юра. Потушил сигарету и направился к двери. — Это скука смертная. Ты впервые в жизни приехал ко мне в Германию, а я буду рассказывать про бабку. — Юр, расскажи, мне правда интересно, — попросил Володя, и, подчёркивая, что он здесь, рядом, и слушает, сел на диван. Устроился удобно, как будто готов к долгому рассказу. Он сел рядом с Володей, но мысленно уже давно не здесь. Стакан в руке — пустой, как и глаза, глядящие куда-то сквозь комнату, сквозь стекло, сквозь вечер. Там, в глубине что-то тянуло, звенело, отзывалось глухой болью. И чем тише становилось вокруг, тем громче звучало это внутри. — Она была очень строгая, очень волевая. Вообще-то из-за неё я и начал заниматься музыкой. — Голос его был спокойным, почти ровным, но пальцы на стакане подрагивали, словно хотели вырваться. — А он был пианистом, и бабка считала, что у меня его руки. Так что в моей памяти она — это либо музыка, либо дед. Думаю, я не любил её — она держала меня в ежовых рукавицах. Иногда, вместо того чтобы отпустить гулять, она сажала меня за пианино и заставляла заниматься. ...Слова шли, будто сами, но за каждым из них тянулся хвост образов. Вот кухня с холодным линолеумом, запах супа и кипяченого молока. Вот огромное пианино в углу зала, как чёрный зверь. Маленький Юра стоит рядом, в коротких шортах. Глаза мокрые. Только что плакал. Или ещё не закончил. Уткнулся кулаками в деревянную крышку и всхлипывает. — Я не хочу! — кричит он. — Я хочу во двор! Все там! — Сядь. — Холодный голос бабушки. Ни крика, ни жалости. Только давление. Металлическое. Упрямое. — Руки на клавиши. Никаких "не хочу". Повтори гамму. Он не садится. Она приближается. Ремень в её руке — не для наказания, но как напоминание. Юра плюхается на скамью, бросает руки на клавиши с яростью. Слёзы капают прямо на ноты. Кулаки сжаты. Злость — яркая, нечестная, бесконтрольная. Это злость не на музыку. На этот дом. На холод. На запертое окно. На тех мальчишек с мячом за окном, на лето, на бабку... — А как родители относились к тому, что она давит на тебя? — спросил Володя, выдернув его из прошлого. — Родители сутками торчали на работе, возвращались усталые, зато я их радовал своей игрой. Со временем я полюбил пианино, но в раннем детстве… — Юра усмехнулся криво, слишком криво. — А бабку я иногда даже боялся. Бывало, что она кричала по ночам — снились кошмары. ...И снова перед глазами бабка. Но теперь не строгая и холодная, а дрожащая под одеялом. Ночь, тиканье часов, и он, мальчишка с расширенными глазами, стоит у двери её комнаты. Слышит, как она кричит сквозь сон. Слова несвязные. И только одно он расслышал отчётливо тогда — "поле"... — Однажды я спросил её, что ей снится. Она ответила — поле, заснеженное поле. Я позже выяснил, что оно находилось в польской деревне, куда она бежала из Германии. Вскоре деревню оккупировали немцы, и бабке приходилось постоянно прятаться там, в погребе, с матерью на руках. Их покрывали местные жители. А дед, скорее всего, тогда был в Германии, они собирались встретиться… — Так и не встретились? — тихо спросил Володя. — Нет, — качнул головой Юра и отпил из стакана. — Она всю жизнь его искала, но так и не нашла. В итоге поиски привели её в Дахау — концлагерь… Володя явно опешил, но старался держать равновесие: — Ясно. В принципе с этого места можно и не продолжать. — Не факт. Дед мог выбраться оттуда живым. Бабка выяснила, что он попал туда в тридцать девятом, можно сказать, до Холокоста. Вернее, не так: Холокост шёл уже тогда, но массово убивать начали позже. А до сорокового года многих евреев выпускали из концлагерей при условии выезда из Германии. Поэтому надежда, что он выбрался оттуда, оставалась. Но что с ним случилось на самом деле — неизвестно до сих пор. — Понятно. Значит, это и есть твой моральный долг? — Да, — кивнул Юра. — А самое смешное, что я никому ничего не обещал, но совесть грызёт. Ведь я — последний его потомок, больше никого не осталось. — Еврейские семьи обычно большие… — Дальние родственники его имени толком не помнят. — В таком случае ты прав. Ты сам-то его искал? Я понимаю, что бабушка уже обращалась, но когда это было. Архивы постоянно пополняются. Может, теперь информация найдётся? — Да, может быть, — глухо пробормотал Юра. — Тогда тебе надо… — Я знаю, — снова оборвал он. Пальцы всё ещё держали стакан, но сжимали его уже слишком крепко. — Но я не хочу туда ехать. — Это далеко? — Двадцать километров от Мюнхена. — То есть это Германия? Я-то думал, что надо в поезде двое суток… Тогда в чём проблема? Сел и поехал. — Кому-то, наверное, нравится гулять по таким местам, но мне как-то не хочется, — резко выпалил Юра. Потом посмотрел на Володю, лицо которого выражало недоумение, и сдержанно пояснил: — Володь, это не отдельное здание где-то в городе. Архив прямо там, в Дахау, в концлагере. — Подожди, его что, сохранили? — Да, там музей. — Как же так? Это же концлагерь, там людей убивали тысячами! Я думал, их снесли к чёртовой матери! — воскликнул Володя. Потом чуть сбавил: — Но… именно там у тебя есть реальный шанс узнать о нём что-то. И тогда Юра взорвался. — Чего ты мне объясняешь как маленькому? Думаешь, я сам не понимаю этого? Да я раз пять уже собирался приехать… — голос дрогнул, накатило. Он хотел сказать ещё, но махнул рукой. Бессилие. — И? — осторожно спросил Володя. — А вдруг найду его там? — Юра опустил взгляд, а потом поднял с виной и беззащитностью. — Я боюсь узнать, что его там убили. Не спрашивай почему, но я этого не хочу. — Не понимаю… — Володя качнул головой. — И вряд ли когда-нибудь поймёшь, — Юра сказал это с разочарованием, но и с теплотой. И совсем тихо попросил: — Сходи за ромом. Пожалуйста. — Ладно. И пока шаги Володи звучали в коридоре, Юра снова слышал, как щёлкают клавиши под его детскими пальцами. Как бабка стоит у двери, как слёзы капают на ноты. И как в этом всём — несмотря на страх, обиду и даже ненависть жила его судьба. И долг. Который нельзя отменить. Он сам себе не мог объяснить, почему боится узнать правду. Страх был не рациональным, не логичным, не тем, что можно просто отбросить, сказав себе: "Это нужно". Он знал, он читал, он видел… десятки документальных фильмов, фотографий, архивных съёмок. Он знал, что делали с евреями. Он знал, как. Знал, где. И мысль, что в тех холодных бараках, в сыром подвале или в камере, был его дед, — эта мысль сжимала его горло железной петлёй. Убили. Возможно, расчленили. Возможно, сожгли. Он даже не знал, где мог бы лежать прах. Эта неизвестность была хуже всего. Ум понимал, что надо бы узнать. Сердце — нет. Он собирался туда поехать. Не раз. От дома — двадцать километров. Час на поезде. Плюнуть и доехать. Но каждый раз его останавливало что-то, что невозможно было прогнать даже алкоголем. Животный ужас. Не перед местом — перед правдой, которая могла там ждать. Но Володя — нет, Володя, как оказалось, не останавливался. — Завтра едем в Дахау! — твердо заявил он, возвращаясь из кухни с бутылкой рома и тарелкой с дольками грейпфрута. В голосе решимость. Такая, которой нельзя спорить. Юра оторопел: — Что? — он даже не сразу понял, о чём речь. — Завтра мы гуляем по Берлину, а туда я потом сам съезжу… — Нет, мы поедем туда. Вместе. Юра скривился в усмешке: — Какой ты наивный. Туда же записываться надо и ехать пять часов. — Тогда встанешь с утра и позвонишь. А если не будет свободной записи, поедем послезавтра. Но обязательно поедем. — Голос Володи не дрогнул. — Я хоть и пьяный сейчас, но совершенно серьёзно настроен съездить с тобой. И я не передумаю. Юра попытался отбиться: — Делать тебе больше нечего, как тащиться в архив… Но тут же его лицо изменилось. Что-то в нём дрогнуло. Он посмотрел на Володю, как на спасение. Ведь это же он… Он поедет с ним. Он не бросит. Он будет рядом, когда станет слишком тяжело. — Ты же сам сказал, что там музей. Правильно? — продолжал Володя. Юра кивнул. — Значит, ты идёшь в архив, а я — на экскурсию. Все в выигрыше. Тем более я по дороге пол-Германии посмотрю. — Он поставил всё на стол, обошёл Юру и положил руки ему на плечи. — Юр, ну серьёзно, я вижу, что тебя это беспокоит, и понимаю, что тебе не хочется. Но одно дело — ехать самому, а совсем другое — вместе с кем-то. — Юра почувствовал, как ладони исчезли с плеч, но осталась сила. — Тем более со мной! Юра молчал. Внутри было всё: и благодарность, и облегчение, и боль, и даже что-то вроде надежды. А может, просто осознание — да, с ним. С ним и надо. Только с ним. Кто ещё вытерпит Юру в истерике, в злости, в слезах, если они начнутся? Кто ещё просто будет рядом? Улыбка медленно появилась на его губах. — Юрка, давай! Две головы — полдракона! — подмигнул Володя. Юра рассмеялся: — Ладно. — Железно? — Железно. — И я не дам тебе передумать! — погрозил ему пальцем. Юра залился смехом: — Какой грозный, о ужас! А ведь правда, сейчас ему не было страшно. Всё это — тяжесть на сердце, тугой страх, затаённая боль будто отступили. С Володей ему не было страшно. Никогда. Настроение поднялось с темных глубин до какой-то лёгкой, почти детской радости. Он почувствовал, как будто в груди снова можно дышать, широко, полной грудью. Они говорили, смеялись, спорили о роме, о музыке, о странных немецких названиях, сидели до полуночи, не замечая времени. Спать они отправились за полночь. Завтра рано вставать и далеко ехать. *** Ночь уже давно укрыла дом бархатным, тяжёлым покрывалом. За окнами спал город, а в комнате Юры не спал он. Лежал в постели, с глазами, уставшими от попыток закрыться, но мозг гудел, сердце стучало, тело кипело — не от жары, а от невыносимого, сладкого желания. Володя. Он здесь. В его доме. Всего в нескольких шагах. В соседней комнате. Какой же он красивый. И это не просто привычное "нравится". Это — как смотрят на огонь. Не можешь оторваться, не можешь надышаться. Этот человек был не просто привлекательным — он был совершенно невозможным. Почти чёрные, густые волосы, как всегда лежали идеально. Блестели на свету, а вечером казались ещё гуще, почти бархатными. Особенно, когда он их отбрасывал назад, чуть дернул пальцами — и всё, конец. Юра мог смотреть на это бесконечно. Лицо с высокими скулами, уверенным, прямым носом, твёрдым подбородком и губами… этими губами. Немного полноватые, чувственные, красивые. А если он улыбался — всё, мир рушился. Улыбка у него была живая и открытая, иногда чуть хищная, но всегда добрая. Такая, от которой сердце делало сальто. И — глаза. Серо-зелёные. Как штормовое море в пасмурный день. Один взгляд — и ты тонешь. Эти глаза