Ожившие предания

Ты в корчме нашей бывал? Ну вот, девка, что там работает – Глашка – свояченица моя – её корчма это. От деда перешла. Должна была отцу её достаться, да тот по молодости сгинул – токмо двух дочек оставил: Глашку и Любку – наречённую мою. Маманька их после родов захворала, да в сыру землю ушла. А батька – Велислав – по соседним сёлам да городам ездил – любую работу выполнял, чтоб дочек прокормить, да побаловать. Девки же с дедом жили, в харчевне помогали, хозяйство учились вести. И всё хорошо было, да только как-то раз, вместо бати в село друг его вернулся, с которым они часто вместе уходили. Принёс он оберег Велислава да весть дурную. Убили мужика разбойники, когда он с обозом шёл. Тоды вся деревня рыдала – он же ж мужик хороший был – и словом никого не обидит, коль помощь нужна – подсобит, да и дочурок его все любили. А как девки по батьке горевали… Я мелкий ещё был – только девять лет как стукнуло, а всё одно помню, как они маленькие в слезах к деду жалися. Да, паскудное время было. Но ничего – пережили они это горе. Повзрослели, стали красавицами на выданье. Многие к ним сватались, да они отказывали всем, кто им не люб был. Некоторые через деда руку получить пытались, да токмо он тож от ворот поворот всем давал и говаривал, что его внучки сами себе женихов выберут потому как по любви замуж выйти хотят. А я уже тоды Любу любил. Как околдованный ею бредил, вот те честно слово. Да не по тому, что она красива, а потому что… настоящая. Они ж сестрой – что хотели то и творили, и никакие бабы «правильные» им были не указ. Я как-то в поле работал, да увидел Любаню – верхом на коне. Галопом без седла скакала. Вот тогда меня словно обухом и пришибло. Да только я всё подойти не решался – видел, как они отсылають даже самых завидных женихов, а я что? Я ж просто Емельян – сын мельника. Ну, и смотрел я на неё издали, не смея подойти. Однак, часто я, чтоб от суеты хутора, уходил отдохнуть на опушку возле леса, да играл на гуслях. Никто о том не ведал. И вот как-то раз, сижу я – играю, да так забрынчался, что не заметил, что на опушке окромя меня еще человек один есть. А уж когда заметил – так и замер испуганным кролём – напротив меня стояла Любка и слушала, как я играю. Потом видать смекнула, что не ожидал я слушателя тут увидеть – она улыбнулась и защебетала: «Ты прости, Емель, что подслушала. Я не хотела. Шла просто с леса да услышала музыку. Одним глазком глянуть хотела, да уйти, а не смогла – заслушалась. А сыграй ещё что-нибудь, а?». Я и сыграл. Мы с тех пор часто на той опушке встречаться стали. Сначала Люба просто слушала как я играю, затем некоторые песни петь начала, а потом и вовсе мы после музыки сидели болтали. Вот так и сблизились. Я после трёх сороковников посватался и – о счастье – Любочка согласилась. Мы с ней свадьбу сыграли – дед её вместо отца благословил. Потом с родительской помощью хатку небольшую отстроили и вот, уже лет девять, почитай, живём – душа в душу. А вот Глашке так никто и не приглянулся – она с дедом жила. Да вот только Осипыч три лета тому помер. Глаша тогда вообще сказала, что в девках ходить будет, потому как харчевню деда – никому не отдаст. То ли слова её сильные были, то ли дед покойный уходить не захотел, да только завёлся рядом с корчмой – Дворовый. Ещё и несговорчивый такой – одну Глашку уважает да слушается. Ну, насколько нечисть вообще слушаться могёт. Ты коль на постой туда наведаться решишь – в оба гляди. Дворовый, он конечно, обычно у себя в уголке за дровами сидит. Из-под навеса днём лишний раз носа не кажет, но ежели по вечеру пойдёшь, так он напугать до седины могёт, аль Глашей прикинуться, да на шею тебе повеситься. Он как-то раз Андрийке горшок на бошку уронил, потому как этот остолбень до того бахвалился, мол что ему – какая-то нечисть – никого он не страшится. Вот и огрёб олух, чуть пришибленным не остался. Благо, Агафья – знахарка наша туташния – отварами его поила, да выхаживала, чтоб худо не стало. Но, коль он на тебя осерчаеть, это ещё пол беды. Бывает так, что Дворовый с Кикиморой домашней – жёнкой своей повздорит. Ух, что тоды начинается – кто куды бегить, чтоб под горячу руку не попасть. У прошлый раз они так поцапалися, так поцапалися – кошмар! Сначала Глашке забор посносили в нескольких местах, опосля в сарае такую сумятицу учудили, что не зайти было. Потом Кикимора ещё и студенец засыпать стала. А всё потому, что надумала себе, будто через колодец этот, к Дворовому нашему, мавки шастають. Вот и решила – ход им закрыть. Нам то без колодца в целом можно, да мороки много будет – каждый раз за водой к Ботвинке бежати. Да и шутовки в озере лютоваться могут, коль часто воду у них таскать будем. В общем, пришлось нам полынь жечь, чтоб Кикимору успокоить. Верно говорят – нет никого страшнее обиженной бабы. Даже нечистый, и тот – свою утихомирить не смог. Правда, они с Дворовым потом всё же помирилися. Уж как – не спрашивай, сам не ведаю. Ещё и забор Глашке починили, да колодец почистили – водица теперь аки лёд прозрачная. Но ты всё одно, аккуратнее будь, коль на ихний двор пойдёшь. Задобрить Дворового попробуй чем-нибудь. Ну, иль можешь меня подождати – вместе пойдём. Сегодня ж неделя – все у корчму пойдуть, чтоб у себя гостей не принимать. Так что, подождёшь?