Приют драбблов

Анна Болейн знала, что ее время, как королевы Англии, подходило к концу. Впрочем, вся ее жизни вот-вот оборваться и не только в качестве монаршей особы. После того, как она потеряла своего спасителя, своего мальчика, наследника, которого так жаждал ее муж, внутри Анна словно пошел обратный отсчет времени, что ей осталось на этой бренной земле. Крупинки песка убегали все быстрее и быстрее, и она не знала, как остановить этот ужасный бег песочных часов ее жизни. «О, Генри… Когда из любящего и страстного любовника, ты обратился тираном и чудовищем, которое готово ради кроткой и необразованной шлюхи Джейн Сеймур убить меня и сделать нашу дочь бастардом?» — несчастно думала Анна, сидя в окружение своих дам, но чувствуя себя бесконечно одинокой. Каждый день она с тревогой ждала, когда ей будет вынесен приговор в том, в чем не было ее вины, но в чем ее хотел винить Генри, только потому, что хотел женится на другой. Той, что была повинна в смерти их сына! Эта девка даже не выглядела раскаявшийся в этом. Да если бы Анна не увидела, как госпожа Сеймур бесстыдно целуется с ее мужем, сидя у него на коленях, она бы не потеряла своего мальчика! Ха! А еще делает вид, что невинна и чиста. Ангел божий во плоти. Да, Анна видела ее насквозь. Маленькая лживая шлюшка, которая лишь прикрывалась маской добродетельной девы, что заманить Генри в свои сети. Не исключено, что под влиянием своего семейства, стремящегося вознести как можно выше, и приблизится к королю. Анне ли об это не знать… Ее собственная семья воспользовалась ее подобным же образом. Особенно ее отец. Ох, а ведь когда-то Томас Болейн в ней души не чаял. В ней, Марии и Джордже. Он играл с ними, баловал, дал им блестящее образование, и пробил им дороги в лучшие дворы Европы. А потом его обуяла жадность. Жадность до власти, жадность до титулов и даже малейших крох от монарший особ. В конце концов, это стало даже сильнее его любви к ним. И первой жертвой этой жадности стала Мария. О, бедняжка Мария… Сначала отец подложил ее добросердечную сестру под короля Франциска, который столь бессердечно назвал Марию своей «английской кобылой» при всем дворе. А потом был Генри… Он был едва ли добр к ее старшей сестре, он использовал ее, после чего выбросил, как уличную деву. Мария этого не заслужила. Не заслужила, чтобы ее клеймили «великой шлюхой» только потому, что она не смогла избежать из-под гнета из отца. Как же Анне сейчас ее не хватало. И как же ей сейчас было стыдно, что она отлучила ее от двора только потому, что та смогла найти счастье и любовь с простым солдатом, которые не судил Марию и души в ней не чаял. Это было жестоко и несправедливо, но в тот момент Анна лишь хотела избавится от позора, ведь не может же у королевы быть сестры-блудницы, которые вступила в столь неравноправный брак! Глупо, глупо, глупо. Как же все это глупо! Еще пару лет назад Анна была уверена, что она всемогущая женщина, добившаяся всего того, что многим и не снилось. Брака с любимым мужчиной, который ради нее перевернул весь православный мир, короны и высокого положения, реформации… Она думала, что еще немного и достигнет края Золотого мира. Осталось лишь родить сына. Но бог, кажется, не счел Анну достойной этого, забирая детей из ее лона, и разбивая все большей ей тем самым сердце. Но почему? Нет, она знала, что не была очень хорошим человеком. Анна была амбициозна, что уж говорить, ей нравилась власть, она порой поступала не так, как велели божьи заповеди, но… Неужели она была настолько недостойна в глаза бога? Анна же была благочестива, молилась, подавала бедным и старалась им помочь. «Екатерина была почти фанатичная предана богу, постилась и читала молитвы денно и нощно, и куда это ее привело? Где ее сыновья?.. В могиле, где они оказались под час, даже не сделав не единого вздоха, как и мои несчастные дети», — горько подумала Анна, стискивая руки в кулаки, спрятав те в складках своего платья, и поглядывая на дверь. Она старалась не показывать своей слабости, зная, что даже в своих покоях была не в безопасности. Всюду были шпионы, начиная с этой безвкусной женщиной, на которой женился Джордж. Джейн