видели всё, в них был ум, и боль, и страсть, и... чёрт возьми, столько нежности, что у Юры перехватывало дыхание. Они светились, когда Володя смеялся, и темнели, когда он смотрел серьёзно. Смотрел на него. Очки. Эти очки. Они не портили — наоборот. Прозрачные линзы в тонкой чёрной оправе подчёркивали его взгляд, делали его глубже, интеллектуальнее. И в то же время добавляли какой-то опасной, хищной сексуальности. Володя в очках — это была отдельная слабость Юры. Стоило ему поправить их пальцем — и всё, весь день коту под хвост. Хотелось схватить, поцеловать, сдёрнуть эти очки, заправить волосы назад, и… И всё это — не вылизанная, глянцевая красота, а настоящая. Сильная. Земная. Мужская. Володя был из тех, чья красота не "заметна", а захватывает. Не гламурный, не слащавый. Нет. Красота Володи была в плечах, в руках, в том, как он идёт, как двигается — легко, уверенно. В том, как улыбается, щурясь. В голосе, в смехе. В том, как смотрит, будто проникает в тебя, в самую суть. Юра зажмурился. — Красивый, черт тебя побери, как грех, — прошептал в темноту. — И пахнешь как соблазн… Он мог бы протянуть руку — и коснуться. Почувствовать ту самую кожу, которая снится ему уже не первую ночь. Он стиснул зубы, снова закрыл глаза, но перед внутренним взором уже мелькали сцены, как с экрана, как из сна — губы Володи, полные, горячие, опухшие от поцелуев. От его поцелуев. Он застонал и вжал голову в подушку. В воображении всё происходило медленно, мучительно сладко: Володя наклоняется, его губы скользят по шее, оставляя влажные, пульсирующие точки, дыхание горячее, неровное. Его руки — сильные, уверенные — пробираются под футболку, гладят грудь, проходят по бокам, словно изучая его заново. И дальше. Всё ниже. Всё смелее. С губ срывается невнятный, сдавленный стон. Всё внутри вспыхивает, напрягается, ломится наружу. Юра почти чувствовал этот вес — как Володя нависает над ним, тянется к уху, шепчет, целует, берёт, медленно, жадно, полностью. — Ах ты… черт бы тебя побрал, — прошипел Юра сквозь зубы, хватаясь за подушку обеими руками. Сердце колотилось как у подростка. Тело — на пределе. Невыносимо. Он резко сел, сорвал с себя одеяло, будто оно мешало дышать, и встал. Ноги сами понесли к двери. Он шёл быстро, босыми ногами по прохладному полу, как на автомате. Вот она — дверь. За ней коридор и два шага до Володи. Интересно, он сейчас спит? Возможно, раскинувшись поперёк кровати. Возможно, полуобнажённый. Возможно… Юра вдохнул, сжал кулаки. Рука уже потянулась к ручке. Его трясло. Хрен с этой гордостью, с этим "я подожду", с этим "не торопи события". Сил больше нет. Он сгорит, если не… И тут он остановился. Замер, как вкопанный. Лоб уткнулся в дерево двери, кожа ощутила его прохладу. — Да что ж это такое, — выдохнул он. — Пойти, может, в холодный душ… может, мозги на место встанут? Он выдохнул. Закрыл глаза. Сосчитал до десяти. — Ну да, встанут, — пробормотал себе под нос, — все, что могло встать в твоем организме — уже давно стоит… Юра зарычал тихо, почти хрипло, сжал челюсть, будто пытался заглушить зверя внутри. А потом, тяжело вздохнув, отлепился от двери и поплёлся обратно в постель. Медленно, сгорбившись, с чувством собственной слабости и горькой нежностью. — Он не успел приехать, а я к нему в комнату… Совсем уже с ума схожу, — пробормотал, забираясь под одеяло. — Володя-Володя, что ж ты со мной делаешь?.. Он лежал, глядя в потолок. Живот сжимался, внизу живота пульсировало напряжение, а в груди — буря. И только одна мысль была отчётливой: как же я его хочу. Не просто телом — всем собой. До боли. До безумия. До последнего вдоха. Проснулся Юра в самую рань, в шесть утра. Сон, как тяжёлое шерстяное одеяло, всё ещё цеплялся за тело, но глаза уже распахнулись — широко, с тревогой. Что снилось? Образы были расплывчаты, но жгли: бараки Дахау, заснеженное поле, ледяной ветер, чужие лица, Володя в метельной дымке… Он будто звал его — беззвучно, отчаянно. Юра резко сел, вдохнул полной грудью — ком стоял в горле, будто после слёз, которых не было. Сквозь занавески пробивался серебристо-синий свет — мутный, рассеянный. Он откинул одеяло, встал с кровати и прошёл к окну босиком. Там снег. Он падал медленно, как в немом кино. Крупные, тяжёлые хлопья ложились на подоконник, на крышу машины. Всё было укрыто белым — тихо, чисто, тревожно красиво. Он наспех умылся холодной водой — пытался стряхнуть остатки снов, но они только глубже впивались в разум. Натянул домашние штаны и мягкий свитер. Уютные, чуть растянутые — как утренние воспоминания. Спустился вниз — босиком, чтобы не шуметь, и направился в кабинет. Тишина в доме стояла благоговейная, будто что-то великое должно было вот-вот произойти. В голове вертелась одна из любимых мелодий — старая, немного грустная. Он сел за пианино, открыл крышку и, почти не касаясь, провёл пальцами по клавишам. Аккорды зазвучали приглушённо, будто из другой комнаты. Он играл осторожно, боялся спугнуть мысль. Играл, пока сердце не стало подвывать внутри груди. Он не мог не думать о Володе. Такой близкий — и всё ещё невозможный. Его любовь и боль. Его радость. Его безумие с серо-зелёными глазами цвета грозового лета. Юра закрыл глаза и едва не застонал — от желания, от тоски, от воспоминаний, что жгли внутри как спирт в ране. Но вдруг в доме изменился воздух. Тонко, почти неуловимо — в нём появился аромат кофе. Юра замер. Значит… разбудил?.. Или он уже проснулся? Он закрыл крышку пианино и, босиком, на цыпочках, прошёл в сторону кухни. Володя стоял у плиты. В мягком свете утреннего снега он казался почти нереальным — высокий силуэт, уверенный, домашний. На нём была расстегнутая рубашка и, видимо, футболка под ней, очки чуть сползли на переносицу. Волосы слегка растрёпаны. От него пахло свежестью, кофе и чем-то родным. — Привет, — пробормотал Юра, немного растерянно. Он вдруг ощутил себя очень уязвимым, как будто вошёл в чужую сказку. И... неловко. Ведь это он должен был готовить для Володи завтрак, а не наоборот. — Здравствуй, — ответил Володя спокойно и протянул ему кружку. Кофе был чёрный, ароматный, обжигающий. Юра сделал глоток и тут же зажмурился — ну не любил он чёрный кофе. Они включили радио — фоном заиграла старая французская песня, будто откуда-то из другой эпохи. Дом наполнился тихой жизнью: звуками, запахами, дыханием утра. Юра подался вперёд и, не оборачиваясь, спросил тихо, будто боялся спугнуть эту хрупкую домашнюю атмосферу: — Что ты любишь на завтрак? Володя пожал плечами, чуть склонив голову: — Чаще всего вообще не завтракаю. Кофе и овсянка — максимум. Юра кивнул, ничего не сказав. Просто открыл холодильник и начал молча доставать всё нужное: сыр, ветчину, помидоры, сливки для кофе. На секунду выглянул из-за дверцы и показал Володе упаковку с листьями салата - мол будешь или нет? Володя улыбнулся и кивнул. Следом из шкафчика Юра достал хлеб, баночку с шоколадной пастой, баночку с оливками— потому что не мог решить, чего Володя захочет — сладкого или солёного. Передал все это Володе и они принялись делать бутерброды. Юра раскладывал хлеб на большую тарелку, открывал баночки и упаковки, а Володя нарезал сыр и помидоры. Они двигались слаженно, без суеты, будто так делали всегда. Иногда их пальцы случайно касались — мимолётно, искря. И каждый раз Юра чувствовал, как будто в комнате становится на градус теплее. — Ты мажешь пасту так, будто хочешь уничтожить хлеб, — тихо усмехнулся Володя, наблюдая за Юрой. — Я просто... эффективен, — с серьезным видом ответил тот, но сам не удержался от улыбки. В окно продолжал падать снег, и в свете кухни он казался не холодным, а почти уютным. Будто они были вдвоём в доме где-то на краю света, вдалеке от всех тревог и архивов, и прошлого. Только старые песни, кофе — и он. — Ты позвонил в архив? — спросил Володя после завтрака, потягивая кофе. Юра сидел с чашкой в руках, задумчиво уставившись в окно. Там всё так же медленно падал снег, укрывая мир мягким безмолвием. — А? — встрепенулся он. — Да, точно. Сейчас позвоню, — мотнул головой и встал. Голос был хриплым, будто он говорил издалека. Он поднялся из-за стола, захватил по пути из гостиной трубку домашнего телефона и быстро прошёл в кабинет. Там на мгновение замер, закрыл глаза, выдохнул и вытащил из нижнего ящика стола тонкую серую папку — все документы, фотографии, справки, ответы на запросы, копии писем… Всё, что он когда-либо смог найти. Всё, что складывал годами, как мозаику, пытаясь воссоздать хоть часть памяти о деде. Там же и лежал маленький клочок бумаги с номером телефона архива Дахау. Юра решительно набрал номер. Один длинный гудок. Второй. На третьем — щелчок. Женский голос, чёткий, деловой: — Dachau Archiv, guten Morgen. Юра выдохнул. — Guten Morgen. Ich möchte heute einen Termin für einen Besuch vereinbaren. — Einen Moment bitte… — на том конце послышался шелест бумаг и щелчок клавиш. -Wir haben heute noch einen freien Slot um 15:00 Uhr. Passt das für Sie? — Ja, das passt gut. Bitte tragen Sie mich ein. — Wie ist der vollständige Name nochmal? — Juri Konew. — In Ordnung, Herr Konew. Bitte bringen Sie Ihren Ausweis und alle relevanten Dokumente mit. — Natürlich. Vielen Dank. — Gern geschehen. Auf Wiedersehen. — Auf Wiedersehen. Юра повесил трубку. В руках всё ещё дрожала слабая вибрация от звонка, будто в пальцах остался след памяти. Он на миг задержался — взгляд упал на фоторамку с тем самым снимком деда. Черты лица были строгими, одухотворёнными. И очень знакомыми. Сегодня он узнает правду. — Быстро собираемся и поехали. - Скомандовал Юра, выйдя из кабинета. Собираться и ехать надо было быстро. Чтобы не передумать и не опоздать. - Дорога только в одну сторону занимает шесть часов. А с учётом снегопада — ещё больше. Если выедем в восемь, домой вернёмся не раньше двенадцати. Но потом все равно долго копался в гардеробной. Володя то собрался шустро, а вот он... Хотелось выглядеть нормально перед ним— просто, но достойно. В конце концов выбрал любимые джинсы и тонкий бежевый свитер, с длинными рукавами и мягким воротом. Цвет хорошо оттенял его карие глаза и придавал коже чуть больше тепла. — Паспорт не забудь! — крикнул с лестницы. — Взял, — отрапортовал Володя снизу. — Оденься потеплее! — Но мы же на маш… — начал было Юра, но: — Не принимается. Оденься потеплее! — Да блин, мы же на машине! И в архиве тепло, гулять не собираемся же… — пробормотал Юра себе под нос, но пошёл переодеваться. Но чёрт побери… от его заботы было птак хорошо. Они выехали ровно в