What the Pawn Shop Gave Me

      Джисон почти сбивает Сынмина с ног, когда видит его несколько дней спустя. Джисон отказался от всех предложений уборки и решил вылить краску на кровь, заявив, что это была случайность, и бессистемно накрыть весь этот ремонтный позор ковриками. Сынмин приходит со списком вещей, некоторые из которых имеют названия, о которых Джисон никогда раньше не слышал.       Он ожидал, что Сынмин появится раньше, может быть, даже на следующий день, но нет. Джисон возился со своим магазином и квартирой почти целую неделю, прежде чем вернулся Сынмин. И единственная причина, по которой он узнал, что тот придет, было то, что воскресенье — день крови. И конечно же, его телефон радостно зазвонил на рассвете, когда Сынмин попросил его провести подсчет пакетов с человеческой кровью. Просто обычное воскресное утро.       — Дай мне свой номер.       Сынмин размахивает руками, чтобы не упасть, споткнувшись на складке ковра. Джисон тянет его прямо и следует за ним, пока он совершает покупки, послушно следуя списку.       — Это немного дальше.       Сынмин больше сосредоточен на том, чтобы жаловаться на перестановку Джисона, чем на нём самом — что совершенно оскорбительно, учитывая, что Джисон не спал, кажется, сто дней.       — Я дал тебе свой, но ты так и не написал, — говорит он, надув губы.       Сынмин забавляется тем, что с притворным непониманием уточняет:       — А должен был?       Джисон нервно смотрит на пустой магазин. — Ну, мои вопросы, знаешь… О том…       — О гействе? — ехидничает Сынмин, как самодовольный мудак, которым он и является.       — Нет! Ну… — Джисон спотыкается о ноги, когда Сынмин полностью обращает на него внимание — его губы растягиваются в саркастичной ухмылке. — Черт, может быть. Нет, ты прекрасно знаешь, о чём я говорю.       Сынмин складывает руки, и большая сумка вновь соскальзывает с его плеча, но он раз за разом поднимает её обратно.       — Ты не знаешь о геях? Ты что, переехал, чтобы найти себя? — Сынмин активно жестикулирует, и его длинные бледные пальцы слишком сильно привлекают внимание Джисона. Он должен смотреть на них совершенно обычным способом. — Обычно для этого люди переезжают в Сеул, а не уезжают из него.       Джисон вручает Сынмину очередной пункт из его списка, будучи не в восторге от обвинений.       — Я отлично адаптирован к своему гейству, Сынмин! На самом деле, большинство людей говорят, что я очень неплохо в нём разбираюсь. — Кнопки кассового аппарата громко стучат под его пальцами, пока он рассчитывает парня.       Сынмин приподнимает бровь, считая свои деньги.       — Надеюсь, ты относишься к своим партнёрам лучше, чем к этой старой штуке.       — Не притворяйся, будто ты не зеленеешь от мысли о том, что мог бы быть на её месте, Сынмин, — раздается голос Минхо.       Джисон лишь немного подпрыгивает, и ему действительно не нравится тот факт, что он начинает привыкать к снующим вокруг его дома приведениям. Лицо Сынмина вспыхивает, и он быстро собирает свои вещи в очаровательной панике.       — Подожди — зеленеть от болезни или… — лицо самого Джисона начинает краснеть.       Минхо проходит сквозь полку с отвращением.       — Иногда мне хочется, чтобы моя душа просто перешла в загробную жизнь.       — Может быть, если бы ты не пил так много крови Чана при жизни, ты был бы достаточно человечен, чтобы Святой Петр впустил тебя. — ворчит Сынмин. Взгляд Минхо леденеет.       — О, иди нахуй, — говорит он, и хоть это выглядит достаточно холодно и жёстко, в его глазах нет гнева, и его поза не показывает какой-либо защиты. — Надеюсь, тебя тоже покромсают и раскидают по округе.       — О нет, — вмешивается Джисон, — Ни за что. В моей гостиной никогда не будет двух скелетов-конструкторов. Точно нет. — Джисон скрещивает руки на груди. — Сынмин, если ты умрешь, ты будешь гнить в земле, как нормальный человек. Целиком.       — Эй! — Минхо возмущенно ноет, но все его игнорируют.       Минхо продолжает тыкать и подначивать их, явно надеясь услышать что-нибудь интересное, но ничего не происходит. Хотя Джисон не должен лгать — он не совсем против флирта с Сынмином. Может быть, это какая-то разновидность Стокгольмского синдрома, но легкое присутствие Сынмина и его широкая улыбка — это луч ослепительного света в беспорядке жизни Джисона, и он очень хотел бы увидеть её вблизи. Он думает, что, возможно, ему также захочется её попробовать, но эта мысль слишком велика, чтобы думать её прямо сейчас, поэтому он заставляет свой мозг сосредоточиться на совершенно безопасных вещах.       Например на том, как каштановые волосы Сынмина блестят в свете лампы. Как он закусывает губу, когда концентрируется на подсчете сдачи — убеждаясь, что Джисон выдал всё правильно. Джисон не может заставить себя обидеться. Как медовый голос Сынмина просит Джисона помочь ему закрепить холодильник на багажнике велосипеда. Как хорошо выглядит его задница, когда он встает с сиденья, чтобы крутить педали…       Отмотай назад, Джисон. Отмотай назад. ***       Несмотря на всё это, появление Сынмина немного расслабило Джисона. Парень склонен к подобному. Мысли о сверхъестественных существах и городе, залитом кровью и наполненном убийствами, мало тяготят его в этот день.       Это не значит, что ему не о чем думать, потому что он думает. Он задается вопросом, насколько большая часть фэнтезийных выдумок уходит корнями в реальность — являются ли «Сумерки» честным проблеском истины или это грубое и вопиющее искажение? Джисон не помнит, чтобы Эдвард когда-либо получал кол в сердце, но он не может быть в этом уверен, потому что его знания канона «Сумерек» уже не так хороши, как были десять лет назад.       У Джисона всю жизнь есть знания о вампирах и сверхъестественном, спрятанные в расщелинах его мозга из-за его многочисленных увлечений фильмами ужасов и дрянными видеоиграми. Не может быть, чтобы в них не было хоть какой-то крупицы правды, намеренно или нет. Но так же он подозревает, что многое из этого настолько вопиюще не соответствует действительности, что это либо смешно, либо просто оскорбительно. Это то, о чем он, вероятно, должен спросить Сынмина.       Он уверен, что Чан милый и добрый, а ещё заботливый, и все эти прочие вещи, которые, кажется, думают его друзья, но единственное реальное взаимодействие, которое произошло у Джисона с вампиром, было попыткой последнего разорвать ему горло на куски.       Кстати, о его шее — она заживает куда быстрее, чем он ожидал. Вероятно, там происходит какая-то вампирская магия вуду, но поскольку у него нет номера Сынмина, он не может спросить. Может, если он поговорит со скелетом, появится Минхо? Хотя, если он не появился, когда Джисон танцевал с ним голышом на кухне, то сомнительно, что у Джисона есть какие-то способности призыва, когда дело доходит до призрака.       При этом у призрака есть способность появляться в самые раздражающие и неудобные моменты. Он знает, что Минхо живет в доме — где бы он ни находился, поэтому можно с уверенностью предположить, что он время от времени следует за другими по городу, скрываясь, чтобы сохранить свою энергию.       А ведьмы? В памяти всплывает очаровательное красивое лицо Феликса. Он задается вопросом, обладает ли другая ведьма — Чонин, если он правильно помнит имя — таким же эффектом, или это просто Феликс такой красивый. Не то чтобы он привлекал Джисона или что-то в этом роде, но в этом мальчике есть что-то притягательное. Это напоминает ему о странном затуманивании разума, жертвой которого он стал в том самом грязном переулке. Фейри — Хёнджин, не так ли? Джисон прижимает руки к глазам в стрессе от всей новой информации.       Джисон ненадолго задумывается о Чанбине, прежде чем решить, что у него определенно нет ни умственных способностей, ни эмоциональной готовности думать обо всех этих зомби — подождите, блядь, — зомби — это оскорбительный термин или нет?       Джисон вытаскивает свой телефон и записывает вопросы в приложение для заметок, которое значительно растет с вопросами, которые нужно задать Сынмину, и становится все менее и менее понятными по мере их возникновения.       Почему Феликс не может сделать Минхо нежитью, как Чанбина?       Ведьма больше похожа на кристаллы и природу или на котлы и зелья или как в Гарри Поттере???       Какие еще сверхъестественные вещи реальны??? (БИГФУТ?!!!)       мнение о сумерках?       ЗОМБИ?       Он думает о растущем списке вопросов об этом новом, прекрасном, ёбаном мире, в который его втянули, пока он шарит по магазину в полусонном состоянии. Он почти уверен, что продал какому-то старику шиповниковое масло за полцены от указанной на ценнике суммы, но на самом деле его это ничуть не волнует.       У него обычный набор клиентов, некоторые просматривают какие-то странные черные свечи, что утром были доставлены к чёрному ходу, и обычное декоративное тематическое барахло — ничего такого, что было бы достаточно шокирующим, чтобы отвлечь Джисона от размышлений.       Так продолжается до тех пор, пока дверной колокольчик не звенит слишком яростно, а дверь распахивается с достаточной силой, чтобы ветерок достал аж до кассы, за которой Джисон увлечённо занят какой-то глупой игрой на своём телефоне.       Приветствие застревает у него в горле.       Шаги незнакомца тяжелые. Огромные, топающие ботинки маршируют к нему так, что это может ощущаться только как неприятность, даже если на лице мужчины растянута улыбка, оно всё равно кажется угрожающим — что-то в его глазах заставляет Джисона чувствовать беспокойный дискомфорт в желудке.       Джисон беспомощно стоит, когда мужчина подходит к кассе. Он даже не делает вид, что осматривает магазин, прежде чем с самого порога рвануть к Джисону. Он высокомерно опирается на локоть, склоняясь и смотря сверху вниз. Тем временем какая-то невидимая сила выпрямляет спину Джисона металлическим шестом. Ему удается выдавить слабую улыбку, хотя он чувствует, как фальшиво она смотрится, поэтому он снова позволяет ей исчезнуть.       Мужчина скалится, осматривая Джисона сверху вниз.       — Так ты новенький, да?       — Да, сэр, — Вежливо отвечает Джисон, однако тон ни в малейшей степени не совпадает с его словами.       — Знаешь, в маленьком городке считается хорошим тоном представиться тем, кто имеет власть. Невежливо не здороваться. Некоторых ужасно отталкивает, когда приезжие, — он посмотрел на Джисона, — откровенно грубы по отношению к другим.       — Я из Сеула, я не знал о здешних обычаях въезда. Мои извинения, если чем-то обидел. — Джисон натянуто улыбается. Ему на самом деле не жаль, ни в малейшей степени, потому что… серьёзно? Это двадцать первый век, а не какая-то маленькая деревушка эпохи Чосона, откуда никто не уходит и никто не приходит. Мужчина оценивающе смотрит на него, затем запрокидывает голову и смеется. В привычной тишине магазина этот звук слишком гулкий и громкий. Это продолжается слишком долго. Джисон не может оторвать глаз от вен, вздувшихся на виске мужчины.       — Я полагаю, мы можем дать городскому парню пропуск, — его голос снова становится низким и серьёзным с такой головокружительной скоростью, что Джисон задается вопросом, не выдумал ли он весь этот смех. — Кажется, у моей жены сложилось впечатление, что ты хороший и честный ребенок, который понимает важность соблюдения традиций.       Острые глаза и улыбка, которая совсем не касается глаз, говорят Джисону о личности его жены больше, чем слова.       — На самом деле, — Мужчина водит обломанным ногтем вверх и вниз по щербинкам на прилавке. — На прошлой неделе она нашла здесь настоящую жемчужину. Единственная в своем роде, ты знаешь — я уверен, что ты понимаешь, о чём я. Она была здесь постоянным покупателем на протяжении десятилетий и ни разу не видела на прилавках столь ценного товара, несмотря на спрос на такие вещи. Твоя тётя всегда утверждала, что придерживается принципа беспристрастности… Его лицо искажается от отвращения. — Но это никогда работает, не так ли, Джисон? Не существует такой вещи, как настоящая беспристрастность, потому что в какой-то момент… кто-то сделает шаг, чтобы схватить тебя за руку, утащить на своё пастбище и заполнить мозг извращёнными и больными идеями. — Мышцы Джисона сжимаются под хваткой мужчины. Его рука обхватывает весь его бицепс, и все же он не может пошевелиться — не может оторвать глаз от острого взгляда.       — Моя жена очень верит, что ты пойдёшь по правильному пути. Путь отстаивания безопасности и достоинства города и его жителей. Что ты думаешь об этом? — Хватка напрягается. Джисон понимает, что не может выдавить ни слова — его рот словно пересыхает под острым угрожающим взглядом.       — Я… я… — жалобно начинает Джисон. — Я пытаюсь это сделать, да.       Мужчина отпускает Джисона только для того, чтобы положить обе руки на столешницу, кончики пальцев становятся белыми от давления и силы, приложенных к действию, когда мужчина наклоняется вперед. — Видишь ли, я тоже так думал, Джисон. Я решил нанести визит этим утром перед церковью, и я уверен, что ты можешь себе представить моё удивление, когда я вижу, как в предрассветные часы к вашей задней двери сбрасывают странный и подозрительный груз из фургона без опознавательных знаков. Ни счетов-фактур, ни протоколов, ни даже сопроводительных бумаг… Подобное кажется подозрительным, не так ли? — Улыбка скользит по его лицу и задерживается там, острая и угрожающая.       — Я могу показать вам весь товар, который был доставлен сегодня утром, я уже всё выставил на обозрение. — Джисон знает, что его глаза огромные и испуганные. Он ничего не мог с собой поделать — каждый миллиметр в теле Джисона ревел, предупреждая об опасности.       Мужчина даже не удосужился оглянуться через плечо на кивок головы Джисона, показывающий место, куда расставил полученные с утра товары. Он немного отступает от пространства Джисона, но не настолько, чтобы тот смог перевести дух.       — Я уверен, что нам не придется беспокоиться о том, что ты станешь фанатиком, верно, Джисон? — Джисон тяжело сглатывает и качает головой. — В таком случае… не могли бы вы рассказать мне, что мальчишка Ким привязал к задней части своего велосипеда, когда должен был быть в церкви? Должно быть, это было ужасно важно, учитывая, как быстро двигалась шлюха этого клыкастого ублюдка.       — Не называй его так. — Джисон не понимает, как слова сорвались с его губ. Он не планировал это делать, но у него нет фильтра между мозгом и языком, если дело доходит до защиты Сынмина, и он сделал бы это снова, независимо от того, насколько холоден взгляд мужчины. Он скрывает отвращение за фальшивой улыбкой, но Джисон не доставляет мужчине удовольствия ответить на неё.       — Ах, ты прав. Может быть, я слишком резок с мальчиком, он ведь жертва. — Мужчина вздыхает и расслабляется, и что-то вроде жалости окрашивает его лицо, делая его ещё более уродливым. Его глаза лениво скользят по полкам над кассой, хотя Джисон может сказать, что на самом деле он не смотрит ни на один из товаров.       — Что вы имеете ввиду? — Джисон задаёт тот вопрос, который мужчина ждёт от него услышать.       Джисону хочется блевать от фальшивого беспокойства в его голосе.       — Но клыкастый, должно быть, хорошо его выдрессировал… Заставил его солгать нам, сказать, что этот урод был его другом. Я даже не могу представить, какие мучения… Какую боль пережил этот ребёнок. Знаешь, такие вещи ведь ужасно влияют на психику. Неудивительно, что он так легко стал игрушкой и для остальных членов группы… Бог знает, какие мерзости они с ним вытворяют.       — Я не уверен, что вы имеете в виду. — Бросает Джисон сквозь стиснутые зубы.       Он даже не может заставить себя изобразить вежливость. Обвинения прозвучали так внезапно, так легко, что Джисон понял, что это отрепетированный сценарий, слишком лёгкий и плавный, чтобы быть придуманным специально для него.       Мужчина ухмыляется.       — О, я уверен, что это так. И это печальная реальность для этих ужасных уродов, которые запятнали наше общество. Вот почему ты должен быть правильным, верно, Джисон?       Джисон чувствует, как его лицо кривится в желании зарычать — он борется с этим изо всех сил, но уверен, что его мимика искажается от отвращения, когда он говорит тихо — сейчас нет ни дрожи, ни прежней нервозности. Всё, что он может видеть — красная пелена перед глазами.       — Я хочу, чтобы вы ушли.       Мужчина цокает и пренебрежительно пожимает плечами, словно говоря «как скажешь, малыш», но размашистый звонкий шлепок по кассовой стойке, когда он поднимается, чтобы уйти, сам по себе является тяжёлым посланием. Мужчина осматривает магазин с блеском в глазах, прежде чем открыть дверь, попрощаться и исчезнуть из поля зрения Джисона.       Джисон запирается, переключая неоновую вывеску на «Закрыто» и баррикадируется в своей спальне, в панике ожидая, когда Сынмин вернется, чтобы отдать холодильник, и молясь, чтобы Сынмин вернулся целым и невредимым. ***       Дом клана совершенно не такой, как представлял себе Джисон. В его мыслях был какой-нибудь готический особняк на вершине холма, или жуткий коттедж, покрытый паутиной, или подозрительная хижина в лесу, может быть, даже какая-нибудь пещера. Ни одно из этих подозрений не подтвердилось. На самом деле, дом выглядит даже более скромным, чем магазин, в котором живёт сам Джисон.       Он расположен немного в стороне от накатанной дорожки, и велосипед Сынмина совершал расчетливые виражи вокруг выступающих корней деревьев, которые выросли с тех пор, как был уложен тротуар. Природа требовала своей доли на земле и пробивала корни сквозь искусственное покрытие своими растениями. Коричневый и зелёный.       Сынмин свернул на дорогу, которая, как предполагает Джисон, ведёт в никуда. Крошечная тропа, которая выглядит не более чем пешеходной дорожкой, весь долгий путь по которой окружен кустами и огромными старыми деревьями. Джисон крепко держится за Сынмина всю дорогу, сжимая того за рёбра, отчего Сынмин тихо кряхтит всякий раз, когда колесо велосипеда натыкается на что-то, что подкидывает Джисона и заставляет вцепляться в Кима крепче.       Вопреки мнению Джисона, они проезжают дома по проторенной дорожке. Сынмин звонит в колокольчик каждый раз, когда проносится мимо очередной калитки или покрытых мхом ворот. Зелень такая густая и живая, что у Джисона не всегда получается рассмотреть через неё дома.       Среди джунглей он видел вполне ухоженные сады: ряды тюльпанов и роз и весь антураж флоры, которую Джисон не знает; оранжерея в ботаническом стиле с огромными стеклянными панелями и красивыми декоративными украшениями на крыше.       Другой дом, огороженный белым частоколом, покрытым тёмным плющом, и невзрачный кирпичный коттеджик с дымящей трубой и качелями, привязанными к высокому дубу в палисаднике.       Сынмин звонит в колокольчик, чтобы сообщить жителям, что это всего-навсего он, так как он единственный человек, который бывает в этих местах, и некоторые местные жители могут чувствовать его запах, нервничая или враждебно относясь к присутствию нежелательных людей. Нежелательных и опасных. Их опасения, по-видимому, были справедливыми. Звонок также предупреждает их о том, что Сынмин возвращается домой, что позволяет ему выполнить какие-нибудь поручения, которые могут потребоваться. Иногда он собирает мелкие заказы в магазине Джисона, иногда покупает целые туши животных у мясника, чтобы удовлетворить оборотня в доме с очаровательно раскрашенной розовой дверью.       Если бы Джисон не был так напуган сумасшедшей скоростью гонки Сынмина на скрипучем старом велосипеде, он, возможно, действительно мог бы насладиться этим путешествием. Мир, казалось, замедлился вдоль узкой дороги, заключенной в капсулу матушки-природы. Дальше по дороге они минуют ряд заброшенных зданий, что растения забрали в своё владение.       Это не было жутко, как обычно бывает с заброшенными зданиями — оно выглядит… любимым. Несмотря на присутствие возрождающейся природы, здесь есть жизнь: чаши с пресной водой пользуются популярностью у каких-то пугливых птиц; в садах колосятся дикие полевые цветы; оконные стекла аккуратно сняты, позволяя ветвям деревьев беспрепятственно прорастать внутрь.       