Паркер-Болейн. Та ненавидела ее и всю их семью, и даже не скрывала этого. Анна была бы не удивленная, если бы эта скользкая норка уже набилась в подруги к Джейн Сеймур, которую уже прочат в королевы. Хотя Анна все еще была жива и носила корону. Пока носила. Она издала тихий вздох, устремив тоскливый взгляд в окно, за который сияло солнце, что ее не грело и не радовало. Анна печально думала, что любой такой солнечный день может стать для нее последним, и вместо того, чтобы наслаждаться этим, она сидит здесь. Но сил встать и выйти в сад у нее просто не было, хотя она всегда любила свежий воздух и ощущение теплых лучей солнца на своей коже. Ее славная Елизавета пошла этим в нее. «Дочка моя, что же с тобой будет без меня? Неужели спустя годы ты тоже будешь думать, что твоя мать прелюбодейка и жестокое чудовище?» — несчастно подумала Анна, когда ее мысли невольно вернулись к дочери, уже в который раз за эти тяжелые дни. Она так скучала по своей принцессе! Умная, прекрасная, совершенная малышка. Любой родитель гордился таким чудесным ребенком, как ее Елизавета… Кроме Генри. Ее пока еще муж так одержим желанием иметь сына, что не видит, какая у них великолепная дочь. Дочь, стоящая тысячей сыновей, которые может родить эта бледная девка Сеймур. Невзрачная, безвольная девица, чье достоинство заключалась лишь в том, что она была полная противоположность страстной и волевой Анны. Глупой, глупой Анны. А ведь когда она просто мечтала выйти замуж за человека, который уважал бы ее и, возможно, даже любил. Она хотела семью, детей, которых будут любить и лелеять, а не использовать для политического продвижения, как это делали с ней, Марией и даже Джорджем. Только Юлиане повезло, если можно так сказать. Ее самая младшая сестра и позор семьи. Анна за эти дни много переосмыслила и в том числе свое отношение к бедной сестренке, о которой даже упоминать было табу за пределами Хивера. Если быть честно за всю свою жизнь, Анна мало думала об Юлиане. Та родилась, когда она уже служила при дворе Маргариты Австрийской. Это было неожиданность для всей семьи, поскольку ее матушка тогда уже считалась довольно почтенной дамой и то, что она смогла забеременеть и родить было чудом. Чудом, которое свело ее в могилу. Уже только поэтому в сердце тогда такой юной Анны поселилась неприязнь к своей маленькой сестре, которую она даже не видела, пока не вернулась в Англию и той не исполнилось семь. Отец тоже был довольно равнодушен к очередной дочке, и Юлиану воспитывали в основном няньки, а говорить про нее было непринято. Особенно, когда стало ясно, что девочка была… не от мира сего. Юлиана часто прибывала где-то в своих мечтах, могла подолгу замирать на месте и смотреть в пустоту, а порой у нее случались неконтролируемые истерики, в основном после сна или во время него. Она часто болтала о каких-то неведомых зверях, чудовищах и даже магии. Для Томаса Болейна это было огромным позором. Тогда он только набирал власть и ему не нужно было, чтобы его враги и неприятели знали о его полоумном ребенке. Он запер Юлиану в их семейном замке и даже лишний раз не разрешал выходить девочке на улицу. К стыду Анны, даже когда она жила в резиденции, то и не искала с сестрой встреч. Для нее та была чем-то далеким и неважным. Она даже не считала ту сестрой и не знала, как Юлиана толком выглядит! Не интересовалась как той живется, что девочка любит. Из всей семьи только Мария справлялась об их сестре и навещала ее, пока не была вычеркнута из генеалогического древа семьи Болейн. А потом Анна заболела потницей. У нее был бред и высокая температура, когда ей показалось, что к ней пришел ангел, который пел самым чудесным голосом, что ей доводилось слышать и смотрел на нее грустными, но добрыми васильковыми глазами. Славное личико ангела было окружено шоколадными, как и у Анны, волнистыми локонами, и у него были такие нежные ручки, которые бережно вытирали ей лица и гладили по мокрым от пота волосам. Но как оказалось то был не ангел, а ее младшая сестра, которая смело просидела рядом с Анной всю болезнь, не боясь самой подхватить эту подлую заразу. С Анной, которая не удосужилась ответить ни на одно