восемь. Снег все еще сыпал и небо было затянуто тусклыми, размытыми облаками. Машина плавно скользила по мокрому асфальту, блестящему от свежей соли. За окном — ровная, строгая немецкая зима: голые деревья, хмурые поля, серые леса, чёткие линии шумоподавляющих щитов, за которыми будто пряталась другая, молчаливая жизнь. Всё приглушено, всё в серо-белых тонах. Холодно. Чисто. По-немецки аккуратно. Юра вел уверенно, рука лежала на руле легко, будто он слился с дорогой. Радио тихо играло на заднем фоне — джазовый саксофон, будто бы чуть не в ноты поддерживал их беседу. По автобану им предстояло ехать около пяти часов до Мюнхена, а оттуда — ещё полчаса до Дахау. Володя устроился удобно в кресле и лениво оглядывался по сторонам. — Правда, что на немецких трассах нет ограничения скорости? — спросил он с живым интересом. Юра бросил на него быстрый взгляд и усмехнулся, сбрасывая скорость на повороте. — Правда. Но не везде — только на некоторых участках. И если превышаешь на этих участках условные сто пятьдесят — страховка не выплатит ни копейки, если врежешься. Так что свобода здесь тоже... с оговорками. Володя хмыкнул и перевел взгляд за окно. На пустые поля и тёмные громады лесов. — Ни деревеньки, ни домика, — пожаловался он спустя полчаса. — Леса да поля, и те — как у нас. — Да, — кивнул Юра. — Жаль, ты зимой приехал. Летом красота, всё цветёт. Приезжай — сам увидишь. — Ты так не шути, я ведь приеду, — улыбнулся Володя, на секунду повернув голову к нему. Юра перевёл взгляд с дороги на него. Глаза у Володи были серьёзные, хотя в голосе звучала шутка. — А я не шучу, — ответил Юра. Тихо, но с такой глубиной, что слова будто повисли в салоне. Он снова уставился на дорогу, но внутри — что-то вздрогнуло. И уже видел это лето: зелёные склоны, виноградники, открытые кафе, и Володю рядом, в светлой рубашке, улыбающегося, свободного. Полностью его. Юра на секунду прикрыл глаза, не отрывая рук от руля. Улыбнулся сам себе. "Господи… да я его уже жду. Уже сейчас". За разговорами время летело незаметно. Сначала они въехали в Саксонию — серую, сонную, но по-своему величественную. На горизонте начали расти белые шпили ветряных электростанций — десятки, выстроившиеся как стражи на краю света. Юра, заметив, как Володя вытянул шею и уставился в окно, снизил скорость. — Ух ты... — пробормотал Володя. — Как живые… Гигантские лопасти медленно вращались, будто кто-то лениво крутил в небе вечные часы. Снег скользил мимо них, обволакивая лезвия дымкой. Юра украдкой взглянул на него. Володя сидел, прислонившись к стеклу, широко раскрыв глаза, как ребёнок на экскурсии. Лицо его светилось. И он поймал себя на мысли, что хочет возить его вот так — по всей Германии, по горам и винодельням, по замкам, по старым деревушкам, по музеям и фьордам. Хотел бы показывать ему каждый уголок. Хотел бы, чтобы Володя смотрел на его мир и на него всегда с таким же восхищением. — Такие огромные, — выдохнул Володя, рассматривая ветряк, который находился ближе всего. — У нас такие не увидишь. — Тут их полно. Германия на них почти всю энергию тянет. И красиво, правда? — Угу… Будто будущее в чистом поле. Юра улыбался. Ему нравилось, как Володя замечает реагирует на такие простые вещи. Впереди их ждала Бавария. Начались виноградники — аккуратные ряды лоз, обмотанных защитной сеткой, словно укрытые от холода. Даже зимой они выглядели ухоженными, как будто только ждут весеннего солнца, чтобы взорваться зеленью. Через час пейзаж снова сменился. Горы. Сперва невысокие, поросшие елями и соснами, потом всё выше, с белыми вершинами вдали, как на открытках. Всё это — в дымке, в свете пасмурного неба, сквозь которое иногда пробивались слабые солнечные лучи. — До Альп далеко? — тут же спросил Володя. — Да, прилично. Хотя, если хочешь, в ста километрах от Мюнхена есть на что посмотреть. Правда, остановиться пока негде — под праздники все отели переполнены. — Значит, поедем туда летом и забронируем всё заранее, — сразу решил Володя. — Договорились. Он не сказал больше ни слова. Не мог. Потому что во рту вдруг пересохло от нахлынувшего чувства — слишком простого, слишком честного. Потому что в этих словах — "поедем летом" — было всё. Их будущее. Время. Надежда. Володя. Юра тихо вдохнул, пряча улыбку. Руки крепче сжали руль, как будто мир стал вдруг хрупким, и его нужно было удержать. Володя отвернулся к окну, а Юра смотрел вперёд — на серую ленту автобана, которая уносила их навстречу Дахау, к прошлому, к ответам. Спустя шесть с половиной часов и шестьсот километров пути — петляя в объезд Лейпцига, мимо готических силуэтов Нюрнберга, скользя вдоль предновогоднего Мюнхена — они въехали в Дахау. Юра моментально собрался. Осанка выпрямилась, пальцы крепче легли на руль. Он уставился на дорогу перед собой, будто готовился к бою. Молчал. Не смотрел по сторонам. Не отвлекался. Когда указатель "KZ-Gedenkstätte Dachau" появился на повороте, Володя инстинктивно замолчал тоже. Место бывшего концлагеря Дахау не выглядело пугающим внешне. Всё было подчёркнуто аккуратно — ровный асфальт, ухоженные кустарники, строгие, мрачные здания. Но воздух... Воздух был другим. Он казался плотным. Давящим. Застывшим, как в храме или под землёй. Место было пропитано болью и мучениями почти двухсот тысяч людей. И Юра чувствовал это не головой — кожей. Он задыхался. С каждой секундой всё труднее становилось дышать. В этой стерильной пустоте чувствовалась нечеловеческая механика смерти. Как будто сама земля помнила, как её топтали сапоги, как скрежетали цепи, как гремели двери крематория. Они подошли к чёрным, холодным кованым воротам с надписью "Arbeit macht frei". Юра застыл. Он не мог сделать шаг. Володя прошёл немного вперёд, скользя взглядом по серому фасаду, по металлической решётке, по безликим зданиям за ней. Потом обернулся. — Юра? — позвал он. Тот стоял на месте. Опрокинув голову вниз, рылся в сумке. Слишком сосредоточенно. Слишком долго. Пальцы ходили по карманам, будто искали билет в другое место, в другое время. — Паспорт потерял, — произнёс Юра, не поднимая глаз. Его голос прозвучал почти виновато. Затем он выпрямился и, смущённо улыбнувшись, добавил: — А нет — нашёл. Это была лишь отговорка. Но не мог придумать ничего правдоподобнее, чем простая растерянность. Он не хотел идти туда. Володя ничего не сказал. Только вздохнул. И молча положил тёплую ладонь на его плечо. Сжатие было мягким, но уверенным — как якорь, как пауза перед шагом, как молчаливое "я здесь". Юра глубоко вдохнул. Снег коснулся его ресниц. Он чуть расслабился. Неожиданно для себя — очень хотел, чтобы Володя не отпускал этого плеча. Тот не отпустил сразу. А потом чуть подтолкнул его вперёд. — Я не знаю, как долго буду в архиве, — негромко произнёс Юра, стараясь говорить ровно, будто это обычная встреча, а не поход на дно истории. — Думаю, не больше часа. Давай я напишу тебе СМС, когда закончу, и встретимся здесь? — Договорились, — спокойно ответил Володя. Он шагнул в сторону. Юра кивнул и, не оглядываясь, вошёл внутрь. Дверь за ним закрылась, будто отрезала воздух. А Володя остался стоять перед музеем. На фоне серого снега, на фоне памяти, на фоне этой немой, всё ещё кричащей тишины. Сколько времени он провёл в архиве — Юра не знал. Там не было часов. И в его голове тоже не было времени. Всё расползлось, как дым в холодном воздухе. Иногда казалось — прошли минуты. Иногда — часы. Архив оказался огромным. Целая вселенная боли, аккуратно рассортированная по полкам. Он шел вдоль стеллажей, и на каждой папке — имя. Фамилия. Дата. Папка, как надгробие. И каждая — чья-то судьба, не вымысел, не строчка из учебника. Реальные люди. Кровь и кости. Работа, дом, смех детей, первые поцелуи. Всё это было — до того, как их притащили сюда. Ему стало физически дурно. Сердце колотилось где-то в горле. Пальцы дрожали, когда он подписывал бумагу на доступ к запрашиваемым документам. И вот наконец сотрудник архива вынес ему папку. Не слишком толстую. Потёртую. С длинным номером на обложке. Ни имени, ни фотографий снаружи. Только номер. Юра осторожно раскрыл её. И вздрогнул. С пожелтевшей, потрескавшейся фотографии на него смотрел тощий, измождённый человек. Съеденный голодом и муками, с тенью вместо лица. И всё же — это был он. Его дед. Узнаваемый по глазам. По высокому лбу. По слишком тонкой шее, которую унаследовал сам Юра. Рабочий на строительстве новых бараков... Три года опытов на влияние токсических веществ… крематорий. Всё так. Хронология без прикрас. Медицинские отчёты. Подписи. Статистика. Юра закрыл папку. У него тряслись руки. Он не сразу встал — боялся, что ноги не удержат. Потом всё-таки вышел из архива. Как будто прожил там чужую жизнь. Или не чужую — дедову. Словно прожил те несколько лет рядом с ним. Рядом в аду. Он не знал своего деда. Но теперь — знал достаточно. Он чувствовал, что по-своему любил его. По-своему он был ему дорог. Он был родным. В Юриных жилах текла его кровь. Во фойе ждал Володя. — Ты всё? Или пойдёшь ещё куда-то? — деликатно спросил он, поднявшись навстречу. — Всё, — коротко ответил Юра и опустился на стул рядом. Как будто обрушился всем телом. — Узнал что-нибудь? — Володя обернулся к нему, обеспокоенно заглянул в лицо. — Всё узнал, — ответил Юра, не шелохнувшись. — Домой или… — Я всё равно сюда больше не вернусь, — сказал Юра, вставая. — Отведи меня в крематорий. Ему было нужно Володино присутствие. Сам бы он туда не пошёл. Не вынес бы. Они вышли на Аппельплац — просторную площадь, где когда-то каждый день собирали узников на переклички. А порой — и на казни. Камни под ногами казались звенящими от тишины. Юра мельком взглянул на памятник жертвам. Он не мог смотреть долго — как будто памятник смотрел на него в ответ. По широкой аллее они пошли дальше. Вокруг — ряды симметрично посаженных деревьев, их сажали сами узники, пока были живы. Бараки стояли как немые призраки. Точнее — их фундаменты. Остались лишь прямоугольники, засыпанные щебнем, как могилы. На земле возле двух из них кто-то оставил цветы. Юра шёл молча. Он ежился — не только от холода снаружи, но и от внутреннего, который поселился в нём с самого утра. — Если захочешь поговорить… — начал Володя, голос мягкий, как плед. Но Юра перебил его, не глядя: — Не о чем говорить. — Ладно, но… как ты? — Мне… — Юра задумался. Слова было трудно подобрать. — Пусто. Но я удовлетворён. Не знаю, как объяснить. Они дошли до узкой дорожки, ведущей к крематориям. Перешли через деревянный мостик, под которым когда-то был ров. Ров, окружавший