Здесь природа является полноправной хозяйкой, а местные жители существуют с ней бок о бок.       Это мог бы быть оживленный район города, возможно, район, который когда-то населяли сверхъестественные существа, пока не началась охота. Пока те не были вынуждены скрываться или бежать. Теперь безлюдные, ветхие дома доживают свой век, превосходя по численности слабое количество заселенных пространств с их дымящими трубами и распахнутыми окнами и звенящими где-то на ветру колокольчиками.       Сынмин подъезжает к одному из домов, достает из кармана ключ и ведёт Джисона внутрь, прислоняя велосипед к небольшой стойке у крыльца. Бесцеремонно Джисон оказывается на территории сверхъестественного клана, ворота заперты за ним — слишком высокие, чтобы перелезть через них, и слишком новые, чтобы суметь сломать.       Дом… совершенно стандартный. Двухэтажный, с крыльцом по периметру, с небольшим садом, сбоку от дома пристройка для инструментов, а на заднем плане, на приличном расстоянии, хлипкий старый сарай.       Он выглядит именно так, как можно было бы ожидать от фермерского дома. Немного старый и потрёпанный временем, но в нём видно заботливую руку хозяев. Окна выкрашены свежей белой краской, раздвижная дверь яркого (хотя и слегка обветренного) синего цвета, входная дверь выкрашена в тот же оттенок. Даже окна выглядят новыми — кажется, в них даже установлен двойной стеклопакет.       Осторожный плющ облизывает стену дома, окрашивая значительную часть крыши в зеленый цвет. Местами заметно, что тот тщательно подстрижен и подвязан в некоторых местах, обходя окна и провода. Даже газон, который надвое делит пересекающую его подъездную дорожку, выглядит ухоженным. Воображение рисует образ Чана, косящего его глубокой ночью.       Он подозревает, что после травмы, полученной от всей этой истории с мертвыми вампирами, его инстинкты выживания разгорелись до предела, потому что даже с восхитительной картиной ночного ухода за газоном в его мозгу его сердце продолжает бешено колотиться. Ключ насмешливо свисает из заднего кармана Сынмина. Музыка ветра вдалеке очень похожа на зловещий скрипучий смех.       Посмотрите на глупого мальчика. Маленький Гензель вошел прямо в дом ведьмы. В любой момент его могут съесть!       Даже маленькие рисунки овощей маркером, торчащие из сада на палочках от эскимо, не облегчают дискомфорт в желудке. Чувство страха, которое он испытывает сейчас, даже хуже, чем тот страх, который он испытал при разговоре с мужчиной в магазине. Тем самым мужчиной, при одном лишь упоминании которого лицо Сынмина побледнело.       Сынмин вернулся в магазин во второй половине дня, чтобы вернуть холодильник. Джисон несколько раз задыхался, поспешно пытаясь рассказать обо всём. Он даже сделал себе заметки на телефоне, чтобы не забыть никаких деталей. Впрочем, ему это было не нужно. Как только он перешел к той части, где упоминалось имя Сынмина, другому мальчику больше не нужно было ничего слышать. Он начал судорожно закрывать ставни на окнах (с каких это пор в магазине вообще появились ставни? Это было бы полезно знать до того, как Феликс и Чанбин выломали его дверь), усадил Джисона на багажник велосипеда, велел ему держаться крепче, и затащил бедного парня в место, которое он назвал безопасным.       Безопасность кажется чем угодно, только не словом, которым можно описать это место прямо сейчас.       Как будто есть что-то злое в самой почве, на которой стоит Джисон. Словно сами вибрации земли говорят ему уйти, исчезнуть, свалить, унести свою задницу куда подальше.       Сынмин замечает его панику и, кажется, быстро понимает, что происходит, начиная извиняться.       — Прости-прости, сейчас это закончится. Чонин и Феликс защитили собственность от людей. Страх удерживает их на расстоянии. Здесь ты в безопасности, чувство — это всего лишь из-за защиты дома.       Заверения Сынмина мало помогают облегчить дискомфорт в животе, но он верит ему, и, несмотря на то, все его нервы прошибает током, когда Сынмин ведет его вверх по крыльцу к порогу дома, он послушно поднимается за ним.       Интерьер такой, как и ожидал Джисон. Старое дерево, сборная солянка самых разнообразных стилей мебели и декора, собранных за многие десятилетиями — среди них и хрусталь, и статуэтки, и всевозможные пузырьки и бутылки с жидкостями и чёрт знает чем, и камни. По мере того как его паника нарастает, почти парализуя его движения от беспокойства, он всё же успевает отметить, что в этом доме хлама больше, чем в его ломбарде.       Сынмин проводит его по коридору, мимо лестницы, и Джисон зажмуривает глаза, когда они проходят на кухню— увиденного перед ним достаточно, чтобы он потерял сознание.       Сынмин подхватывает Хана, когда его ноги подкашиваются, и усаживает за стол, не прекращая ругаться на Чанбина.       — Ешь свою еду в сарае, Чанбин, сколько раз тебе говорить? — Голос Сынмина пронизан язвительностью, хотя его руки осторожны, пока он удерживает Джисона.       Чанбин облизывается и вытирает кровь со рта, размазывая всё по лицу.       — Чан ест в чёртовой гостиной, а меня загоняют в сарай, как собаку? — Чанбин заворачивает оставшийся кусок сырого мяса в бумажный сверток, в котором оно было доставлено, размазывая кровь по внешней стороне бумаги. Кровь заливает его лицо, шею, одежду — это выглядит так, словно случилась бойня над кухонной раковиной. Окровавленные отпечатки ладоней по краю белого фарфора.       — Чан вампир, они едят чисто. Ни одна капля крови не пропадёт — зато ты можешь неделю кормить его тем, что выжимаешь из своей рубашки! — Сынмин дёргает того за испорченную белую футболку.       Чанбин закатывает глаза и принимает попытку убраться, снимая висящую на кране тряпку и начиная вытирать кровь.       — Откуда мне было знать, что ты собираешься привести в гости этого слабонервного? — Чанбин кивает в сторону Джисона. Джисон слабо машет в ответ. — Когда ты сказал, что собираешься сегодня захватить еду на вынос, я думал явно не о таком, но это определенно приятная неожиданность… — Чанбин делает шаг вперед, пока его глаза мрачно блестят.       На этот раз тревога Джисона заставляет его мышцы заработать, и он вздрагивает и вскакивает со стула, удерживаемый парой сильных рук, заставляющих его вернуться на свое место.       — Он под влиянием защиты, — объясняет Сынмин.       Всего пара слов заставляет Чанбина шокированно отодвинуться от Джисона.       — О чёрт, прости. — Он искренне извиняется. — Чонин на работе, но я думаю, что Феликс сейчас с Чаном, я пойду приведу его.       Сынмин останавливает его у двери.       — Чонин на работе?       На лице Чанбина ясно видно замешательство.       — Да? Воскресенье же, он всегда берёт смены в кинотеатре по выходным после обеда. В чём дело? Что случилось? — Тон Чанбина меняется, когда на лице Сынмина проступает серьёзное беспокойство. Чанбин приближается к нему, снова повторяя: — Сынмин. Что случилось? Зачем ты привел сюда Джисона?       Сынмин отталкивает Чанбина назад, стараясь не запачкать одежду кровью.       — Пожалуйста, позвони Чонину и скажи ему, чтобы он попытался вернуться как можно скорее, не вызывая подозрений.       — Но… — Чанбин сглатывает. — Но из всех здесь он самый неподозрительный. Никто даже не видел его рядом с кем-либо из нас, он даже работает с сыном шерифа, а все знают, как быстро они вынюхивают нелюдей. — С раздражением цедит Чанбин, и Сынмин выуживает свой телефон из кармана, чуть ли не бросая его в липкие красные руки Чанбина.       — Позвони ему сейчас же. Скажи, чтобы немедленно возвращался домой. Чрезвычайная ситуация, болезнь, пожар дома, да хоть кошка рожает — пусть придумает что угодно. Ему нужно вернуться сейчас же. Я всё объясню, когда все соберутся. Теперь, пожалуйста, сходи за Феликсом, пока Джисон не начал сползать по стене.       Чанбин смотрит на Джисона, бесконтрольно трясущегося на своем месте. Он затрудняется сказать, чего именно так сильно боится — это просто подсознательный ужас. Ему требуются все силы только для того, чтобы не забиться в угол. Сынмин становится перед ним на колени, а тяжелые шаги Чанбина эхом разносятся по коридору, поднимаясь вверх по лестнице. Джисон чувствует вибрацию тяжелых шагов над головой в своих венах; стук в дверь звенит в его черепе; низкий рокот Чанбина и глубокий бас Феликса сотрясают воздух вокруг него.       — Феликс будет через мгновение, клянусь. Ты хочешь, чтобы я остался здесь с тобой, или я могу пока убрать срач за Чанбином? — Сынмин смотрит на потёки крови и ошмётки кусков сырого мяса вокруг раковины. — Как обычно.       Джисон делает глубокий вдох. Он и раньше сталкивался с тревогой — желудок сводило без причины, мышцы напрягались просто посреди ночи без какой-либо угрозы. Он умеет терпеть панические атаки. К тому же, на этот раз у его страха есть причина, которую Феликс скоро устранит. Джисон качает головой.       — Я в порядке.       Легкие, как перышко, шаги Феликса слишком поздно предупреждают Джисона о его присутствии, когда мальчик вытаскивает стул из-за стола, чтобы сесть рядом с ним. Он работает быстро и без слов, даже не здороваясь с Джисоном и не отвечая на вопрос Сынмина о самочувствии Чана.       Вместо этого он сосредотачивается на Джисоне, проверяя его глаза, пульс, а затем делает что-то странное, когда закрывает глаза Джисона и кладёт руки ему на виски. Джисон позволяет Феликсу делать с ним что угодно. Тот ловкими пальцами вытаскивает маленький пузырек с черными чернилами из кучи барахла, что он до этого вывалил на кухонный стол. Изысканной и старой на вид кистью он макает чернила, вытирая излишки о край банки, затем закатывает рукав Джисона — только для того, чтобы его остановил Сынмин.       — Эта краска смоется?       — Нет.       Сынмин вытирает руки чистой тряпкой и стягивает куртку Джисона с плеч.       — Тогда нам нужно сделать это где-нибудь вне поля зрения. Джисон, — он поворачивается к Хану, — Феликс может нарисовать символы на твоей спине? Чтобы никто не мог их увидеть. Это безопаснее. — Джисон кивает и дрожащими руками снимает одежду. Он поворачивается на сиденье и обнимает спинку стула, когда Феликс начинает рисовать на его спине.       — Эти чернила могут немного жечь, пока впитываются. Человеческая кожа слишком непривычна к таким чарам, поэтому между ними происходит конфликт, — профессионально объясняет Феликс, рисуя на его коже какие-то символы. Конечно же, чернила оставляют неудобную, тянущую боль там, где соприкасаются с кожей. Джисон мычит, когда Феликс проводит по позвоночнику. Сынмин складывает одежду и кладет её на стол. Затем убирает на стул. Затем снова складывает, расправляя невидимые складочки. Сынмин, кажется, просто отвлекает себя от открывшегося перед собой вида. В любой другой момент Джисон не упустил бы возможности поддеть его за избегание вида полуголого Джисона, но он чувствует, что это связано не столько с его богоподобным телосложением, сколько с резкими выдохами сквозь зубы и гримасами боли на лице. Более того, тревога за того самого Чонина явно грызёт парня.       Джисон подозревает, что это не изменится, пока тот не вернется домой целым и невредимым — ситуация схожа с тем, как Джисон нервно ждал возвращения Сынмина этим утром.       В конце концов, стеклянная баночка со стуком опускается на стол.        — Будет больно. — Предупреждает Феликс.       Так оно и есть. Ногти Джисона впиваются в стул, снимая краску и обнажая дерево песочного цвета под ней. На лице Сынмина, не способного ничем помочь, появляется не менее страдающее выражение.       В конце концов рука Феликса пропадает со спины, и на голову ему с осторожностью натягивают незнакомую футболку.       — Это из вещей Чана — объясняет Феликс. — Она будет достаточно свободной, чтобы не раздражать кожу. Теперь тебе лучше? — Феликс перемещается, чтобы посмотреть в лицо Джисона, обеспокоенный тем, что, возможно, его заклинания не сработали, но облегчение на лице Джисона сообщает ему об обратном. Феликс задвигает стул и начинает промывать кисть под кухонным краном.       — Прости, — вдруг задыхается Феликс, — я даже не поздоровался! Боже мой, я совсем растерял свои манеры, живя в этом чёртовом доме. Ты здесь, чтобы задать больше вопросов? У Минни не было времени разболтать все маленькие грязные секретики нашего клана? — Феликс ухмыляется, но улыбка исчезает, когда Сынмин и Джисон обмениваюся беспокойными взглядами. — Что? О нет, Сынмин, что случилось? — Его голос падает до низкого тона, когда он становится серьезным.       «Это совершенно не соответствует его лицу», — думает Джисон.       Сынмин складывает куртку Джисона в четвёртый раз.       — Как Чан? Он спустится к обеду?       Феликс сжал ворсинки кисточки, по пальцам потекла чёрная краска, пачкающая фарфор раковины.       — Я не думаю, что он голоден после своего девственного пира, — Феликс ухмыляется Джисону.       Эта фраза заставляет его поморщиться.       — Не называй меня так… Я знаю, ты имеешь в виду кровную девственность, но это всё ещё смущающе…       Феликс только смеется и снова поворачивается к Сынмину, чьи плечи уже куда более расслаблены.       — Хочешь, чтобы он присоединился к нам за ужином?       — Да. Как и все остальные.       — Даже Чанбин? — спрашивает Феликс, вновь становясь озабоченным, хоть и пытается шутить.       Сынмин смотрит на свои ногти, под которыми легко различима засохшая кровь.       — Да. Но он либо будет есть готовое мясо, либо пусть голодает.       Феликс понимающе морщится, затем бурчит что-то о приготовленном кролике, снова возвращаясь к чистке кисти. Джисон делает вдох, просто чтобы почувствовать, как воздух заполняет его лёгкие. Из-за адренална ноги кажутся ватными, и, честно говоря, он чувствует себя немного измотанным после всего этого дня. Снова.       Ломбард был плохим решением. Это то, что говорит ему его мозг. Его жизнь в опасности, он это чувствует. Но при всём этом что-то нашёптывает ему, что это было отличным решением. Та его часть, которой все еще семнадцать, импульсивная и глупая, та часть, которую похоронили под собой взрослые вещи — ипотечные кредиты, счета за коммунальные услуги, пенсионные накопления и медицинское страхование, ремонт паркета и проверка счётчиков.       Больше не нужно спускаться по ступенькам на скейтборде, чтобы выяснить собственные пределы, потому что теперь он должен сам оплачивать лечение и штрафы. Больше не нужно покупать понравившиеся бесполезные кроссовки из ограниченной серии — теперь у него есть продукты, которые нужно оплатить. Больше не нужно играть до утра в компьютер — теперь он встаёт в шесть утра, чтобы пойти на свою скучную офисную работу.       Так что, когда появляется возможность превратить свою жизнь в запутанную игру в мафию с элементами мистики — почему бы и нет?       То, что сверхъестественные существа реальны, по крайней мере, является интересным развитием событий, тем более что они на самом деле не плохие парни. Хотя у Джисона все ещё сохраняется пульсирующая боль в шее, когда он поворачивает голову слишком сильно влево.       И среди всего это сумасшествия, среди зомби, поедающего сырое мясо над кухонной раковиной, ведьмой, рисующей заклинания на его спине, фейри с его адской гончей, вампиром, который пережил настоящий кошмар и вернулся, и ведьмой, что работает неполный рабочий день в кинотеатре, продавая билеты похотливым подросткам, где-то во всём этом сумасшествии находится Сынмин.       Совершенно человечный.       Курьер сверхъестественной доставки.       Чанбин входит в комнату, открывает холодильник и о чём-то оживленно переговаривается с Феликсом. Кажется, о здоровье их лидера. Минхо пролетает сквозь потолок, вызывающе размахивая рукой перед лицом Феликса, чтобы отвлечь его от промывания кисточек.       Феликс и Чанбин начинают хлестать друг друга мокрыми грязными полотенцами, кружась вокруг Сынмина, чьё присутствие им, видимо, совершенно не мешает.       Сынмин цыкает и начинает рыться в шкафчиках и на полках.       Через три минуты под скулёж Чанбина, держащегося за свою багрово-красную руку, дымящаяся чашка кофе ставится перед Джисоном, и Сынмин усаживается на стул напротив, с другой кружкой в руках.       Совершенно нормальная чашка кофе — Джисон хочет расплакаться.       — Ты клал сюда сахар? — спрашивает Джисон, обжигая язык об горечь.       — Нет.       — Ты можешь его положить?       Сынмин поворачивается к Чанбину, всё ещё ноющего о жестоком обращении со стороны Феликса со смертоносным вафельным полотенцем.       — Чанбин, скажи мне кое-что: я похож на дворецкого? Слугу?       — Ты слишком груб, чтобы быть кем-то подобным, — отвечает Чанбин.       Сынмин стреляет в Джисона взглядом типа «я же говорил». Добродушный Феликс передает Джисону сахарницу.       — Чонин едет домой. Однако он не слишком рад остаться без зарплаты.       Сынмин проводит рукой по волосам.       — Я тоже не в восторге от этого. У меня нет ни работы, ни поставок с той самой ночи из-за этого маскарада.       — Все в порядке. Мы с Чонином можем поголодать пару недель, если потребуется. Мы так долго хорошо питались, что это не слишком повлияет на наши силы. — Феликс замечает удивление и беспокойство на лице Джисона, предполагающего, что он сам мог бы выйти из двухнедельного голодания разве что мёртвым. — Ведьмам не нужно есть так часто, как тебе. Хотя это делает нас сильнее, если мы это делаем. Сильная ведьма может месяц обходиться без еды.       — Нам нужно, чтобы у вас с Чонином было как можно больше энергии. — Хмурится Сынмин. — Я объясню, когда все соберутся. Это клановое обсуждение.       Этого заявления достаточно, чтобы немедленно вызвать волнение на лицах Феликса и Чанбина.       — Нам хватит на двойной заказ пакетов с кровью? — спрашивает Феликс, как будто ему не хочется этого делать.       Сынмин обеспокоенно смотрит на него, но встает и открывает банку с самой верхней полки в одном из шкафов. Там он заглядывает в неё и недовольно отступает назад, даже не тратя время на то, чтобы пересчитать купюры.       — Зачем ему двойная порция?       Сынмин повторяет вопрос, когда Феликс молчит.       Чанбин сжимает руку Феликса и что-то шепчет ему на ухо. Джисон отворачивается, чувствуя, что вторгается туда, где не должен быть.       — Он выздоравливает медленнее, чем мы ожидали, — шепчет Феликс, глядя в потолок на случай, если Минхо опустит голову, чтобы подслушать, хотя у Джисона есть подозрение, что он всё равно всё слышит.       — Но ему же становится лучше? — Сынмин давит, и в его глазах заметна паника. Джисон выглядит почти так же. — Он может взять с меня больше. Он пьёт из меня только раз в неделю, хотя я спокойно могу отдавать кровь трижды без ущерба здоровью.       — Ты же знаешь, что его гордость не позволит это сделать.       Чанбин фыркает на слова Феликса — вся эта ситуация, очевидно, давняя причина споров в клане.       — Он чуть не умер, и его беспокоит старая политика? — Костяшки пальцев Сынмина белеют, когда он сжимает чашку. Феликс наклоняется и дотрагивается до его руки, чтобы напомнить ему ослабить, прежде чем он сломает ручку. — Я всегда говорю Чану, что мне не сложно отдать кровь, когда нужно, потому что он мой друг. Вот только этот идиот продолжает упираться.       — Вампирская политика сложна, когда дело доходит до людей, поверь мне. — раздается голос сверху. Четыре головы синхронно поднимаются вверх, чтобы увидеть Минхо, свисающего с потолка. — Я сказал ему, что Джисон здесь. Он хочет его видеть.       Глоток кофе внезапно превратился в цемент, стекая по горлу так, будто это не жидкость, а ложка песка. Лидер хочет его видеть. Это не должно так нервировать, учитывая, что они уже знакомы — этот парень залил кровью кровать Джисона, изнасиловал его шею клыками, а затем чуть не потерял сознание во время разговора. Но это было во владениях Джисона. Но чёрт подери, сейчас всё не так — это место было защищено от людей!       Джисон — незваный гость среди них, и он чувствует себя таковым ещё сильнее, когда все обеспокоенные взгляды устремляются на него.       — Одного? — спрашивает Феликс, переводя взгляд от Минхо к Джисону и обратно. Минхо кивает.       