письмо, написанное детской рукой, ни дарила той не одного личного подарка на праздники, кроме неприхотливых и безличных сувениров, выбранные чаще всего служанками, и до того дня с трудом могла бы сказать, как Юлиана выглядела. Та оказалась жуткой болтушкой, которая глядела на мир большими голубыми глазами с мечтательным выражением на херувимском личике. Анна с удивлением узнала, что Юлиана также была весьма начитанной, глотая книги в домашней библиотеке, как сладкие булочки перед ужином, и очень талантливой певицей, которая потрясающе играла на лютне, которую ей подарила Мария. И совсем не была похожа на слабого умом ребенка, которым ей описывал сестру отец. А потом Анна стала свидетельницей одной из вспышек Юлианы. В один миг та весело рассказывала о том, как ей приснилась рыжая кобыла с забавным именем, сидя на кровати ослабшей Анны, а в следующим миг она начала кричать. Так страшно и каким-то нечеловеческим голосом. Она произносила какие-то слова, которые были смутно похожи на говор одного посла, посещающего французский двор, но все же Анна ничего не поняла. Юлиану тогда быстро вывели из ее покоев, и Анна несколько дней не слышала ничего о сестре. Пыталась узнать что-то у служанки, которая навещала ее, но все тщетно. А когда ее болезнь сошла окончательно на нет, что было само по себе чудом и благословением от бога, и она узнала, что ее любимый Генри прибыл к ней, она вновь забыла о сестре. И дело было даже не в том, что ей стало не до Юлианы, а в том, как девочка ее напугала, когда воодушевленная Анна собралась на свидание к своему Хэлу. Та поймала ее в конюшне и со слезами на глазах умоляла не ходить к Генри. Девочка обнимала ее ноги и заикаясь бормотала, что если она станет королевой, то три года знать ей только горе и боль. Что у нее будет дочь, а не сын, которого Анна обещала родить королю. Что тот станет причиной ее смерти, когда не получит желаемого и встретит фальшивого ангела из волчьего логова. Тогда влюбленная Анна не верила. Тогда Анна думала, что она на вершине мира, Генри будет любить ее вечно и только ее, а Юлиана все же слабоумная девочка, которая не знала о чем болтает и уж точно не видела будущее, как уверяли особо впечатлительные нянюшки. Но все сбылось. Ровно три года продлился ее брак, полный предательства и разрушенных мечтаний. Единственный ребенок, которого Анна смогла произвести на свет был очаровательно, но девочкой, а любовь Генри, красивая и аппетитная, подобно красному зрелому яблоку, на вкус оказалась гнилой и оставляющей во рту привкус горечи. С фальшивым ангелом из Волчьего зала тоже все оказалось правдой. Их с Генри брак начал давать трещины, но именно с появлением Джейн Сеймур, псевдоневинность облаченная в плоть, все рухнуло в бездну. «В отличие от Лондона, которые не спешил покоится на дне Темзы, как ты обещал, что будет, Генри, если ты меня разлюбишь», — уничижительно подумала Анна, изогнув угол губ в усталой ухмылке, а ее взгляд вновь вернулся к дверям. Она ждала гостя. Ее отец будет в ярости, двор будет в шоке, но сейчас Анне было все это безразлично. Она все еще была верующей женщиной и всегда будет, но после потери своего сына в ее душе родилось отчаяние, которое прежде ей было неведомо. Анна больше не могла уповать на божью милость, которая ее, кажется, оставила. Ей нужно было знать, что с ней будет и сможет ли она спастись от рук палача. Сможет ли сделать так, чтобы у Елизаветы была мать и опора, которой у ее бедной принцессы не будет, если Генри добьется своего. Что ни говори, но у ее дочери нет сторонников, которые все еще были у дочери Екатерины. Только Анна. Но из могилы она свою девочку не защитит, но и с чего сейчас начать Анна не знала. Ее ум был словно поглощен туманом, и ничего, кроме отчаяния и смирения, которое все ближе подбиралось к ней, стремясь задушить своими безжалостными тисками, там мне было. Боже, она была настолько поглощена безысходностью, что была готова поверить во все, что угодно. Даже в то, что ее младшая сестра и впрямь видит будущее. И пусть вера в магию и провидение может проклясть ее бессмертную душу, но Анна была готова на такие жертвы, лишь бы ее дочь не осталась