лагерь, как чёрная рама картину смерти. Юра остановился. Кивком указал на валун. На нём были высечены слова. Первое он не стал переводить: Krematorium А строчку ниже перевёл вслух, сдавленным голосом: — "Подумайте, как мы здесь умирали". Он не пошёл в газовую камеру. Не смог. Если бы он представил хоть одно лицо, хоть один вдох… он не пережил бы этого. В крематории было пусто. Никого. Только три старые печи. Чёрные. Откровенные. Безжалостные. Юра остановился. Замер. Его глаза были прикованы к ним. Он даже не моргал. Вот здесь, в одной из них, завершилась жизнь его деда. Без погребения. Без слов. Без прощания. Он надеялся, что дед нашёл покой. По лицу Юры пробежала судорога боли. Веки затряслись, но слёзы не пошли. Слишком глубоко было всё это. И тут он почувствовал, что Володя подошёл. Его сильная, уже родная рука легла на плечо. Крепко. Словно держала его на месте, чтобы тот не упал в эту бездну. Потом Володя обнял его со спины. Молча. Тепло. Не просто телом — душой. Юра склонил голову, прижимаясь щекой к его щеке. И впервые за весь этот день — позволил себе расслабиться. Он не говорил спасибо. Но каждый миллиметр его тела это чувствовал. Как же он был благодарен Володе. Именно за это. За молчаливое присутствие. За силу. Только за воротами лагеря Юру отпустило. Будто невидимый капкан, в который он угодил, отстегнулся. Давление, страх, боль — всё это осталась за спиной, за металлической решёткой с надписью "Arbeit macht frei". Место, насквозь пропитанное муками, криками, смертью — наконец отпустило свою хватку. Они наскоро поели в ближайшем кафе. Шум, гул, звон посуды — но всё это Юра слышал как сквозь вату. Он даже не запомнил, что ел. Он будто смотрел на мир через стекло — мутное, запотевшее, далёкое. Он чувствовал себя выжатым. Пустым. — Давай обратно поведу я, — предложил Володя, внимательно вглядываясь в его уставшее лицо. Юра нахмурился: — Уверен? Ты же по автобану не ездил никогда. — Сомневаешься в моих навыках? — Володя вяло улыбнулся, потом чуть шире. В его навыках Юра не сомневался ни капли. Он смотрел на него, на этого спокойного, собранного мужчину с серо-зелёными глазами, за которыми пряталась внутренняя сила. И сейчас он мог только благодарно улыбнуться. Эта поездка вымотала его так, как не выматывал даже самый напряжённый концерт. Если бы не Володя… если бы не он, неизвестно когда бы Юра решился поехать. Или решился бы вообще. — Ну хорошо. Я утомился, поспать бы как раз… — мягко ответил он. — Только вывези нас из города. Поменялись они на заправке на автобане. Володя сосредоточенно, но уверенно держал руль, а Юра уютно устроился на пассажирском сиденье, накрывшись пальто, как одеялом. Его трясло от переутомления, от пережитого, от внутреннего опустошения. Он закрыл глаза — и уснул. Крепко. Без снов. Как будто провалился в темноту. Он спал почти всю дорогу. Проснулся только тогда, когда Володя разбудил его и с сожалением сообщил, что пропустил нужный съезд. Юра быстро вернул машину на маршрут, и вскоре они были дома. После нескольких часов сна Юра был бодр. И физически и душой. Это было нужно. Поездка, Дахау, документы, лица, фотографии, всё, что он держал в руках… Всё это теперь было с ним. Внутри. Как кусок мозаики, занявший своё место. Как боль, обретшая имя. Он сразу же устремился на кухню. Нужно было чем-то поужинать. Не придумав ничего лучше, достал сковородку, яйца, ветчину и хлеб. В голове было тихо. Володя, уже переодетый в домашнюю одежду, вернулся и обессиленно сел на стул. — Помогать не могу, усну стоя, — пробормотал он, даже не пытаясь скрыть усталость. — Яишенки? — Юра улыбнулся, ставя перед ним тарелку с идеальной глазуньей с помидорами и вкусной ветчиной. — О, давай. Спасибо! Юра сел напротив и с аппетитом принялся за еду. — Мы так и не подумали, что будем делать завтра, — вспомнил Володя. — В Берлин? — Ну почему не подумали? Подумали, даже решили. — Юра хитро прищурился. — Ты же говорил, что хочешь с моими друзьями познакомиться, так что завтра в клуб. Володя ничего не ответил. Его взгляд чуть замер, но не отвернулся. Юра всё равно решил идти. Давно он не был в клубе. Пора. Конечно, было ещё приглашение от Стефана, но это — запасной план. Сейчас им обоим нужно было расслабиться. Хоть на одну ночь. И ещё. Были у Юры планы. С поцелуями. — А на музейный остров? — спросил Володя. — Сначала туда, а вечером — в клуб, — уверенно произнёс Юра. Он видел, что Володя соглашается ради него. И это его тронуло. — Ладно. А теперь что, спать? — У нас есть целая бутылка рома, — заметил Юра. — Надо отметить, что нашёл… это, — он кивнул на пухлую папку. Не отметить, а почтить память. — Покажи, что именно там внутри? Юра распаковывал папку аккуратно и бережно. Бумаги, фотографии, пожелтевшие страницы, списки, подписи, фамилии. Всё это было как священное писание для него — документ, который доказывал: его дед жил. Существовал. Был. Страдал. Умер. — Мне очень понравился Дахау. Володя изумлённо поднял брови: — Серьёзно? Ты не шутишь? — Не шучу. Хорошо, что бараки снесли ко всем чертям. Мне было… — он задумался, — Злорадно? Мстительно? — Приятно? — подсказал Володя. — Пусть будет "приятно". И ещё мне понравилось, что сейчас там много людей. В кафе вон было так шумно, живо, все галдели и смеялись. Здорово, что всё так. Это место не кладбище, оно не отдано смерти. Вернее сказать, оно у неё отобрано. Он говорил искренне. Каждое слово шло от сердца. Он чувствовал это всем своим существом. Даже несмотря на то, что в кафе он практически не обращал ни на что внимания. Люди приносили в это место частичку жизни. И памяти. Потом они действительно просматривали документы. Юра разложил кипу бумаг на столе. Некоторые листы были серыми и потрепанными, с выцветшими штампами, будто забытыми временем. Другие — более свежие, сделанные уже в наше время, но все они были звеньями одной цепи. И все — на немецком. Язык, на котором его деду, возможно, кричали в ухо в последний миг. Он наливал ром в два стакана, чувствуя, как дрожат руки. Сильно, почти судорожно. Но он старался не показать этого. Володя сидел напротив, внимательно вглядываясь в строки. Он, как всегда, был сосредоточен, аккуратен. Юра незаметно наблюдал за ним. Немецкого он не знал, но что-то внимательно изучал, сравнивал на двух листах. И Юра поймал себя на том, что в этот момент любит его сильнее, чем когда-либо прежде. — Статистики убийств у нацистов не велось, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Они учитывали, сколько прибыло в лагерь. Когда заключенные поступали туда, их записывали по именам и присваивали номер. Имена больше не употреблялись. Володя приподнял брови, присматриваясь к кучке цифр, что шла по всем документам. — Так вот почему вы искали его почти семьдесят лет… — пробормотал он с каким-то уважением в голосе, которое Юра тут же почувствовал кожей. — Да. Я отправил запрос в архив Дахау ещё в двухтысячном, — он отпил глоток и усмехнулся криво. — Нашли деда только спустя три года. Ответили, что, возможно, это он, но не факт. Нужно было приехать, желательно с фотографиями. Это вообще редкость — обычно заключённых находят через неделю, месяц максимум. Он сел, откинувшись на спинку стула, и поднял взгляд в потолок. Всё тело налилось тяжестью, будто к нему были прикованы мешки с цементом. Володя кивнул, деликатно, почти не дыша. Глотнул рома, не отрывая глаз от бумаг. Юра молча принес коробку, начал убирать туда просмотренные бумаги, осторожно, как будто это были не копии, а кости мертвых, которые нельзя тревожить. Но Володя задержал взгляд на последней папке. Она была тоньше, бумага — почти прозрачная. — Ещё кое-что, — сказал Юра и вынул несколько листов. — Личное дело? — спросил Володя, и голос у него чуть дрогнул. Наверное, понимал, что сейчас будет тяжело. — Оно самое, — кивнул Юра. Он положил перед ним копию фотографии. — Фотография… — растерянно пробормотал Володя, поднеся её ближе к глазам. — Едва похож на себя до лагеря, правда?- тихо произнес Юра. - Хорошо, что бабка не видела его таким Он указал на вторую фотографию — из их дома, ту самую, что стояла в кабинете. Сильный, уверенный мужчина, в светлой рубашке. Почти улыбается. А рядом — этот измученный, бритый, измождённый человек в полосатой робе. Разные люди. Но... — Присмотрись, — Володя наклонился ближе. — А ведь твоя бабушка оказалась права. Но, Юр, зачем тебе копии? Юра мельком взглянул — и его сжало изнутри. Пальцы были длинными, красивыми с тонкими пальцами. Его руки. Его собственные руки. Стараясь не думать об этом, он положил фотографии обратно, собрал бумаги, аккуратно, будто укрывая прошлое одеялом. Поставил коробку на середину стола и, указывая на неё, произнёс с усталой горечью: — Вот она — цена моего гражданства. А может, и вообще жизни. Коробка с бумажками. Всё, что осталось от человека. Повисла тишина. Плотная, вязкая, как дым крематория. Но Володя вдруг резко выдохнул и сказал громко, почти возмущённо: — Нет, не всё! — Он взял Юрины ладони в свои. — Он живёт в тебе. У тебя его руки… Он сжал его пальцы, потом вдруг поднёс их к губам и поцеловал. Медленно. Почтительно. Так, как целуют святыню. Юра опешил. Он не ожидал от Володи ничего подобного. Он был уверен — нет, почти уверен — что между ними только дружба. Что всё, что есть в нём, тянется в пустоту. Что он будет тем, кто сделает первый шаг… и, скорее всего, получит в ответ тишину. Но теперь Володя встал, подошёл ближе, и обнял его. Мягко, но с силой. Юра не ответил на объятие, только уткнулся лбом ему в грудь и прошептал: — Спасибо, что съездил со мной. Один я бы, наверное, так и не собрался. И вообще… спасибо, что ты здесь. Он взглянул снизу вверх, открыто, искренне, с той самой тёплой улыбкой, которая появлялась у него только для Володи. Тот провёл пальцами по его волосам так бережно и нежно, едва касаясь. Наклонился, чуть-чуть — и время застыло. Между ними остался крошечный отрезок, меньше дыхания. Но именно в этом расстоянии вдруг открылась пропасть. Юра не дышал. Он не думал. И, кажется, не жил. Он ждал эти губы всю жизнь — так, как умирающий в пустыне жаждет воды, как слепой — света, как человек, которого забыли на дне ямы, — прикосновения живого. Он мечтал о них ночами. Видел их во сне, вспоминал днём. Он знал, как они двигаются, как они улыбаются, и как хмурятся. Он знал их наизусть. И всё же не мог их коснуться. Не сейчас. Не вот так. Не в этом надломе, в этом чёртовом океане боли, в этой комнате, наполненной тенями мёртвых. "Плохая идея, родной… Плохая, плохая