Джисон смотрит на остальных в поисках утешения, молча отодвигая от себя свой кофе и следуя за Минхо из кухни. Ему совершенно не хочется этого делать, не с этими взглядами в спину, дающих чувствовать себя чёртовым камикадзе.       Он торопливо шагает, чтобы догнать призрака, который скользит по полу, не проверяя, следует ли за ним Джисон. Лестница крутая, и Джисон тяжело дышит. Минхо смотрит на него с любопытством.       Коридор почти такой же, как и остальная часть дома: завален украшениями, барахлом и старыми часами, со старыми дверьми с тяжелыми чёрными дверными ручками. На другой стороне лестницы щербатый потемневший паркет резко обрывается, становясь куда более чистым и гладким. Стены также выглядят по другому, с яркой краской и относительно новым ремонтом.       — Это недавно сделали. Когда к нам присоединились Хёнджин и Чонин, мы все вдруг поняли, что нам не хватает спальных мест. Кроме того, единственный на весь дом санузел мог привести к кровопролитию. — Минхо объясняет, когда замечает, как Джисон с любопытством замирает у места, где старый паркет переходит в новый.       — Почему полы не заменили полностью?       — Чан уверен, что это закаляет характер. — Минхо закатывает глаза, хотя в этом есть изрядная нежность. — Комната Чана расположена на старой половине, а жаль, потому что в новых комнатах красивая лепнина. Особенно у Чонина.       Джисон смотрит на дверь, на которую указывает Минхо, — в самом конце зала. Имеет смысл, что у лидера есть комната в самом конце, по аналогии с тем, как король ест во главе стола. В его животе снова сворачивается тревога.       — Почему у тебя такое лицо? Он не кусается. — говорит Минхо с саркастичной улыбкой. Джисон морщится и прикрывает заживающую рану на шее. Призрак кладет руку ему на плечо — точнее, просто останавливает её в паре миллиметров от него. По спине ползут мурашки. — Он хандрил всю неделю, потому что у него не было возможности извиниться или поблагодарить тебя должным образом. Ещё он чувствует себя плохо оттого, что считает, что должен был сам все объяснить, а не скидывать это на Сынмина. — объясняет Минхо. Он драматично вздыхает, как будто вся эта ситуация причиняет ему боль. — Все это беспокойство из-за тебя — я сказал ему, что ты в норме, а он мне не поверил.       Джисон чувствует, как его уши горят под взглядом Минхо, поэтому он возится с биркой на футболке, чтобы чем-то занять тревожные пальцы. — Он извинился…       — А сразу после этого чуть не потерял сознание. Вампирская политика — это та ещё головная боль, ради всего святого, я больше не могу выносить это. Если бы я уже не был мёртв, то я бы себя убил.       Джисон считает Минхо немного драматичным, но кто он такой, чтобы спорить? Он не может просто сказать: «На самом деле, я бы не хотел. Спасибо, что впустил меня в свой дом, о милостивый лорд-вампир, но я не хочу с тобой разговаривать.»       У него нет реальной причины для страха, он знает, что Сынмин не подвергнет его опасности, что открытый честный Феликс и язвительно-правдивые Чанбин и Минхо не заведут его в сети опасности.       Он видел умирающего вампира, и видел, как тот воскрес, но все же его шея пульсирует. Его плечи болят там, где вампир прижимал его к земле. Запах крови до сих пор преследует его магазин, его квартиру, его кожу. На короткое время в его голове мелькают бешеные хищные глаза, и он знает, что если сейчас не заставит себя войти, то, скорее всего, убежит, поджав хвост.       Так он и делает.       И зрелище, которое его встречает, настолько абсурдно-обыденное, что заставляет его нервно засмеяться. Чан лохматый, в огромном черном худи, с забытой маской для сна на лбу, сидит на кровати с макбуком на коленях, а в бледных руках сжимает большую кружку с чем-то горячим и дымящимся.       Мужчина вздрагивает и вытаскивает свои аирподсы — о Господи, он действительно пользуется аирподсами.       Джисон пытается успокоиться, он действительно пытается, но всё это настолько контрастирует с древним гробом и свечами, которые он ожидал увидеть, что ему приходится пройти слишком много стадий принятия за эти секунды, прежде, чем он, наконец, принимает реальность.       Чан и сам неловко смеется, не совсем понимая, в чём дело, и закрывает ноутбук.       — Эээ… Еще раз привет, Джисон! — Он улыбается, на его лице ясно видно замешательство.       — Привет! Извини, я просто не ожидал…       Чан ждет, пока он продолжит, хотя издает звук понимания, когда Джисон жестом обводит комнату.       — А, ты, наверное, ожидал что-то другое, верно? Извини, что разочаровываю. Мы намного скучнее, чем нас изображают. Ожидания не всегда оправдываюся.       — Даже гроб? — Джисон подавляет свой смешок.       Чан стонет.       — Никто в здравом уме не станет спать в гробу. Зачем вампирам это делать? Мы любим комфорт так же, как и все остальные.       Джисон кивает.       Чан кивает в ответ.       Джисон перекатывается с пятки на пальцы, осматривая интерьер.       Чан хмыкает, тоже зачем-то оглядываясь.       Воздух застыл в ожидании неловкого и неудобного разговора, который ни один из них не хочет начинать. Наконец, прямо перед тем, как Джисон собирается начать задавать глупые вопросы о «Сумерках», Чан прерывает повисшую тишину, улыбаясь яркой, хоть и слабой улыбкой.       — Ладно! Так как это была насыщенная событиями неделя для нас всех, и я думаю, что из всех именно ты тот, у кого больше всего вопросов, наименьшее количество контекста и минимум поддержки, чтобы справиться со всем. Это неуклюжий и долгий разговор, и я хочу побыстрее с ним распрощаться. Так что, Джисон, — Чан наклоняется вперед, — у тебя есть вопросы, которые ты хочешь задать?       Джисон долго думает.        — У меня есть один вопрос, — решает он. — Какого хера? — серьезно говорит он. Чан смеется, но Джисон держится. Он смело шагает вперёд. — Что за хрень?       Чан успокаивающе вскидывает руки, щуря глаза от смеха, но Джисон продолжает.       — Я спокойно собираюсь спать, как вдруг в мой магазин врываются двое почти-незнакомцев с умирающим вампиром, затем призрак звонит мне на телефон и говорит, чтобы я отдал свою кровь — и я это делаю. Я соглашаюсь?! Чёрт возьми, до сих пор не верю в это. А потом я позволяю вампиру вцепиться мне в шею и просыпаюсь с толпой чёрт знает кого в моей спальне?! И один из этих незнакомцев хочет меня съесть. О, кстати, я Хан Джисон, приятно познакомиться. — Джисон протягивает Чану руку, но тот слишком сильно смеётся, чтобы взять её, поэтому Джисон пожимает его руку сам. — Кстати, у вас прекрасный дом. Мне нравится то, что вы сделали с этим местом, особенно часть с колдовством, которая почти заставила меня отбросить коньки от страха.       — Ладно, ладно, да, — успокаивается Чан, снова заливаясь смехом каждый раз, когда смотрит на широко раскрытые глаза Джисона. — Хорошо, прежде всего, я хочу извиниться за это. За всё это. Феликс и Чанбин должны были придумать что-то получше, чем врываться вот так, и мы будем работать, чтобы оплатить счет за ремонт. Были сотни способов, как лучше подойти к ситуации… даже если они волновались. И они не должны были ставить тебя в такое положение, особенно Минхо. Он не имел права заставлять тебя отдать мне свою девственность.       — Тебе обязательно формулировать это так… — Джисон чувствует, что его лицо краснеет, но Чан только машет рукой в знак отказа.       — Предложить себя в качестве донора крови — огромный шаг для человека. Это требует большого доверия, сильной связи и взаимопонимания. В настоящее время большинство доноров и вампиров заключают контракты.       — У Сынмина есть? — спрашивает Джисон.       Чан делает паузу, явно не ожидая этого вопроса.       — Ну… Сынмин немного другой. Он не донор как таковой. Он член нашего клана — позволяет его человеческий статус или нет, но это так и есть. Но даже тогда я не особо люблю питаться от него без контракта — это серая зона клановой политики, в которой немного сложно ориентироваться. Это также довольно спорно с моральной точки зрения…       Джисон легко воспринимает информацию.       — Люди не могут быть частью кланов?       — Это не так просто, как компания друзей — кланы обычно состоят только из одного сверхъестественного вида, наш клан — необычный и немного… нетрадиционный для некоторых, прямое преступление против природы для других, даже внутри сверхъестественного сообщества. Вампиры образуют кланы со взаимным укусом. Ведьмы пользуются уникальными клановыми татуировками, заговоренными чернилами. Фейри обычно не образуют кланов, но некоторые могут обмениваться прядями волос в знак любви и доверия. Поэтому нам пришлось импровизировать.       Чан полностью поднимается с кровати. Джисон сознательно делает шаг вперед, на тот случай, если мужчина всё ещё слаб, чтобы поймать его, если тот упадёт. Он натягивает рубашку до груди, показывая татуировку. Круг, окруженный замысловатыми накладками и штрихами, с символами на каком-то иностранном и явно древнем языком, обвивающими кольцо. В центре заметны шрамы.       — Было больше, посередине. — объясняет Чан. Он предлагает Джисону подойти и прикоснуться к шраму. Он глубокий и зарубцевавшийся, грубый, что заставляет Джисона передёрнуться. — Лидер моего старого клана вампиров укусил меня здесь, чтобы принять в клан, тогда я был совсем птенцом. Затем после сверхъестественной чистки те, кто выжил, бежали. Я единственный, кто вернулся. Я долгое время жил один в этом доме, пытаясь понять, что мне делать со своей жизнью теперь, когда клан распался. А потом я встретил Минхо, — сердце Джисона сводит от внезапной мягкости, отразившейся на лице старшего, — и многим это не понравилось.       — Я слышал эту историю, — мягко говорит Джисон.       — Конечно, ты это слышал, это не секрет, — Он улыбается, улыбка не доходит до его глаз, но, кажется, не сильно тяготит его, — Ну… слухи распространяются быстро. Член моего старого клана узнал, что я влюбился в человека, и встретился со мной. Он сказал, что я позор для клана и не имею права носить укус нашего покойного лидера клана, поэтому он разодрал его, делая неразличимым.       — Мне жаль. — Сглатывает Джисон, не зная, что ещё можно сказать.       — Все в порядке. Я ненавидел шрамы — это знак изгнания из клана, потому что это слишком постыдно. Человеку не понять. Затем, когда к нам присоединился Феликс, и начались разговоры о создании клана, мы вчетвером оказались под одной крышей: Минхо, Сынмин, Феликс и я. Феликс увидел мой шрам, а затем нарисовал и вытатуировал вокруг него символ нашего клана, как у ведьм. Потом он проделал то же самое с собой, и заставил меня укусить. — Чан нежно погладил шрам от укуса. — У всех детей есть мой укус и символ клана. Я не настаиваю на укусе… и даже не упоминаю… но они все настаивают.       Джисон осмотрел татуировку по-новому. Чернила означали что-то великое — что-то семейное по своей природе. Товарищеские отношения отпечатаны в самих чернилах — неизменный знак семьи. Что-то внутри Джисона болит.       — Ты хочешь сказать, что у Сынмина есть татуировка? — Внезапно прошибает осознанием. И его глупый, чертовски глупый мозг хватается за эту идею. Но сейчас совсем не время для этого беспорядка из образов.       Чан опускает рубашку, когда Джисон отступает. Джисон осторожно присаживается на край кровати.       — Да. Обычно знаки клана должны быть видны, например, на шее или руке, но, учитывая предубеждения в этом городе, мы скрываем их.       Джисон кивает. Во рту внезапно очень пересохло.       — Хотя… — Чан медленно кладет руку на нетронутую сторону шеи Джисона. Руки Чана холодные, только лишь в одном месте заметна теплота от кружки, которую он держал до этого, и мурашки пробегают по шее Джисона. Другой рукой Чан отворачивает его голову, чтобы увидеть масштаб повреждений. Джисон чувствует укол гнетущей вины, когда лицо Чана становится несчастным. Джисон должен был прикрыть рану, нельзя было приходить сюда, демонстрируя полученные от спасения жизни Чана раны.       — Джисон, я… — хрипло говорит Чан спустя долгую минуту молчания. — Мне очень жаль, я не думал, что все так плохо. Я думал, что обращался с тобой осторожнее…       Джисон хочет сказать ему, что все в порядке, это всего лишь шрам, оно того стоило, но слова не идут на язык. Невозможно произнести подобное, не дав словам казаться слишком наигранными, поэтому вместо этого он просто смеётся.       — Теперь я всегда буду носить с собой дурацкую соломинку на случай чрезвычайной ситуации. — Вероятно, что-то всё же читается в его глазах, потому что плечи Чана расслабляются, он благодарно улыбается ему и сердечно хлопает по плечу, от чего Джисон падает на матрас.       — Чёрт, извини. Иногда я забываю о собственной силе. — Он помогает Джисону вернуться в исходное положение, и оба обращают внимание на раздавшийся снизу шум.       Входная дверь открывается, после чего раздаётся топот шагов навстречу вошедшему и хор взбудораженных голосов. Какофония криков продолжаются, а потом из двери выглядывает голова Минхо. — Простите, что прерываю вас, голубки, — Джисон выпрямляется, и Чан прикрывает лицо руками. — Но Чонин уже дома, и он принес ужин. Если вы чего-то хотите, то придется поторопиться. Чанбин уже нацелился на жареного цыпленка.       Чан ворчит и сбрасывает с себя одеяла, вставая на слегка дрожащие ноги и потягиваясь. Минхо вплывает, чтобы встать рядом с ним, вытянув руки, чтобы поддержать его, несмотря на свою бестелесность.       — Попроси ребят оставить достаточно для нас с Джисоном, хорошо? Мы спустимся через минуту. Чан задыхается, когда его спина издает громкий хруст при попытке потянуться. Минхо язвительно комментирует, что Чан — старик, и исчезает из поля зрения.       Джисон услужливо приносит Чану шлёпанцы и кофту. Прежде чем они выходят, Чан отрывает Джисона от мыслей о жареной курице.       — Тебе здесь рады в любое время, Джисон. Я уверен, что Сынмин привёл тебя сюда по уважительной причине, учитывая, что сам Сынмин не был тут несколько дней из соображений безопасности. Я уверен, он объяснит, что происходит, но какой бы ни была причина, ты спас мне жизнь. Тебе здесь всегда рады, и ты находишься под нашей постоянной защитой, понимаешь? — Слова сказаны легкомысленно, но Джисон вздрагивает от смысла, который они несут. Мурашки поднимаются по позвоночнику. Он молча кивает и помогает скрипящему суставами вампиру спуститься по лестнице. ***       Столовая представляет из себя настоящий ураган из тел, которого Джисон, единственный ребёнок, никогда раньше не знал. Они едва избегают столкновения друг с другом, когда незнакомое лицо вытаскивает контейнеры с едой из, как ему кажется, бездонного рюкзака.       Контейнеры конвейером передаются к обеденному столу — огромному и грубому деревянному предмету мебели. Джисон может ощутить почтенный возраст дерева, просто взглянув на него.       — Вау, — Чан таращит глаза на всю эту еду, садясь во главе стола. — Как ты всё это домой донёс?       — Я сказал, что у нас чрезвычайная ситуация, и этот ребёнок остановился, чтобы купить еду на вынос, — жалуется Чанбин. Кажется, он единственный, кто не пялится на еду с голодом в глазах.       — Чрезвычайная ситуация требует пропитания, хён, — чирикает новый персонаж. Джисон удерживает равновесие, только опираясь на угол огромного стола, когда парень пихает руку в свой рюкзак по самое плечо и вытаскивает еще один контейнер. — Я заколдовал свой рюкзак. — он протягивает тот Чану, и вампир начинает его распаковывать, обнюхивая содержимое и передавая по очереди членам группы.       — Ты не должен показывать эти трюки на публике — ты это знаешь. — ругается Чан.       — Ты сделал что? — Голос Сынмина тихий — Джисон сомневается, что этот парень сможет закричать, даже если попытается, но его голос громом разносится по комнате, перекрывая царящий галдёж. — Ты не должен был делать это публично, особенно после того, что произошло. Серьезно, Чонин, у тебя вообще нет чувства самосохранения? Это опасно!       — Не то чтобы я встал и объявил во весь голос, что делаю это! Вокруг никого не было. — защищается Чонин.       — Мы сказали, что это чрезвычайная ситуация и что ты не в безопасности — и тебе хватает мозгов публично колдовать?! — Оборачивается Чанбин.       Чонин смотрит на глаза, стреляющие в его сторону, как будто он не привык, чтобы его ругали таким образом. Он не совсем уверен, что с собой делать, пока другое тело не встаёт позади него и не кладёт руки ему на плечи. — Это была небольшая оплошность, но никакого вреда и никакого нарушения, — говорит парень.       — Никаких нарушений, о которых мы знаем, — поправляет Сынмин. — Мы находимся под гораздо более пристальным наблюдением, чем вы думаете — это серьезная ситуация, и вовсе не повод для рискованных поступков.       Чонин похож на младшего ребёнка. Он явно не привык, чтобы его ругали, и по-совиному оглядывается в поисках помощи. Он бормочет извинения и застёгивает рюкзак. Тот, кто стоит за его спиной — красивый и до боли знакомый — подводит его к сиденью и с воркующим звуком щиплет его за щёки, отчего тут же получает по рукам.       Остальные смотрят на Сынмина несколько настороженно. Джисон не сказал бы, что хмурый взгляд выглядит особенно по-домашнему на его лице — похоже, лицевые мышцы Сынмина не совсем привыкли сводить его брови вместе, а уголки рта держать опущенными. Кажется, напряжение в плечах Сынмина стало шоком для остальных. Феликс делает шаг в сторону от Сынмина, когда тот молча проходит мимо.       Все занимают свои места, а Джисон все еще стоит там, как статуя. Суета и наплыв активности, если бы он пытался занять стул, больше всего сделали бы это похожим на попытку нырнуть с головой в мошпит, не говоря уже о том, что все, казалось, точно знали, где сидеть, а последнее, чего хочет Джисон, — это случайно занять чье-то место за столом и получить за это порчу.       В конце стола есть свободное место. Словно читая его мысли, Чанбин отталкивает стул и машет Джисону. Выражение глаз Чанбина совершенно нормальное, и Джисон на сто процентов уверен, что у зомби просто случился насморк и он определённо не чует восхитительную плоть Джисона. К счастью, вместо того, чтобы схватить Джисона и вонзить зубы в здоровую сторону его шеи, Чанбин наклоняется над ним и сваливает курицу с тарелки Чана себе.       — Эй, эй, эй — прекрати, — говорит Чан по-английски с преувеличенно хмурым выражением лица, с сильным акцентом, окрашивающим его слова, хотя он не делает никаких движений, чтобы не дать еде покинуть пределы его тарелки. Весь стол представляет собой шквал движений, руки, казалось бы, отделившиеся от тел, несутся по столу, чтобы заявить о своих правах на еду. Каждый раз, когда Джисон моргает, очередная тарелка перемещается, какая-то чашка наполняется водой, контейнеры с рисом переплывают по воздуху из одного конца в другой. Пара куриных бедрышек зловеще парит в воздухе пару мгновений, прежде чем легко скользнуть на тарелку Чонина.       — Должно быть, это действительно особый случай, если Чанбин ест за столом, — говорит Чонин. Чанбин с силой откусывает здоровый кусок украденной курицы. Его лицо немного морщится, как будто вкус не совсем хорош.       — Из-за тебя возникает ощущение, что я собака, — жалуется Чанбин.       — Хён! — Голос Чонина наигранно-укоряющий. — Я бы никогда не сравнил тебя с собакой. Собаки милые! А ты урод. — Чонин уворачивается от брошенных в его сторону палочек для еды с отработанной легкостью, его лицо озаряется улыбкой.       — Ты никогда не называешь Кками милой… — жалобу Хёнджина прерывает Минхо.       — Хёнджин, эта дворняга буквально из глубин ада.       Хёнджин дуется в ответ.       — Ты говоришь так только потому, что твои кошки сбежали…       Минхо замирает.       Температура в комнате значительно падает, когда Минхо медленно поворачивает голову к Чану с ужасающе приторной улыбкой на лице.       — Чан, милый? — За столом становится тише, хотя он и видит, как Феликс сдерживает улыбку. Чан мычит в ответ, уделяя излишне много внимания своей еде. — Ты сказал детям, что мои кошки сбежали? — Стул Чанбина издает невнятные звуки, когда он отодвигается прочь от леденящей душу ярости Минхо.       — Я подумал… может, так будет лучше? — Чан плохо оправдывается под ледяным взглядом Минхо. Его лицо совершенно нейтрально, он даже немного улыбается, но что-то в глазах призрака заставляет Джисона захотеть залезть под стол и обнять колени. — Чанбин только что воскрес — он ничего не мог с собой поделать.       Чанбин выглядит невероятно виноватым, в то время как Хёнджин давится рисом, а Сынмин вопит:       — Ты съел кошек Минхо?! — Его глаза широко раскрыты, и Джисон не может не оценить, насколько красив тёплый оттенок его глаз.       Но да, вернемся к съеденным кошкам.       — У него развились побочные симптомы несколько позже, чем мы ожидали. Нам немного повезло, что это были коты, а не Сынмин, — говорит Феликс, хотя и извиняюще улыбается Минхо за свои слова. Минхо только фыркает.       — Но это был Сынмин — это был Сынмин много раз! — возражает Сынмин, закатывая рукав и демонстрируя многочисленные зажившие отблески рубцовой ткани.       — Он тебя всего лишь покусал, — отмахивается Чонин, — ты драматизируешь.       — Я посмотрю, как будешь драматизировать ты, просыпаясь посреди ночи от того, что твою руку жуёт Чанбин.       Чонин кладет палочки на тарелку и делает вид, что собирается уйти из-за стола.       — Образ Чанбина в моей кровати ночью вообще испортил мне аппетит. — Он смеётся, когда Чанбин возмущенно кричит.       Стул Джисона, к счастью, бесшумно отодвигается от Чанбина — просто на всякий случай. Он уверен, что Чанбин не собирается развернуться и вонзить зубы в его плоть — но никогда нельзя быть слишком уверенным, когда дело доходит до каннибализма. Холодная, вампирская рука на его плече заставляет его подпрыгнуть от удивления и нет, он точно не издаёт совершенно не мужественный писк, такого не было.       — Я думаю, что мы пугаем нашего гостя всеми этими разговорами о поедании кошек.       Внезапно все взгляды устремлены на Джисона. Слишком много глаз смотрят на него. Инстинкты Джисона «бей или беги» взлетают до небес, и он использует каждую клеточку своего существа, чтобы удержаться от того, чтобы не оттолкнуть стул от стола и не сбежать.       Он чувствует, как Сынмин ободряюще касается его ногой, и Джисон не может не думать о том, насколько на самом деле помогло это крошечное утешение, не съёживаясь от стыда при этой мысли.       — Эм… привет, — машет он.       — Ты Джисон? — Хёнджин задыхается, отвешивая Чанбину по затылку. — Ты говоришь о поедании кошек на глазах у человека! Ты же знаешь, какие они чувствительные!       — Я думаю, что за последнюю неделю я видел более неприятные вещи, чем Чанбин, поедающий кошек… — говорит Джисон. Он отводит взгляд от груди Чана, и вместо этого останавливается на еде на своей тарелке.       Когда, черт возьми, перед ним вообще появилась тарелка?       — Подожди… — Хёнджин отталкивает лицо Чанбина со своего пути, и наклоняется, чтобы изучить Джисона. Когда он смотрит на Хёнджина, в мире больше ничего не существует. Его глаза мерцают золотом, его губы — идеальный изгиб, его кожа, кажется, светится золотистым теплом. Джисон может только сидеть и благодарить богов за то, что они позволили ему занять то же место, что и этот человек — как это замечательное, удивительное существо. Джисон недостоин быть здесь, существовать в своем неуклюжем уродстве, но красивый парень наклоняется, его глаза мерцают ещё больше…       — Ой! Моя собака чуть не съела тебя! — Парень громко смеётся и хлопает в ладоши, откидываясь на своё место. — Я помню! Ты был так напуган — я едва узнал тебя, потому что тогда твои глаза были размером с блюдца.       Джисон вырывается из этого. Что это был за гипноз? Джисон сухо кивает, не в силах заставить свой язык работать должным образом.       Сынмин вздыхает со своего места, глядя на это.       — Хёнджин, ты только что отругал Чанбина за то, что он говорит о вещах вокруг людей… — Он замолкает, ожидая, пока Хёнджин соберет кусочки головоломки воедино.       Джисон замечает что-то странное. Хотя взгляды Хёнджина и Сынмина направлены друг на друга, они не смотрят в глаза. Сынмин, кажется, пристально пялится на что-то очень близкое к глазам Хёнджина — Джисон наклоняется, чтобы лучше рассмотреть. Маленькая веснушка, наверное. А взгляд Хёнджина прикован к губам Сынмина — что вполне понятно.       Внезапно Хёнджин издает звук и закрывает глаза, поворачиваясь в сторону Джисона и агрессивно кланяясь.       — Прости, я не должен был так смотреть тебе в глаза… — Хёнджин нечаянно кланяется лбом в висок Чанбина, и они оба дергаются и падают со своих мест.       Джисон умоляюще смотрит на Сынмина за помощью. Сынмин — чудесная смысловая структура в этой комнате абсурда — вздыхает разочарованно, но не удивлённо и помогает Джисону, пока парочка всё ещё катается по полу, издавая слишком много болезненных стонов.       — Хёнджин — фейри. Он не особенно хорош — именно поэтому он сидит здесь, а не танцует где-то на каком-нибудь поле — так что тебе не нужно слишком беспокоиться о том, что он путает твой разум. Однако если ты будешь слишком долго смотреть ему в глаза, то влюбишься и начнёшь слепо следовать всему, что говорит Хёнджин. Обычно это безвредно, но Хёнджин, как я уже сказал, идиот, так что неизвестно, сколько времени пройдёт, прежде чем он сообразит, что что-то не так, и сможет вытащить тебя из этого.       — Сынмин говорит по опыту, — Феликс многозначительно толкает Сынмина локтем, заставляя того закатить глаза.       — Пожалуйста, не напоминай мне, — он морщит нос. Джисон не может не улыбнуться тому лицу, которое он делает. Хёнджин выпрямляется на стуле, и его шапка съехала на бок. Никто не сообщает ему об этом.       — Ты всё время пытался меня поцеловать… — Хёнджин визжит, когда спринг-ролл попадает ему между глаз.       — Минхо, пожалуйста, перестань швыряться едой… — Чан протирает глаза, но за его руками Джисон видит улыбку, которую отчаянно пытается скрыть. — Джисон, прости. Хотел бы я сказать, что обычно мы более адекватны, но это было бы ложью. Из всех ты не встречал только Чонина, верно?       Чонин машет Джисону, и Джисон машет ему в ответ.       — Сынмин не перестает жаловаться на твою перестановку, мне кажется, я тебя уже знаю, — Драматично тянет Чонин.       — О… — Джисон знал, что перестановка расстроила некоторых, но он действительно не думал, что это зашло так далеко. Может быть, в изначальном порядке было какое-то значение — стоит ли ему менять его обратно? Он не очень уверен, как всё было раньше, но если Сынмин вспомнит, возможно, он сможет помочь…       — Я не особо жалуюсь, — возражает Сынмин.       Затем Чонин имитирует Сынмина слишком высоким гнусавым тоном. Этого достаточно, чтобы рассмешить Джисона. Он прикрывает рот рукой и пытается скрыть смех, но его трясущиеся плечи выдают его, за что он получает нечитаемый взгляд Сынмина.       — Если бы ты увидел этот кошмар, ты бы понял… — Сынмин ковыряется в еде.       Чонин качает головой.       — Ну-ну. Я бы просто почувствовал, где что находится, — он вертит пальцами перед Сынмином, — потому что у меня есть магия! — Он улыбается сути своей фразы. Боже… в его доме все чертовски милые и/или чертовски горячие? Выигрывают ли все сверхъестественные существа золотой билет в генетической лотерее или что-то в этом роде, потому что это совершенно несправедливо. Подождите, нет, тогда как это объясняет Сынмина?       Тем не менее, Джисон чувствует себя каким-то чумазым оборванцем в своих спортивных штанах и толстовке с растрёпанными манжетами.       Разговор продолжает течь в том же духе. Джисон не вносит особого вклада, хотя время от времени что-то вставляет, когда Сынмин оживляется в разговоре. Он близок только с ним, поэтому вполне естественно, что Джисон следует за тем, как потерянный щенок, среди всех этих быстро сменяющихся тем.       Джисон всю свою жизнь считал, что ест быстрее большинства людей — с этой его беличьей привычкой набивать щёки, как карманы, позволяющей одним махом опустошить половину своей тарелки, но скорость, с которой исчезает еда на этом столе, пугающе высока. Едва Джисон проглотил свой самгёпсаль, как видит Чонина и Хёнджина, дерущихся за последнюю куриную ножку. Феликс быстро улаживает конфликт, не глядя опуская ножку из своей порции на тарелку Чонина и поворачиваясь к Сынмину.       — Можешь ли ты рассказать нам, о чём идет речь? У нас… редко бывают гости. Не буду врать — я думаю о худшем.       — Если я вынужден был прийти домой с работы пораньше и потерять зарплату за полсмены, то лучше бы дело было действительно в худшем. Иначе ты сам будешь улаживать дела с просроченными платежами за электричество, — Чонин машет палочками в сторону Сынмина.       Сынмин ставит свою посуду и отодвигает тарелку, освобождая место для предстоящего объяснения. Непонятным образом Джисон чувствует, что это его вина. В конце концов, он был вестником плохих новостей. Может быть, если бы он был более осторожным, может быть, если бы он сделал что-то по-другому, не было бы такой сложной ситуации. Честно говоря, Джисон не совсем уверен, в чем именно заключается дилемма, но Сынмин определённо испытывает некоторое психологическое напряжение из-за пересказа истории Джисона. Джисон нервно тычет в свою еду, жирные пятна остаются на его тарелке, когда он толкает курицу, и у него скручивает желудок.       — Нас раскрыли, — всё же сообщает Сынмин.       — Эм, да. Вот дерьмо, — говорит Чанбин, смотря на Чана.       Чан, однако, опирается на локти, переплетая пальцы. Он выглядит как лидер, как деловой человек, сфокусированный на разговоре. Он посылает Чанбину предупреждающий взгляд за то, что тот перебивает. Джисон видел вампира слабым и близким к смерти, а также в его наиболее уязвимом виде— но теперь его аура, бесспорно, лидерская.       — Очевидно, что в этой истории есть нечто большее. Давайте не будем перебивать Сынмина, так как это явно важно. Я не поднимал тему по поводу того шума, что вы устроили той ночью, но не думайте, что я забыл об этом. И я должен надеяться, что отсутствие у вас здравого смысла в отношении безопасности и нас, и Джисона было единичной ситуацией.       Чанбин откидывается назад, склоняя голову в извинении.       