сиротой. Лишь бы она не стала на голову короче. Внезапно во внешних комнатах послышались шаги, после чего их сменились приглушенные голоса, и вот в ее покои ворвалась ее верная подруга Нэн. — Ваше величество, — уважительно произнесла она, присев в реверансе. — К вам прибыл посыльный, которого вы посылали в Хивер, а с ним… Тут без разрешения и вопреки протоколу в дверях показалось сначала голова с копной волнистых волос, небрежно собранных в простую прическу, и не прикрытых капюшоном как было принято. А потом в покои Анны, подобно вихрю ворвалась и вся Юлиана Болейн, которая с широкой улыбкой на алых устах воскликнула: — Анна! И крепко обняла ее, чем вызвала громкий и возмущенных шепот среди фрейлин Анны. Будь это любой другой день, она сама бы отчитала свою дикую родственницу за неподобающее поведение и манеры в обществе королевы, но не сегодня. Сегодня, впервые за многие дни, она ощутила проблеск надежды, среди затянутой черной тучей страха перед неизбежным, что затянула ее сознание, и позволила себе слабость. Анна обняла сестру в ответ и прошептала: — Боже, сестра, ты здесь. Наконец-то, наконец-то ты здесь… …спаси меня. ************** Юлиана выросла. Это первое, что пришло в голову Анны, когда они сели на диванчик лицом друг к другу около большого окна. Все фрейлины покинули ее покои, после ее повелительного кивка на дверь, и сейчас, оставшись наедине, Анна не знала с чего начать разговор с девочкой, которую большую часть жизни отвергала, как сестру. Точнее уже девушку. Довольно высокую, имевшую четко очерченные формы созревшей девы, а не ребенка, лишенную детского жирка на точеном личике, но с все такими же широко распахнутыми восторженными васильковыми глазами. Юлиана с любопытством осматривала ее покои, то и дело вертя головой, и Анна с раскаянием поняла, то ведь это первый раз, когда ее сестра покинула Хивер. Бедняжка, наверное, было так напугана шумными улицами города, когда направлялась сюда, большим дворцом и его длинными коридорами. Но она была нужна ей здесь. Вот только первым, что вырвалось из ее рта были не многочисленные вопросы, а неожиданное: — Прости. Мне так… Юлиана перевела взгляд на нее и нежно сжала ее руки. Ее невинный взгляд в один миг стал вдруг такой старый, больше подходящей умудренной жизнью старухе, чем девочке пятнадцати лет, что Анне захотелось поежится и опустить глаза. — Я знаю, Анна, — тихо произнесла она. — Я знаю, что не имею в твоей жизни значения и места. Меня вообще не должно было быть… — Это не так, — возразила Анна, сжав хрупкие пальцы сестры. — Это не так. Не нам выбирать где и у кого рождаться. Если ты здесь, то на то божья воля… — Бога, которые тебя оставил? — иронично сказала Юлиана и подняла бровь. Как ни странно, Анна не оскорбилась. Ей наоборот стало смешно и в тоже время грустно. Ее сестра явно обладала острым языком, несмотря на то, что выросла почти в изоляции, и Анне не составляло труда представить все те будоражащие пикировки, которые у них могли быть, будь они чуть ближе. «И я это исправлю, если выживу», — решительно подумала она, а вслух сказала: — Не мне судить о воле всевышнего, Юлиана… Анна нахмурилась. — Сестра. Ты должна кое-что уяснить пока будешь здесь. Для начала, больше не смей так кидаться мне на шею. Я все еще королева и это не подобает как моему положению, так и твоему, поняла? Может это было и не вовремя, выставлять такие границы, если учесть почему она так хотела увидеть Юлиану, но той нужно научится вести себя прилично. — Но надолго ли? — серьезно произнесла девушка и нахмурилась. — Я же тебе говорила, что если пойдешь к этому рыжему crackpot , то ты хлебнешь горя и королевой быть тебе не долго… — Юлиана Болейн, как ты могла такое сказать! — возмущенно произнесла Анна, когда ее сестра столь прямо оскорбила Генри. Все же он король! Он ее муж, которого она так долго с страстно любила, отец ее дочери, и… и… Юлиана-то права. Генри был даже хуже. Он был жестоким тираном, которые делал что хотел и менял свое мнение чаще, чем Анна платья. Но как же больно это признавать!.. Ведь она любила этого тирана. Любила… Анна погубила свою репутацию ради него, отдала годы свое юности, в