идея…" — как метроном, как суд, как спасение — грохотало в голове. Их первый поцелуй после стольких лет разлуки не должен быть отчаянной попыткой спрятать рану под покровом близости. Это было бы не начало, а побег. Юра собрал себя по частям, как разбитую чашку, и, из глубины выдавил: — Нет, это неправильно, — прошептал, не глядя на него. Почти беззвучно. Почти безжизненно. И тишина… Тишина рухнула между ними, как бетонная плита. Воздух сделался вязким, будто густым сиропом. Юра слышал, как в этой тишине рушится всё, во что он тайком верил. Мечты, планы, мысли, надежды — всё летело вниз, с треском, скрежетом, с тем тупым звуком, каким рушится жизнь. Он резко остранился. — Пора спать. Я пойду, — сказал он, сухо, отстранённо, словно выговорил чужой текст. Взял коробку, прижал её к груди — как щит, как извинение, как остатки разума — и вышел из кухни. Позади, сдавленно, натужно Володя крикнул: — Ты прав, завтра много дел. Я помою посуду. Голос его был такой… Такой, как если бы человек смотрел, как уходит его поезд. Последний. В нём не было ни злости, ни попытки остановить. Только обида. Только боль. Только капля того, что не случилось — и больше, может, не случится никогда. Юра отнес коробку в кабинет. И сразу же пошел наверх. Лестница казалась бесконечной. Шаги отдавались внутри, словно эхо боли. На середине пролёта он остановился, задыхаясь, и, не оборачиваясь, тихо сказал: — Ещё раз спасибо тебе… На кухне — тишина. А потом голос. Натянутый, как порванная струна. — Угу. Юра закрыл за собой дверь спальни и тут же сполз по ней вниз. Опустился на пол, обессиленно уронив руки, и прислонился к прохладной поверхности — будто надеялся, что дверь выдержит всю тяжесть, что давит внутри. В голове — хаос. Володя хотел его поцеловать. Это случилось. Не сон. Не иллюзия. Он тянулся к нему. Его губы были так близко… Юра закрыл глаза, и слёзы выступили сами собой. "Боже, неужели он тоже чувствует?.." Володя — тот самый, кто всегда был осторожен в каждом слове в интернете, сдержан в каждом взгляде, защищён, как крепость. И вдруг — этот шаг. Такой резкий, смелый. Такой неправильный… и такой долгожданный. Если бы это произошло до Дахау он ответил бы не раздумывал. Ни секунды. А теперь… он оттолкнул его. Сам. Своими руками разрушил то, что ждал так долго. В груди было мерзкое, горькое ощущение — будто вырвал из сердца нечто живое. Но он не мог. Просто не мог соединить этот поцелуй — свет, тепло, жизнь — с тем, что он видел сегодня в Дахау. С тем ужасом, который до сих пор стоял перед глазами, как оживший призрак. Нельзя было смешивать любовь и смерть. Не так. Не в этот день. Он вздрогнул — за дверью послышались шаги. Осторожные, тихие. Володя остановился за его дверью. Стоял, молчал. Не заходил. Юра затаил дыхание. Сердце сжалось в комок. Шаги ушли прочь. Юра поднялся, весь в этом беззвучном крике, в безысходности. Он должен будет завтра всё объяснить. Он поцелует его сам. Он расскажет. Он попросит прощения. Володя поймёт. Он должен понять. Но сейчас — спать было невозможно. Он тихо вышел из комнаты, спустился и направился в кабинет. Накинул наушники и сел за пианино. Под пальцами — холод слоновой кости клавиш. Родная тяжесть. Юра закрыл глаза. Вдох. Что он должен сыграть? Что он должен сказать? Дахау. Он попробовал звуки — сначала сдержанно, будто ощупывая. Потом — мощнее. В его голове клокотало: рассказы, документы, фотографии, запахи, крики, силуэты. Всё, что он знал. Всё, что он чувствовал. И всё, что хотел бы забыть — но не имеет права. Он писал, как будто молился. Пальцы то стучали, то нежно касались клавиш — он создавал музыку, как из костей собирают скелет ушедшего. Он хотел, чтобы она звучала за всех. За тех, кто не выжил. За тех, кто выжил, но никогда уже не жил по-настоящему. И за деда. И за себя. Часы пролетели незаметно. Почти три часа ночи. Глаза слипались, тело ныло, но разум всё ещё пылал. И всё же он уснул. Упал на диван, прямо в наушниках, но даже во сне он не был в безопасности. Снова — Дахау. Снова решётки, серый свет, вонь крови и страха. Узники — истощённые, чужие и такие близкие. Среди них — прайд. Друзья. Дед. И Володя. Он стоял в этой серой толпе, с опущенной головой. А Юра — с другой стороны проволоки. В чистой одежде, в свободе. Но беспомощный. Он кричал. Тянулся. Плакал. Бесполезно. Его руки проходили сквозь решётки, как сквозь стекло сна. Он проснулся рано. Слишком рано. Разбитый. Тяжёлый. На автомате умылся, даже не переоделся, и сел за стол на кухне. В одной руке — чашка кофе, в другой — сигарета. Он смотрел в одну точку. Но на самом деле — вглубь себя. "Как сыграть Дахау?.. Как… передать то, что не укладывается ни в слова, ни в ноты?" Послышались тихие шаги. Со второго этажа. Володя вошёл мягко, почти незаметно, как всегда, не нарушая ни пространства, ни тишины. — Завтракал? — аккуратно спросил он, забирая у него пустую чашку. — Нет ещё, — буркнул Юра, не поднимая на него взгляда. — Давай приготовлю что-нибудь? Чем ты любишь завтракать? — предложил Володя. Но Юра равнодушно дёрнул плечами. Есть ему не хотелось. Внутри было слишком густо от чувств, чтобы вмещать что-то ещё. — Да чем придётся. Он снова застыл, глядя в одну точку, словно за ней был портал в другой мир — в тот, где он всё ещё стоял у колючей проволоки лагеря, где не существовало слов и времени. Через полминуты он вдруг прорвался наружу: — Как, на твой взгляд, звучит Дахау? Вопрос повис между ними как ледяная капля, готовая сорваться и разбиться в тишине. — Как звучит? — не понял Володя. — Ну… представь, что ты должен показать это место слепому иностранцу. Глазами он не видит, язык ты не знаешь и показать можешь только музыкой. Так какой она должна быть? — Не знаю… — протянул Володя, — Это к тебе вопрос. Может быть, марш? В смысле, топот множества ног. — Да, да, наверное, — живо закивал Юра. — И тишина. Топот ног и тишина… А что в этой тишине? — А как сыграть тишину? — Самое простое — эхом, но это пошло, нужно придумать нечто другое. — Юра посмотрел на него. — Слушай, я минут пятнадцать поработаю, а потом что-нибудь приготовим. Он умчался в свой кабинет — и сразу же мир рассыпался в звуки. Он видел картину и записывал её нотами. Топот сотен ног… звон кандалов… злые выкрики охраны… гул печей крематория… и тишина. А в тишине — шелест ветра в кронах деревьев, растущих возле бараков. — Юр, — проник в эту тишину голос Володи. Он не понял сразу — это было будто бы из другого мира, но голос был живой, настоящий. Юра резко встрепенулся и выпрямился, уставившись на него. С порога на него смотрел немного взволнованный и вполне себе реальный Володя. Юра тряхнул головой, выныривая: — А… Да, я сейчас, — рассеянно пробормотал он, покусал карандаш и сделал пометку на полях. — Так, я всё. Он вдруг осознал, что ушёл слишком далеко. Черт, у него в гостях Володя, а он засел со своей музыкой, как будто остался один. И, словно прочитав его мысли, Володя кивнул в сторону кухни: — Я завтрак сварганил. Подумал, ты не будешь против. Юра смутился. Это ж сколько он просидел за своими записями, что Володя успел приготовить еду? Обычно он терпеть не мог, когда кто-то хозяйничал у него дома. Даже самые близкие друзья — всё равно "гости", а не соратники по быту. Это было его пространство, его порядок, его кухня. Но Володя... Володя был исключением. Ему он доверял не только свой дом. Ему он доверял — всё. Взгляд Володи был тёплым, спокойным. Не упрекающим — заботливым. Юра принюхался, чтобы скрыть волнение, и с облегчением сказал: — Да какое "против"? Я только за! Завтракали они в тишине. Юра сосредоточенно жевал, стараясь выкинуть из головы идеи, но вдохновение шевелилось в нем, как живое существо. — Над чем ты сейчас работал? — вытащил его из раздумий голос Володи. — Заказ? Я думал, ты на каникулах. Юра проглотил последний кусок бутерброда, помотал головой: — Нет. Заказы я сдал… — Он задумчиво оглядел кухню. — А это, пока я сам не знаю, что именно. Потянулся за кофе, мельком глянул на Володю. Так, сейчас они поедут в Берлинский музей и целый день проведут вместе. А все остальное — потом. Все потом… — Так, что у нас сегодня по плану? Берлинский музей? Нужно узнать график работы… Он вскочил, подошёл к телефону, стал листать справочник. — Юра… — он вздрогнул от тихого оклика Володи за спиной, оказывается он и не заметил, как тот подошел. Но не перестал листать. — Мелодия, что ты играл, очень красива. Лучше продолжи её писать. Юра закрыл справочник и медленно развернулся к Володе. Он что, пошутил?! Он серьёзно предлагает остаться дома, пожертвовать поездкой, своими каникулами — всем, что они планировали — ради того, чтобы Юра мог просто продолжать писать музыку? Сознание на секунду дёрнулось, будто кто-то резко выдернул вилку из розетки. Всё вокруг расплылось, как после вспышки света. Он смотрел на Володю и не мог понять — неужели он говорит это всерьёз? Это был шок. Чистый, парализующий шок. В голове что-то хрустнуло — и развалилось, как карточный домик. Все его представления о любви, дружбе, поддержке, о том, как "обычно бывает", пошли трещинами. Володя ломал шаблоны. Рвал в клочья ту жесткую броню, которой Юра так долго прикрывался от мира. Кто ещё сделал бы такое ради него? Никто. Никогда. Он вспомнил детство — как отец однажды с раздражением захлопнул крышку пианино, когда Юра репетировал Шопена: "Хватит бренчать, ты мешаешь!" Вспомнил, как однажды Йонас попросил: "Можешь не играть при мне? Это как-то… скучно". И вот — Володя. Который не просит замолчать, не просит быть другим, не требует перестать думать о прошлом. Который не ревнует к пианино, не конкурирует с вдохновением, а наоборот — отдаёт ему день своих каникул. Потому что понимает, что музыка — это не хобби. Это его жизнь. Его боль. Его память. Его способ прожить то, с чем иначе не справиться. А Володя... он знал это. И принимал это. — Я хочу сказать, что, если для тебя важно это произведение, мы можем остаться сегодня дома. Я же не последний день в Берлине, музей подождёт. Юра махнул рукой и пробормотал смутившись. — Да ладно тебе, мы же ещё вчера договорились. Подождёт моё вдохновение. Но Володя положил ладонь ему на плечо: — Скажу честно: я не особенно разбираюсь в творческих процессах, но слышал, что вдохновение очень сложно поймать. Юр, скажи честно: для тебя важно заняться новым произведением сегодня? Юра взглянул на лежащую у него на плече ладонь, на телефон… и благодарно улыбнулся. — Да, важно. — Тогда решено. Сегодня днём — музыка, вечером, как договаривались, — клуб. А экскурсия завтра. Юра неуверенно улыбнулся: — Но завтра же Новый год… — В любом случае Берлин потом, — твёрдо сказал Володя и кивнул в сторону кабинета. — Пока ты пишешь, я могу заняться работой. Надо ещё матери позвонить и соседям — узнать, как Герда. Пустишь меня за компьютер? Юра кивнул: — Конечно. Но компьютер у меня один — в кабинете. Я не буду мешать тебе своим треньканьем? — Нет. Главное, чтобы я тебе не мешал своим присутствием. Юра уверенно помотал головой: — Не будешь. *** Его одновременно затапливали нежность и благодарность к Володе. Не волной — цунами. Пронзительно, горячо, где-то на грани боли, но такой сладкой, что не хотелось дышать, лишь бы не спугнуть. Володя был как будто создан для него, из той же ткани, из которой состояли ноты, из которой сделаны ночи, разговоры, прикосновения. Он был как музыка. Как часть самой сути Юры. Как продолжение его дыхания. Он его чувствовал. Без слов, без объяснений. Просто чувствовал. Слышал его музыку. Нравилось, что он писал. Даже эти обрывки, несвязные звуки, замирающие на середине фразы. Володя не раздражался, не морщился, не закатывал глаза, как другие, когда Юра ругался или разговаривал сам с собой. Он был рядом. Сидел за компьютером, что-то тихо печатал, не мешая — будто вплетался в ткань этого утреннего вдохновения. Юра украдкой бросал взгляды. На его профиль — идеальный, выточенный, спокойный. На его пальцы — уверенные, сильные, почти музыкальные, когда они мягко скользили по клавиатуре. И всё это — его. Это утро. Это тишина. Это присутствие. Этот Володя. Это было... правильным. Вот слово. Правильным, как ровное дыхание. Как любимый аккорд, на котором заканчивается фраза, и всё становится на свои места. Как будто так и должно быть. Они действительно созданы друг для друга. Не по драме, не по страсти — а по сути. По глубине. По тишине. По доверию. Юра вообще не выносил, когда кто-то был в его кабинете. Особенно когда он писал. Это было святое — его убежище, его монастырь, его музыкальный алтарь. И только Володя — не "кто-то". Только он не мешал. Не отвлекал. Он был частью. Присутствием, которое наполняло комнату светом и теплом. Он делился тишиной, в которой рождалась музыка. Юра смотрел на его руки. Длинные пальцы, гибкие, точные. "Как у музыканта"— решил он, и сердце его сжалось от нежности. Он глубоко вдохнул и снова погрузился в ноты. Спустя часа два он краем сознания уловил Володин голос, но слова ускользнули. Юра был глубоко внутри своей музыки. Только когда чья-то рука тронула его за плечо и мягко тряхнула он вздрогнул и вернулся в реальность. — А? — обернулся, растерянно хлопая глазами. — Еду тебе сюда принести или выйдешь? — спокойно и весело спросил Володя. — Выйду, только ты позови, а то забуду. — Хорошо. — Володь! — окликнул он, уже когда тот почти вышел из кабинета. — Что? — Володя обернулся, задержавшись в дверях. — Спасибо. Юра улыбался. Так, как улыбаются только тем, кого действительно любят. Как же с Володей было хорошо! Он у него всего два дня — смехотворный срок — а ощущение, будто рядом с ним он провёл всю жизнь. Всё органично, всё правильно, всё — как надо. Ушли остатки утренней неловкости и сейчас с кухни доносился негромкий звон посуды, шипение сковороды, аппетитные запахи... и Юра вдруг поймал себя на мысли, что представляет себе семью. Свою. Где утро пахнет именно так. Где кто-то есть на кухне. Он слушал, как звенят тарелки, и сердце его наполнялось чем-то трепетным и домашним. Чёрт, да эта забота была чертовски приятна! Для кого-то — пшик, быт, ерунда. А для него — почти откровение. Такое простое, бытовое, настоящее счастье. Осталось только одно: исправить тот дурацкий, оборванный поцелуй... И тогда всё будет совсем хорошо. Володя сегодня ни словом, ни взглядом не дал понять, что помнит ту неловкость. Значит, не обижается. Значит, понял его. Значит — ещё не поздно. А потом был обед. Как оказалось, Володя готовил просто волшебно. Юра не просто съел — он съел с удовольствием, ещё и тарелку вылизал бы, если бы не гордость. Даже немного завидовал — и себе, и Володе. Вот же везучий. Как у него так получается? После обеда они вернулись в кабинет — Юра торопился закончить начатое, времени оставалось не так много, работа шла стремительно, мысли складывались в ноты как пазл. А Володя устроился рядом и с кем-то переписывался в аське. Сидел спокойно, но живо реагировал на переписку. То улыбался уголками губ, то приподнимал брови с таким видом, будто собеседник его удивил, то прикусывал губу, сдерживая смех. И Юра снова ловил себя на том, что не может оторвать взгляд. — С кем это ты так активно переписываешься? — не выдержал Юра, с улыбкой обернувшись через плечо. Ему правда было любопытно. Володя повернулся к нему с лёгкой, почти извиняющейся усмешкой: — Прости, я мешаю? Сейчас выключу звук, меня и самого эти вечные "ку-ку" раздражают. — Да нет, всё нормально, просто заметил, что тебе весело. — А, да. Маша пишет. Ну Маша… конечно. Как всегда в своём репертуаре. — О! Передавай привет! — Хорошо. Она спрашивает, как ты. — Скажи, что лучше всех. Кстати, уже почти пять. Я устал, скоро буду заканчивать. — Юра снова вернулся к пианино, взял карандаш, сделал пометку на листе. Но концентрация ушла. Ушла с Володиной улыбкой. Он услышал, как пальцы Володи снова забегали по клавиатуре, но уже не так легко. Не с той лёгкостью, что раньше. Щёлканье клавиш стало резким, злым, как будто он спорил. И когда Юра украдкой посмотрел на него — сердце сжалось. Улыбки не было. Ни искры. Ни тепла. Лицо спокойное, равнодушное, почти каменное. Но пальцы… пальцы злились. Юра отложил карандаш. Осторожно встал. Подошёл сзади. Не должен был. Но подошёл. Не хотел читать. Но прочитал. И мгновенно провалился в бездну. "Нет, я не это хотел сказать, прости. Я понимаю, что тебя просто потянуло на приключения, но, Вова, подумай, что он вообще может тебе дать? Ты сам понимаешь — ничего. Он не знает твоих потребностей. Представь, как тебе будет стыдно рассказывать ему, что тебе иногда нужно. А я знаю твои истинные желания и знаю, как их удовлетворить! Ты хотел наказать меня этой поездкой и наказал. Успокойся уже и возвращайся." Юра почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Игорь. Игорь?! Опять этот проклятый Игорь! Голова зазвенела, как будто в неё ударили пустым ведром. Он не сразу понял, дышит ли. Не сразу понял, как сдерживает крик. Володя соврал. Он не расстался с ним. Он здесь — и всё это ложь? "Приключение"?! Юра для него просто игра? Отвлекающий манёвр, способ отомстить? А потом — обратно? Назад, к тому, кто манипулирует, давит, насилует психику? В грязь. Снова. Добровольно?! "Володя-Володя… — Юра закусил губу так сильно, что почувствовал вкус крови. — Неужели ты не мой? Неужели тебе вся эта боль и грязь важнее нашей святой любви?" Он кашлянул, не справившись с комком в горле. Рвано, резко. Володя вздрогнул. Быстро обернулся. Лицо всё ещё было спокойным — но в глазах зажглась паника. Он понял, что Юра видел. Всё видел. И теперь в нем не было ни музыки, ни света. Только ревность. Яростная, жгучая. Только злость. Если бы Игорь стоял прямо здесь, Юра готов был разорвать его голыми руками. За то, что посмел прикасаться к Володе. За то, что не отпускает. За то, что посмел умалить Юру, принизить, унизить, сравнить с грязью. И за то, что Володя — всё ещё отвечает ему. — Я думал, ты переписываешься с Машей, но тут смотри-ка, какие интересные люди и какие любопытные темы, — холодным, почти ледяным голосом произнёс Юра, глядя на экран монитора, будто тот уже был грязным, замаранным чужими следами. Володя покосился на окно чата. Лицо застыло, а в глазах мелькнуло что-то между стыдом и сожалением. — Юра… — Он осторожно развернулся на стуле, поднял на него глаза снизу вверх. Голос его был тихим, будто он боялся спугнуть хрупкий остаток доверия. — Я не знаю, что именно ты подумал, но это точно не так. — А тут особо и нечего думать, — Юра скрестил руки на груди, его голос стал жёстким, резким, колючим. — Я — приключение, а этот человек тебе, видимо, очень дорог, раз ты не захотел с ним расстаться, когда я тебя просил. И который, оказывается, знает тебя как облупленного и, что важнее… — он прищурился и процедил сквозь зубы, с ядом: — Во-ва… знает твои потребности и умеет их удовлетворять. Он почти выплюнул это мерзкое имя, как оскорбление. Ему казалось, оно пачкает всё вокруг. "Вова"...он ненавидел, когда Володю так называли. Это было грубо, вульгарно, будто что-то вырванное из девяностых. Пропитанное перегаром, дешёвыми сигаретами и подворотней. Ничего общего с нежным и мелодичным "Володя". — Нет же! Никакое ты не приключение, а Игорь… да у меня сто лет с ним ничего нет, — быстро заговорил Володя, явно пытаясь удержать равновесие в треснувшем пространстве между ними. — Тогда что ему нужно? — спросил Юра будничным тоном, как будто обсуждал погоду, но внутри всё кипело, как магма. — Не знаю. Наверное, обижен, что я порвал с ним. — Володя нервно сглотнул. Хотел встать, но Юра бросил на него взгляд, в котором плескалась ревность, злость, любовь — всё в одном клубке, как шторм внутри груди. — Юр, мне от тебя скрывать нечего. Хочешь, всю нашу переписку прочитай… — Далась мне твоя переписка, — с раздражением бросил он, резко развернувшись, шагнул к пианино. Грохнул по клавишам, будто хотел ударить, разбить, выместить боль. — Собирайся, иди. Выходим в семь, если что. Володя вскочил, но не подошёл. Юра дышал тяжело, его охватывала смесь чувств: ревность вперемешку с любовью и злостью. Это мерзкое "потребности»"не давало вдохнуть — эхом звенело в ушах, разрывая сердце. — Я не хочу никуда идти, — наконец глухо произнёс Володя, кашлянув, как будто ком стоял в горле. — Чего это? — с нарочитым удивлением, почти смеясь, спросил Юра. — Там будет много ребят из прайда, думаю, найдётся несколько парней, способных удовлетворить твои потребности… — последнее слово он буквально выплюнул. Хотел ударить — не кулаком, словом. Понимал, что с лёгкостью мог перегнуть палку, но не мог остановиться. Потому что сам горел от боли. Потому что не мог представить его — с другим. Ни с кем. — Зачем ты так говоришь? — Володя говорил тихо, почти безжизненно. — А я неправ? — Юра вскинул подбородок, как бы вызывая на бой. — Неужели ты такого низкого мнения обо мне? Неужели ты правда думаешь, что я, приехав к тебе, пойду искать в клубе партнёров для секса? Эти слова, произнесённые тихо и сдавленно, врезались в Юру, словно хлёсткая пощечина — жгучая, резкая, отрезвляющая. Низкого?! Да разве можно так говорить о Володе? Он был для Юры не просто человеком — он был его вселенной, смыслом, светом в самой глубокой тьме. Его тишиной и музыкой. Оттого и злость закипала в нём с невыносимой силой, ревность сжимала грудь, как стальной обруч. Мысль о том, что Володя может принадлежать кому-то другому, а тем более Игорю — заставляла каждую клетку тела сводить судорогой, в глазах темнело, перед глазами рождались белые пятна ненависти, жгучей, дикой, болезненной. Никого и никогда он не ревновал так яростно, так всепоглощающего, как Володю. До белой горячки, до безумия. И вот теперь он ненавидел себя за свои же слова. Он открыл рот, хотел извинится за резкость, но только хрипло выдохнул. Потом, пытаясь замаскировать вину под безразличие, произнёс: — Почему сразу для секса? Просто пообщаться с приятным человеком, который тебя поймёт. А потом, кто знает, может, это перерастёт в нечто большее. А сам внутри кричал: "Пойми же, чёрт тебя побери, что я говорю о себе! Услышь меня!" И Володя услышал. Он шагнул к нему. Встал за его спиной. Почти вплотную. Так, что Юра чувствовал тепло его тела. — Ты же знаешь, что для общения с человеком, с которым я хотел бы чего-то большего, мне не надо идти в клуб. Юра почувствовал, как внутри всё опрокинулось. Обида ушла куда-то за черту. Сердце сжалось и вдруг отпустило. Он говорил осторожно, почти шёпотом, будто боялся нарушить магию: — И кто этот человек? Я? Пауза. Такая, после которой меняется всё. — Да, ты. Кто же ещё… И всё. В этот момент Юра окончательно сошёл с ума. Он просто потерял рассудок. Сердце взорвалось в груди ярким фейерверком. Он не мог говорить, только короткий выдох и смешок сорвались с губ. — Тогда чего же ты ждёшь? — Что? — потрясённо переспросил Володя. А Юра тихо засмеялся. Он больше не мог держать эту любовь взаперти. Он смеялся, словно пытаясь осознать вихрь стремительных перемен, что накрыли их с головой. Вспышка ревности вспыхнула, затмила разум, и слова проскользнули между ними — короткие, острые, как искры. Но за ними последовало осознание: Володя занял в Юре место, большее, чем тот когда-либо мог представить. Во всех смыслах — в сердце, в душе, в самых глубоких углах его бытия. И это было не только с Юрой — мир изменился для них обоих. Может, это действительно навсегда? Можно ли теперь отпустить себя, наконец, и позволить себе радоваться — без остатка, без оглядки? Юра опустил пальцы на клавиши, заиграл старую мелодию — ту, что сочинил много лет назад, ту, что когда-то звучала в тишине кинозала. Медленную, светлую, успокаивающую. Звуки струились, наполняя пространство невесомостью. Закрыв глаза, Юра откинулся назад и почувствовал, как затылок упирается в живот Володи. Тот, словно приручённый ветер, нежно провёл пальцами по волосам Юры, скользнул по ушам, затронул скулы. Юра закрыл глаза от удовольствия, позволяя этой тихой ласке растекаться по телу. Тишину разбивали только мелодия и тихое дыхание. Он играл, не открывая глаз, не опуская головы, а Володя продолжал — брови, щеки, подбородок, как будто пытаясь вырисовать на его лице карту своей любви. — Игорь для меня никто, — прошептал Володя так тихо, что его слова показались частью мелодии. — Для меня все никто, кроме тебя. Юра был готов отдать руки на отсечение — это было самое искреннее, самое настоящее признание в любви, которое он когда-либо слышал. Медленно он опустился на колени рядом. Юра развернулся к нему, наклонился и задержал дыхание — сладострастное, трепетное ожидание. Он пьянел от близости, дурел, как от самых крепких вин. Его губы — манящие, желанные, обещающие острое наслаждение — притягивали, как магнит. Володя положил ладони Юре на шею, большими пальцами очертил линию подбородка, словно запоминая каждый изгиб. Их взгляды столкнулись — и Юра утонул в них, словно падая в бездну без дна. Возврата не было — лишь стремительный полёт в неизведанное. Если Володя коснётся его губ — он пропадёт без остатка. И Володя, словно сдерживая бурю внутри, судорожно вздохнул — и прижался к его губам в поцелуе. Он помнил… Господи, он всё помнил, до мельчайших деталей. Как будто не прошло двадцать лет, а только одно затянувшееся, безвоздушное мгновение между выдохом и вдохом. Вкус губ Володи — сладко-солёный, как его любимая карамель с морской солью, с привкусом чего-то родного, давно забытого, но до боли желанного. Эти губы касались его неуверенно, будто снова учились целовать, и Юру разрывало изнутри от воспоминаний: как Володя всегда осторожно обхватывал его нижнюю губу, как выцеловывал уголки его рта — с такой нежностью, как будто боялся сломать. Как будто Юра — не человек, а любимая мелодия. И как всегда хотел целовать его до потери сознания. И теперь — как тогда — Володя целовал медленно, томительно, будто крался к нему сквозь годы боли, ожидания, утрат. Губы их сплелись, и Юру будто выдернуло из реальности. Земля под ногами исчезла. В ушах гудел воздух, сердце било в горле, грудь сжало как тисками. Он дрожал, кожа вспыхивала, словно на ней гуляло пламя, а во всем мире остался только один человек — Володя. И его губы. Эти губы, как карамель. Эти губы, как дом. Он не мог насытиться. Не мог остановиться. Когда Володя оторвался от его губ, Юра едва дышал. Он чувствовал, как внутри всё сгорает, всё горит, и пепел этого пожара — его прежняя жизнь. Медленно Володя поднялся, мягко потянув за собой Юру. Тот дрожал от желания и от света, что снова вошёл в его жизнь. — Я настаиваю, — прошептал Юра, снимая с него очки дрожащими пальцами. В голосе — мольба, ревность, любовь. — Чтобы этот Игорь исчез из твоей жизни. Пообещай, что вышвырнешь его навсегда. — Обещаю, — выдохнул Володя и поцеловал старый, почти незаметный шрам на его подбородке. — Но тогда и ты… никогда не называй меня Вовой! Юра рассмеялся — с хрипотцой, с рыданием, со счастьем. Нет, этого точно не случится. Никогда. Он закинул руки ему на шею и сам потянулся за поцелуем — теперь уже не сдержанным. Жадным, требовательным, будто хотел вгрызться в него, навсегда оставить след. Их губы вновь сплелись, Юра изучал его рот языком, будто пробовал заново свою историю, своё прошлое, свою судьбу. Он прижимал Володю к себе с такой силой, будто пытался вплавить его в себя. Его собственные рёбра ныли, но он не отпускал. И Володя отвечал ему с той же силой. Нежность и страсть, как будто воюющие стихии, смешались в нём. Он был одновременно и огнем и шелком. Руки скользнули на бедра Юры, и он вдавил его в себя с резким, рваным выдохом. Володя уже не прятал желания — оно было явным, безумным, настоящим. Юра чуть двинулся, игриво и дерзко потёрся своей эрекцией о его. От этого движения у Володи вырвался стон. Он снова притянул Юру, сжимая сильнее его бедра. Его трясло. Юра резко подтолкнул его к дивану. Они почти рухнули, сливаясь в этом движении. Он на секунду оторвался от его губ, чтобы сорвать с себя футболку. Летящим движением сбросил её на пол. Потом также быстро стянул и Володину — жадно, с дрожью, как будто каждая секунда промедления крала у них жизнь. Двадцать лет. Двадцать чёртовых лет без этих прикосновений, без этого тела. И теперь — ни секунды больше без него. Юра, улыбаясь, обнял его за плечи, притягивая ближе, как будто боялся, что сон рассыплется, стоит ослабить хватку. Его пальцы скользнули по обнажённой груди Володи — медленно, осторожно, будто читали знакомую книгу, в которой вдруг открылась новая глава. Он провёл ладонью ниже, по животу, чувствуя, как под кожей дёргается каждая мышца. Юра поднял на него взгляд. В нём был и вопрос, и мольба, и нежность. Он как бы спрашивал разрешения… и, возможно, прощения за то, что больше не может сдерживать это желание. Володя прикрыл глаза — на миг, но этого было достаточно. Всё остальное рухнуло. Закусив губу, Юра судорожно расстёгивал пуговицы на брюках Володи, дрожащими пальцами добираясь до того, чего так жаждал коснуться. Он не мог больше ждать. Не мог жить ещё одну секунду, не ощутив его. Он никогда себе не простит, если сейчас же не прикоснется к нему. Его пальцы сжались на горячем, пульсирующем члене, и он выдохнул — поражённый и размером, и тем, насколько нежной может быть эта кожа, почти невесомой, шёлковой, как лепесток. Володя хрипло застонал, но не остановил — наоборот, подался навстречу, выгнулся, вцепившись ладонями в подлокотник дивана. И всё повторилось — как по памяти, как в снах, которые снились по ночам. Он снова набросился на его губы, прижимаясь так, как будто хотел исчезнуть в нём. Но вдруг — сильные руки подхватили его, и Юра вскрикнул от неожиданности, когда Володя рывком поднял его за талию. Он тут же обвил его торс ногами, переплёлся с ним, как плющ. — Я с ума схожу… — шептал Володя, задыхаясь, касаясь губами его шеи, — Я хочу тебя… до безумия. — Да… — Юра мог только кивать, охваченный жаром, дрожью, — я тоже… Поцелуи расползались по телу, горячие, трепещущие, как прикосновение языка пламени. С губ, вниз по ключицам, по груди, животу. По кромке брюк. Юра уже не мог сдерживать стона — тело отзывалось на каждый поцелуй судорогой наслаждения. И вот — ремень, пуговица, молния, и Володя впервые опускает на него взгляд… как на чудо, как на нечто неприкосновенное. Он медленно стягивает с него брюки и бельё. Юра приподнимает бёдра навстречу. Пальцы Володи скользнули по его члену, и Юра издал такой стон, будто его вырвали из глубины души. Он схватил Володю за запястье, поднялся на локтях, прижал губы к его, словно хотел утопить этот момент в поцелуе и сам принялся лихорадочно стягивать брюки с него. Диван стал их крепостью. Пространство, в котором всё возможно. Они снова и снова ласкали друг друга, изучали заново, жадно, восхищённо. Юра сжимал его член в ладони, проводил пальцами по венам, растирая по головке предэякулят, будто запечатывая это движение в памяти. Он целовал его ключицы, проводил языком по горлу, кусал кожу на плече. — Mein Leben… мой ты… — шептал одним губами, прижимался всем телом, обволакивая, словно хотел слиться. Он лежал на спине, а Володя нависал над ним, гладил грудь, то нежно касаясь сосков, то надавливая на них чуть сильнее — и Юра отвечал стонами, держа его за бёдра, вжимаясь в каждое движение. Он водил языком по его губам, как бы спрашивая разрешение, хотя они оба знали — все запреты исчезли. Володя опустился ниже, проводя губами по животу Юры, оставляя влажные дорожки. Он целовал его бедра, ласкал внутреннюю часть — языком, пальцами, дыханием. Он знал, что делает. Делал это не как