течение которых могла уже давно стать женой и матерью. Но она ждала его. Хотела с ним провести всю жизнь, смотреть, как растут их дети, женятся, рожают им внуков и приводят Англию к величию, которое не снилось даже Священной Империи. Вот только не сбылось. «Нужно было сбежать с Генри Перси и не знала бы я бед», — неожиданно подумала Анна, вдруг вспомнив о своем давнем воздыхателе, которого вполне могла бы полюбить не вскружи ей голову амбиции и любовь к королю, что так легко отбросил ее в сторону. — Да, так бы и было, хотя с Генри Перси тебе было скучно до слез, — произнесла Юлиана и Анна отшатнулась. Она не говорила ничего вслух. Уж в этом-то была уверена. Тогда как ее сестра узнала о чем она подумала?.. — Как?.. — тихо выдохнула Анна, чувствуя, как ее христианское сердце восстает против нечто такого неестественного. А вот ее всегда пытливый разум хотел знать больше. Анна изнемогала от любопытства, которое быстро угомонил ту часть нее, которая была давно отдана богу, и, накопившись ближе, прошептала: — Что это за силы такие? Как? — Не от демонов, если ты об этом, ваша светлость, — усмехнувшись ответила Юлиана таким же тихим голосом и со странной смесью фамильярности и уважения к титулу Анны. — Это просто… есть. Иногда, у меня в голове просто возникают картины, иногда, я просто смотрю на человека и знаю о нем что-то такое, что не знает никто. Иногда, это просто происходит на ровном месте… А иногда снится. — Как с той лошадь со столь нелепым именем? — ехидно спросила Анна, но без реальной остроты. — Плотва, кажется? Как ни странно, но ее сестра ни рассмеялась, а еще сильнее нахмурилась. — Анна… — серьезно произнесла Юлиана, наклонившись еще ближе и почти касаясь своим носом носа королевы Англии. — Времени почти не осталось. Я не знаю точно, что с тобой будет. Мой дар или проклятие, называй его как хочешь, но он не подчиняется мое воле. Я не могу намеренно заглянуть в будущее, которое, чтобы кто не думал, не является чем-то высеченными на камне и постоянно меняется, но… Смотря на тебя сейчас, я вижу какие-то обрывки, а потом… — Что? — выдохнула Анна, не выдержав томительного молчания. — Что со мной будет? — Чернота, — испуганно прошептала Юлиана, чей взгляд был немного рассеян. — Ничего нет. Так бывает, когда человек… Он… — Умрет, — безжизненно произнесла Анна. Внезапно даже для себя она поняла, что где-то глубоко в душе все еще верила, что Генри так с ней не поступит. Что он одумается. Избавится от Джейн Сеймур, будет вновь любить ее, будет называть Елизавету жемчужиной своего мира, и даст ей время, чтобы все-таки родить ему сына. Анна ведь еще не так стара! Она могла родить. Да, боже, ее мать родила Юлиану, когда ей было уже за сорок. Просто ей нужно больше времени. Проклятый Генри! Он дал Екатерине двадцать лет, а ей всего три года. Три года, в течение которых Анна несколько раз зачала и она потеряла своих детей. Но только потому, что он не мог проявить немного терпения к ней и любви, которую некогда изливал на нее бесконечным потоком кружившим ей голову. Генри только и мог, что постоянно выдвигал ей требований и в открытую демонстрировал бесконечный парад девок, которые посещали его постель. «Интересно, сколько он даст своей бледной мыши? Год?» — ядовито подумала Анна и сердито вытерла слезы, которые против воли потекли по ее щекам. — А Елизавета? Что с ней будет? — повелительно спросила она и приосанилась. Анна не хотела проявлять слабость и если ее жизнь подходит к концу, то она примет его с достоинством королевы, а не как жалкая сопливая девица. Юлиана наклонила голову на бок, а ее васильковый взгляд стал рассеян. — О… — выдохнула девушка, будто видя что-то что Анне было недоступно. — Ее жизнь будет тяжела, но она будет великой. Одинокой, но великой. Она будет править, она будет блестящей. Глориана. Первой в своем роде… Анна изумленно распахнула глаза, чувствуя, как в душе расцвел триумф. Ее дочь будет королевой! Ни Мария, или щенки Джейн Сеймур, а ее девочка. Да, она умрет, но ее кровь будет потрачена не зря. Анна прижала к груди руки, сложенные в молитвенном жесте, и вознесла краткую, но полную благодарности, молитву господу. Она не знала почему, но слова сестры верила. Теперь верила. — Одинокой? Почему? — еле слышно спросила она, осозная суть всех слов Юлианы. — Потому что последняя, — грустно ответила та, сочувственно смотря на Анну. — Думаешь Джейн будет королевой Генриха до конца их дней? Нет. Придет другая. А потом еще одна и еще. Твой король ненасытен и быстро теряет интерес к своим игрушкам. И Елизавета это все увидит и запомнит. Она не захочет, чтобы ей командовал мужчина и навсегда останется девой. Никакого мужа или детей. Она будет последним истинным Тюдором. Ее правление будут называть Золотым веком, но унаследует это все потомки Маргариты Тюдор. Анна ахнула. Это все было звучало так невероятно! Но так правдиво. Да и умеет ли ее сестра лгать? Вряд ли. Жизнь в уединение просто не могла ей дать такого навыка. Но… но… Неужели ее девочка обречена на одиночество? Только потому, что ее отец не мог умерить аппетитов, ее дочь проживет без любви всю жизнь! Но что она могла сделать, чтобы этого не допустить? Она же скоро будет мертва! Как ни странно, но новость о том, что Джейн Сеймур не будет последней женой Генри, а только одно «из», Анну поразил меньше всего. Это даже порадовало ее. Быть отброшенной в сторону из-за необразованной девки и без того было довольно унизительно, но если бы та стала его единственной… Это было унизительно вдвойне. — И что… Никаких детей? — ядовито спросила Анна, про себя злорадствуя над одержимость мужа обзавестись наследником, который продолжить династию Тюдоров, и все равно провалится в этом, а трон получит потомки его нелюбимой старшей сестры. Юлиана небрежно пожала плечами. — Не знаю, — легко сказала она. — Но Елизавете суждено править и так будет. А другие потомки Генриха… Даже если они и будут, то рано умрут. Какая разница? Анна против воли издала смешок. А потом еще один и еще, пока это не переросло в полноценный приступ смеха, которые под конец превратился в горький поток слез. В какой-то момент, Анна ощутила как ее обняли хрупкие ручки Юлианы, и в отчаянном желание ощутить хоть какую-то поддержку, она прижалась ближе к сестре, а не отбросила ее руки. — Что мне делать? Что… Что мне?.. Юлиана, я не хочу умирать, — испуганно призналась Анна в пахнущие цветами волосы сестры, в которые были вплетены пара голубых лент. Руки вокруг нее сжались крепче. — Прости, я просто вижу вещи и все… — печально сказала Юлиана. — Я не знаю как выпутываться из дворцовских интриг и как выбраться из ловушки, которым оказался твой брак с этим тираном, Анна. Я даже не могу сказать, что будет завтра с той легкостью, с которой могу утверждать, что будет через двадцать лет. Прости… — Надо было тебя послушать, ох, как жаль, что я тебя не послушала… — прошептала она, буквально слыша грохот возводимого эшафота, на который ей предстоит взойти. Анна выпустила дрожащий вздох и отодвинулась от сестры, которая, может и не дала ей надежды на спасение, но смогла успокоить немного ее материнское сердце. — Спой мне, — вдруг произнесла она, желая, чтобы хоть что заглушил в ее голове этот предательский стук молотков о дерево. — Спой… И Юлиана запела. *** …I'm weak, my love, and I am wanting If this is the path I must trudge I'll welcome my sentence. Give to you my penance, Garroter, jury and judge… «Сладкий поцелуй». Баллада Лютика из Ведьмака Вот что услышал Чарльз Брэндон, когда возвращался из сада во дворец. Его ум был в смятение, поскольку его сжирал доселе неведомый стыд из-за того, что он вновь нарушил обещание быть верным своей второй жене. Как и не сдерживал подобной клятвы с Марией. Екатерина была так добра и нежна. Она безоговорочно любила его маленького сына Эдварда, и… Она этого не заслужила. Но что мог сделать Чарльз, если его собственная плоть предает его, стоит узреть красивую женщину?.. Вот так, прибывая в мрачных мыслях, он бездумно шагал по тенистым аллеям, но тут услышал это божественно пение и замер, совсем забыв о своих думах. Чарльз не был особо сведущ в музыке, больше склонный к другим развлечениям: турнирам и пирам. Но этот голос… Сладкий и звонкий, но такой печальный. Проникающий и трогающий какие-то невидимые струны его души. Такого Чарльз