любовник, а как одержимый. А Юра сходил с ума... Володя, обнажённый, с влажной кожей, чуть вздрагивающей от дыхания. Юра не мог насытиться этим зрелищем — перед ним был не просто мужчина, не просто тело, — это был Володя. Его Володя. Весь. Он провёл ладонью по груди — ощутил под пальцами мускулы, выточенные годами, знакомые очертания сосков и тонкие, почти невидимые шрамы. Всё в нём было родное, и в то же время заново открытое. Юра склонился, прижался губами к его ключице и поцеловал, будто извиняясь за все потерянные годы. Потом ещё раз. И ещё — жадно, нежно, будто бы боялся, что его сейчас отнимут. Он целовал каждый сантиметр: плечо, линия руки, живот, нижние рёбра — в восторженном трансе. Пальцы скользили по бедру, ласкали внутреннюю сторону, обвивали его пальцы, проникали в ладонь, будто старались заучить, запомнить на ощупь, на века. Он был пьяным, по-настоящему пьяным от его тела. — Mein Gott… Du bist wunderschön… — шептал Юра одними губами. То, как Володя двигался, как принимал ласки — вызывало у него не просто желание, а тихую истерику. С каждым движением он понимал, что никого и никогда не хотел так. Никто не был столь значим. Ни одно тело не вызывало в нём такого трепета, как это. Он хотел его всего. Каждый нерв Юры был натянут, как струна. Тело вибрировало от прикосновений. Володя не просто ласкал — он исследовал, рисовал, писал по коже Юры стихи страсти. Умело, изящно, дерзко, как будто он знал каждую его эрогенную точку, каждую дрожь, каждый нерв — и прицельно касался именно туда, куда нельзя было касаться без последствий. Он не торопился. О, он был хищником, который знал, что его добыча никуда не денется. И это позволяло ему быть чудовищно точным. Вначале были лёгкие, почти невесомые касания по животу. Он будто бы просто скользил — но Юру трясло. От напряжения. От предвкушения. Он буквально горел изнутри. Потом — пальцы сжали его сосок, перекатили, чуть надавили. Юра вскрикнул и изогнулся. А Володя только усмехнулся и повторил то же самое с другим. Языком прошёлся по коже, оставив влажную дорожку, потом провёл ногтем по бедру, по внутренней его стороне — медленно, с наслаждением. Юра содрогнулся. Он дразнил. Целенаправленно. Пропускал самое очевидное и ласкал всё вокруг: бедро, живот, бока, внутреннюю часть руки. Даже пальцы ног. Он целовал их, покусывал, и Юра стонал как под пыткой. А потом его рука — резким, уверенным движением — легла на член, и Юра задохнулся. Пальцы Володи сомкнулись на горячем стволе, двигаясь плавно, туго, с ритмом, будто он играл на его теле как на музыкальном инструменте. Он изучал каждый изгиб, каждый сантиметр — то сдавливая, то отпуская, то играя с головкой, то спускаясь ниже к основанию и снова вверх. Иногда он просто держал его член в ладони — неподвижно, заставляя Юру извиваться от предела. И тут, в один момент, Володя резко закинул его ногу себе на плечо. Юра вскрикнул от нахлынувшего жара — и тут же пальцы Володи проникли внутрь, медленно, умело, чередуя ласки и поцелуи. Всё происходящее было настолько тонко и невыносимо, что Юра перестал различать звуки собственного голоса. Он стонал, закусывал губу, изгибался — он уже не принадлежал себе. Он принадлежал ему. Пальцы Володи творили с его телом нечто невообразимое. С той самой изумительной дерзостью, от которой перехватывает дыхание. Медленно, уверенно, с властной нежностью — он входил в него, растягивая, исследуя, замирая в самые острые моменты, чтобы позволить Юре прочувствовать всё. До последней искры. Пальцы двигались глубоко, точно, будто искали какой-то секрет, спрятанный в его теле. И, чёрт возьми, находили. Юра вздрогнул, выгнулся, застонал, прерывисто вдохнул, судорожно цепляясь за плечи Володи. Он буквально сгорал изнутри, потому что каждая эта ласка — это не просто физика. Это музыка, сыгранная внутри его тела. — Nicht aufhören… bitte..., — прошептал он на выдохе. Он сам не отдавал себе отчет о том, на каком языке говорит и слышит ли его Володя, но он не останавливался. Чередовал движения — то глубже, то быстрее, то вдруг почти вытаскивая пальцы, чтобы затем вонзиться вновь, резко, с силой. Он знал, как свести его с ума, как заставить его потерять всякий стыд и молить — не словами, а телом. Где-то на грани сознания пронеслась мысль, что у него в кабинете нет ни смазки, ни презервативов. И они вроде бы есть в ванной, но Володя добавил третий палец, и Юра вскрикнул — от наслаждения, от боли, от дикой волны чувств, от того, что его тело не выдерживает, но требует ещё и он забыл обо всем. Он буквально дрожал, прильнув лбом к его плечу. Пальцы двигались с упрямой, выверенной страстью, пока Юра не застонал уже громче, захлёбываясь в собственных ощущениях. Его мышцы сжимались на них, тело искало точку взрыва, и она была так близко… И в этот момент — пальцы медленно вышли из него. А Володя приподнялся, нависая над ним, тяжело дыша, и глаза его были черны от желания. — Я не могу больше, — хрипло прошептал он, и его голос прошёлся по Юре, как молнии. — Тогда возьми… — прохрипел тот в ответ, почти беззвучно, но Володя услышал. Услышал всё. Он прижался к Юре, будто хотел раствориться в нём. Их губы встретились в поцелуе — резком, жадном, безумном. Юра царапал его спину, цеплялся за него, будто утопал. Его ноги обвили Володю, прижимая ближе, сильнее. И в этот момент Володя медленно, но твёрдо вошёл в него. Юра выгнулся, стон сорвался с губ, как вспышка. Он чувствовал всё — каждый миллиметр, каждое движение. Володя двигался глубоко, с точностью, будто знал его изнутри, будто чувствовал, где начинается его душа. Руки Юры блуждали по спине, по бёдрам, по волосам Володи, хватались за всё, что могли, лишь бы не потерять его ни на миг. Каждое движение было как удар сердца. Каждый толчок приближал к краю. Но никто из них не хотел спешить. Они оба хотели прожить это заново. Как первый раз. Как последний. Юра, теряя себя от наслаждения, шептал одними губами: — Ich liebe dich… Ich hab' dich so vermisst… Mein Schatz… Слёзы, смешанные с потом, стекали по виску. Он не знал, от чего плачет — от счастья, от желания или от ужаса снова потерять. Но он не отпускал. Он держал его, вжимался, сливался, и весь мир сужался до их тел. Они теряли счёт времени. Пространство больше не существовало. Только их тела — сливаясь, наполняя друг друга, дрожа в ритме общей жажды. Володя двигался сильно и глубоко, бедра Юры двигались навстречу, губы шептали бессвязные, горячие признания на немецком, русском, и даже просто стонали вместо слов. Оргазм настиг их почти одновременно. Юра вскрикнул, потеряв дыхание, и выгнулся, захлёбываясь от силы накрывшего его блаженства. Внутри всё сжалось, дернулось, и он разлетелся на тысячи частиц, сияющих и пульсирующих. Володя рухнул на него, тяжело дыша, его тело содрогалось последними волнами разрядки. Юра чувствовал, как горячая сперма наполняет его и это было восхитительно. После они лежали в тишине, едва дыша — как будто боялись разрушить хрупкую гармонию момента и целовались вот уже минут десять. Их губы находили друг друга снова и снова, будто проверяя — не исчезло ли это чудо, не рассыпалось ли. Юра лежал, прижавшись к нему всем телом, а внутри было странное ощущение — сладкое, глубинное, почти головокружительное. Он не мог перестать думать, насколько ему хорошо. Не просто хорошо — а будто из него вынули всю боль, все годы одиночества, промыли, отжали, и наполнили чем-то невесомым, щекочущим. "Так хорошо мне не было никогда…" — пронеслось у него в голове. И тут же он сам себя поправил: было. В далёком восемьдесят шестом. Под той самой ивой. И тоже с ним. С Володей. Только с ним это "хорошо" всегда было каким-то запредельным, почти вне человеческих возможностей. Юра не верил, что такое вообще возможно — чтобы после всего, после двадцати лет, после всего ужаса и одиночества — снова так… как будто время повернулось вспять. Но его выдернуло из неги назойливое дребезжание телефона. — Надо ответить, — лениво прошептал он, головой уткнувшись в шею Володи. — Это ребята, нужно им сказать, что мы не придем. — Потом перезвонишь, — пробормотал Володя и сжал его ещё крепче. — Но они же ждут! — смеясь, воскликнул Юра и попытался вывернуться. — Ну отпусти! — Я тебя никогда не отпущу, — сказал Володя так серьёзно, что на мгновение в комнате стало тихо. Словно это было заклинание, клятва, обещание, вписанное в их судьбы. "Я тебя тоже… Ты только держи меня крепче", — подумал Юра. А вслух сказал: — Звучит как угроза. — Почему как? — фыркнул Володя и, прежде чем Юра успел среагировать, снова впился в его губы, и телефон замолчал, сбросив вызов. Но Юре было все равно. Важен был только он, только этот момент. Всё же вырвавшись — с трудом, со смехом, с поцелуями в шею на прощание — Юра подошёл к пианино, где лежал телефон. — Я договорюсь пойти в клуб первого января, — сказал он, отписываясь друзьям и глядя в окно. Тишина за спиной. А потом — голос, тихий, удивлённый, почти робкий: — Неужели это ты? Юра медленно обернулся. На лице Володи — смесь благоговения, счастья и растерянности. Он вернулся к дивану, плюхнулся рядом, прижался щекой к его плечу. Володя притянул его ближе, зарылся лицом в волосы, поцеловал маленькую серёжку на ухе. — Не верится, правда? — промурлыкал Юра, сонно, мечтательно. Замер, задумался, и в его голосе вдруг появилась серьёзность: — Ты не пожалеешь? И всё сразу закололо внутри. Все сомнения, страхи, обломки прошлого. Все ночи, проведённые с другими, кошмары, когда он просыпался в поту, все попытки забыть, притупить, выжить. — Нет… — сказал Володя с беспокойством. — А ты? Юра на секунду задумался. Ответ поднялся из самой глубины: — Могу. Со мной сложно, с тобой — ещё сложнее. — Он вздохнул. — Пока не поздно, мы можем вернуть всё назад. Оставить как было. Это была проверка. Последний шанс для Володи отступить. Два пути — иного не будет. Или они возвращаются к дружбе, стирают всё, или идут вместе до конца. Без отступлений. Юра хуже капкана. Он это знал. — А можем попробовать… — прошептал Володя, осторожно. Он накрыл ладонью его руку, положил её себе на грудь и начал нежно поглаживать пальцы. — Можем, — твёрдо сказал Юра. Он знал это. Он уже выбрал. — Так что, дадим нам шанс? — Да. — Юра наклонился к его лицу, взглянул в любимые глаза и улыбнулся. — Давай. И это "давай" несло в себе всё: прощение, доверие, глупость любви и её абсолютную мудрость. Они больше не были теми, кем были двадцать лет назад. Но у них снова было "мы". И это было важнее всего. Продолжение следует...