никогда не слышал и когда он вдруг смолк, тут же возжелал услышать вновь. Он сделал пару шагов назад и задрал голову, желая узнать, из каких покоев лилась эта ангельская трель. И невольно скривился, когда понял, что стоял прямо под приоткрытыми ставнями окон, что вели в королевские покои, где обитала ненавистная Анна Болейн. Впрочем, это было неудивительно. Что не говори, но у этой дьявольской женщины был весьма тонкий вкус и бесконечная любовь к искусству. Ее часто окружали талантливые поэты и музыканты, но явно было новое добавление к ее двору. Может новая фрейлина? Вряд ли. Анне Болейн сейчас не до этого. Не так давно Генрих отлучил ее от королевской постели, а Кромвель уже почти в открытую собирал доказательства прелюбодеяний это женщины. Ложные, конечно. Чарльз знал, что король хотел новую жену, это милую леди Джейн Сеймур и хотел избавится от Анны. Он даже был тем, кто подогрел эти слухи, бросая намеки тут и там, что та была близка с Томасом Уайттом. Но ему не было жаль. Болейны все были сплошь жадными и бездушными чудовищами, чей час наконец пришел. Хотя порывы Генриха и его жажда уже не просто избавится от ненавистной жены, а убить ее, Чарльза… тревожили. Он не был настолько жесток, чтобы желать смерти Анне. Ее отцу, может быть, но не ей. В кой-то мере, они ведь были похожи. Оба вознеслись выше, чем могли мечтать, и оба пали. Только Чарльз хотел и мог выжить, тогда как Анне не повезло. Генри всегда получает того, чего хочет, и если смерть Анны даст ему свободу от этого брака, он добьется своего. Как было с королевой Екатериной, как было с папой Климентом, как было всегда. Чарльз тряхнул головой и хотел продолжить свой путь, но тут налетел сильный порыв ветра, который поднял в воздух листья и пыль, едва не попавшие ему в лицо. Послышался стук ставен и звон стекла в окнах покоев королевы, и вновь невольно подняв голову на этот грохот, он застыл от восхищения. Там, высунувшись почти по пояс и пытаясь закрыть грохочущие створки, была самая прекрасная из женщин, которую ему доводилось видеть. На ней было простое синее платье без всяких вычурных вышивок и драгоценных камней, ее густые шоколадные волосы были не покрыты капюшоном, которые так любили благородные леди в этом сезоне, а свободно развевались от ветра. Ее светлая, как молоко, шея и декольте были лишены украшений и были открыты его жадному взору, а на ее славном личике была забавная гримаса недовольства. Она закусывала свою полную алую губу, и тихо пыхтела пытаясь закрыть тяжелые ставни. Само совершенство. Словно ощутив его взгляд, эта чудесное видение опустило свой взор, и Чарльз буквально утонул в больших глаза, которые были такими же голубыми и чистыми, как небо над их головой. Казалось бы, это не самый редкий цвет глаза. Его собственные были такого же оттенка, но все же… …эти глаза были иными. Они буквально светились неземным светом, так и маня утонуть в них, как те сирены, что заманивали пиратов, добровольно идущих на смерть от звуков их голосов. На одно безумное мгновение, Чарльз ощутил родство и знакомство с этим взором, которого не испытывал прежде, хотя и знал, что никогда не видел эту деву. Налетел еще один порыв ветра, который безжалостно нарушил хрупкий момент чего-то такого, чему Чарльз не мог дать названия. Но чью потерю уже оплакивал. Вдруг одна из голубых лент, что были небрежно вплетены в волосы незнакомки, соскользнула с густой пряди и полетела вниз. Он без труда ее поймал, то время как хозяйка ленты мило пискнула от удивления и исчезла из окна, громко хлопнув ставнями наконец поддавшимися тяги ее хрупких ручек. Невольно Чарльз рассмеялся от такой реакции и опустил голову. Он провел большим пальцем по шелковой ленте и, поддавшись порыву, на миг поднес ее к носу. Легкий аромат цветов и миндального масла донесся до его носа и Чарльз с наслаждением его вдохнул. Все мысли о вине перед женой покинули его разум, и теперь он желал лишь узнать имя чудесного жаворонка. И с этой целью, Чарльз твердым шагом отправился во дворец, где у него было достаточно ушей, чтобы без затруднений узнать что это была за неизвестная красавица, бережно спрятав ленту в рукаве камзола.