Феликс тоже выглядит пристыженным, его лицо краснеет, хотя он кусает губу — явно сдерживая какой-то аргумент защиты, который, как представляется Джисону, звучит примерно как — «Ты умирал!!!!!», — что кажется вполне разумным доводом, но Джисону тоже не хотелось бы спорить с Чаном в этот момент.       — Если бы не поспешность Чанбина и Феликса, ты был бы уже мёртв, — резко напоминает ему Сынмин. Все за столом словно перестают дышать от его тона. Это убеждает Джисона в том, что Сынмин чувствует себя в достаточной безопасности, чтобы открыто не соглашаться с лидером их клана, не опасаясь, что он будет опустошен. Джисон знает, что Чан этого не сделает, но он вроде как их босс, верно? Даже если вы дружите со своим боссом, вы всегда прекрасно понимаете, что они могут уволить вас в мгновение ока.       — Кроме того, не та ночь выдала нас. Это был я. — Если стол и молчал раньше, то это была тишина, предназначенная только для пустых залов школьного коридора ночью, кладбища или гнетущей тишины после подозрительного шума, когда ты один дома.       — Что значит, это был ты? — Тишину нарушает Чан, его лицо расплывается от беспокойства, как будто он не уверен, что слышит.       — Кто-то видел, как я уходил от Джисона с доставкой сегодня утром… — Сынмин продолжает давать им сокращенную версию, хотя она неполная. Атмосфера комнаты переходит в нечто тяжелое, напряжение становится густым и душным. Они обмениваются испуганными и обеспокоенными взглядами. Под столом Хёнджин крепко сжимает руку Чанбина, нервно бегая глазами. — Я не уверен, что у него есть какая-либо другая информация, подтверждающая его подозрения, но семена подозрений уже упали на благодатную почву. — Речь Сынмина прямолинейна, даже если его стресс написан на его лице. Чонин, который, кажется, не любит прикосновений, позволяет Феликсу себя обнять.       Тишина настолько густая, что Джисон начинает слышать звон в ухе. Чанбин издает лёгкую хрипотцу при каждом вдохе, вероятно, это побочный эффект того, что он мёртв. Стол поскрипывает при каждом движении сидящих вокруг него тел.       Стекло разбивается о стену.       Минхо, который до сих пор молчал, так же молча встаёт и уходит, и дверь за ним хлопает сама по себе. Джисон чуть не упал со своего места от внезапного шума, если бы не устойчивая рука Чана, молниеносно метнувшаяся и схватившая его за плечо.       Сынмин тут же обеспокоенно подрывается за ним, но Чан останавливает его, мягко усаживая обратно на стул.       — Он сейчас ничего не будет слушать. Дай ему немного остыть. Он просто обеспокоен тем, что…       — Он беспокоится, что я закончу так же, как и он, — выдавливает Сынмин. Остальные за столом переводят взгляды куда-то в сторону, на собственные руки, на забытые блюда, на бороздки старого стола. Стол издаёт громкий треск. Чан удивленно поднимает взгляд на раскрошенную древесину в том месте, где он сжимал в пальцах столешницу. Немного покраснев, Чан сдвигает свою тарелку, чтобы скрыть повреждения.       — Значит, Сынмина раскрыли? — Голос Хёнджина хриплый и ломкий, отчего Джисону становится неуютно.       Чан трет затылок, внезапно выглядя намного старше. Возможно, не на сотни лет старше, Джисон определенно не такой жестокий.       — Это плохо.       Сынмин оглядывает стол.       — Извините, но… — Он указывает на лидера. — Чана чуть не убили, а вы все больше сосредоточены на одном человеке, который подозревает, что я могу быть курьером. Мы можем заколдовать мой велосипед, я могу изменить свой график — это управляемо. Но кто-то ворвался в дом и ударил Чана ножом в грудь! И ты больше беспокоишься обо мне? — Его тон остаётся спокойным и ровным, но его взгляд на грани истерики.       — Ты человек.       Все члены клана кивают на слова своего лидера, как будто это единственное объяснение, которое им нужно. Очевидно, Сынмин не убеждён.       — Я такой же член клана, как и все остальные, не так ли? Это то, о чём ты бесконечно мне говоришь. Хоть я и человек, я всё ещё часть клана, но ко мне относятся по-другому.       — Ты не можешь защитить себя, как мы. Ты более уязвим, чем любой из нас, Минни, — мягко говорит Чан.       — Три раза в неделю Хёнджина почти съедает его собака, — Лаконично отвечает на это Сынмин. Хёнджин даже не спорит.       — Сынмин, — Чан берет руку Сынмина в свою. — Мне жаль, если ты чувствуешь, что мы нянчимся с тобой — это действительно не моё намерение, и мы все видим в тебе равного, потому что это так. Ты носишь клеймо клана, как и все мы. — Чан позволяет ладони Сынмина вернуться на колени и откидывается на спинку стула, скрещивая руки. — Но две трети людей, что когда-либо были под моим руководством, погибли. — Его лицо изображает грустную улыбку, но Чанбина это не устраивает.       — Я не был под вашим руководством. — Голос Чанбина низкий и рычащий, с мрачныим интонациями. — Перестань винить себя за мою мудацкую гильдию, никто не виноват в моей смерти, кроме них!       — Может быть, на тебе не было клейма, но ты был частью клана во всех смыслах, в которых это имело значение. — Ласково говорит Чан. Через стол Феликс легонько пинает Чанбина по голени, чтобы привлечь его внимание. Поза Чанбина тут же смягчается, когда Феликс слегка улыбается ему.       — Кроме того, Сынмин, — говорит Чонин с полным ртом лапши, — если ты умрёшь, это никогда не закончится. Я уже могу услышать драматические монологи Чана при лунном свете.       Сынмин усмехается. Комментарий Чонина словно стирает напряжение, возникшее за столом.       — Всё-таки не в этом дело. Не только я: он подозревает ещё и Джисона. Люди и раньше относились к тётушке с подозрением — многие говорили о ней, но никто никогда не противостоял ей прямо.       — Да, потому что они могли бы лишиться яиц. — комментирует Хёнджин. Джисон не может сдержать смешок. Его тётя была странной, но имела характер. Даже в редких историях из юности, которые он когда-либо слышал от своей матери, она была похожа на непредсказуемый тайфун в скучной жизни его семейки.       — Джисон — лёгкая мишень. — Соглашается Феликс.       Джисон не может не чувствовать обиду, возмущённо протестуя обвинениям. Феликс утешает, и он чувствует себя в безопасности рядом с блондином. В конце концов, он будет чувствовать себя в безопасности со всеми. Кроме, может быть, Чанбина, учитывая его тягу к канибаллизму.       — О, пожалуйста, ты чуть не обосрался в тот раз на улице, когда Кками бежала к тебе — а она практически безобидна! — Джисон не может до конца поверить в правдивость заявления Хёнджина, когда видит сползшие бинты под его рукавом.       — Да, не считая бешенства… — бормочет Чанбин.       — Заткни свою пасть, ублюдок!       — Дети. — Вздыхает Чан. Джисон внезапно думает, что у Чана бесконечный запас терпения. — Это серьезно. Джисон, что именно он тебе сказал?       — Ну, Сынмин узнал только половину истории, — Смущается Джисон из-за внезапного внимания. Особенно, когда Чан смотрит на него так серьезно, у него возникают ассоциации со старшей школой. — Это как бы… Это как… Это немного плохо. Ну нет, это действительно плохо. Он просто нёс какую-то чушь.       Сынмин немного наклоняется вперед, чтобы поймать его взгляд.       — Что бы это ни было, это важно. — Весь стол кивает в ответ на это заявление, поэтому Джисон, затаив дыхание, пересказывает разговор как можно лучше по памяти. Он почти уверен, что упомянул все важные части, но что-то грызёт его мозг, говоря ему, что он забыл о чём-то важном. Тем не менее он двигается дальше, максимально точно воссоздавая сцену.       — …поэтому я не знаю, что он имел в виду о тебе и Сынмине, но… да. Вот что он сказал… — Джисон неловко пересказал мерзкие обвинения. Чан не дрогнул, но Сынмин глазами прожигал дыры в столе. Его брови нахмурены так низко, что глаз почти не видно. Чан не солгал, когда сказал, что Минхо продолжит слушать, потому что упомянутый призрак спустился с потолка с адским огнем в глазах.       — Этот чертов мудак! Кто это был, Джисон?! — Внезапно Минхо зависает в нескольких дюймах от лица Джисона, и холодный воздух вызывает мурашки по всему его телу. Джисон откидывается назад в кресле, пытаясь отодвинуться на некоторое расстояние.       — Я не знаю! Я никого здесь не знаю…       — Прошло столько лет, а они всё еще обвиняют тебя в этом дерьме? Серьезно?! Сколько, блядь, раз они собираются втаптывать твоё имя в грязь…       — Минхо, — мягко говорит Чан, призывая Минхо выйти из стола. Он зависает между Чаном и Сынмином. — Успокойся, это старые новости…       Здесь Чан совершает ужасающую ошибку, от которой все за столом, включая Джисона, сразу же вздрагивают.       Вампиру было около двух сотен лет, и он до сих пор почему-то не выучил основное правило: если ты пытаешься кого-то успокоить, не говори ему успокоиться. Как и ожидалось, Минхо взрывается (вместе с несколькими стаканами на столе. Чонин стонет, когда по его лицу стекает газировка).       — Успокоиться?! Успокоиться?! Прошло почти пятнадцать лет, а тебя все еще пытаются обвинить в проклятом сексуальном преступлении. Они все еще пытаются раскрутить эту чушь о том, как ты развращаешь травмированного маленького мальчика и превращаешь его в какого-то кланового донора крови и секс-раба…       — Дело не во мне, — перебивает его Сынмин, чувствуя, что тон смещается куда-то не туда. — И не в Чане. Если слухи распространятся, и у людей будет достаточно причин для подозрений, то кто может дать гарантии, что магазин — или же Джисон, вне опасности?       Хотя Минхо все еще заметно зол, он перестаёт кричать. Джисон радуется смене темы, как голодный ребенок хлебу.       — Стоило ли оставлять магазин без присмотра? — внезапно спрашивает Чонин. Джисон не особо беспокоится о магазине с точки зрения его финансов, но он понимает, что магазин — это сердце местного сверхъестественного сообщества, и без него они окажутся в очень сложном и небезопасном положении. Чонин, вероятно, думает точно так же.       — Было больше похоже на то, что он пытался предупредить меня или завербовать на свою сторону, — произносит он, — я не думаю, что они готовы признать меня безнадёжным и сжечь магазин или что-то в этом роде.       — Если магазин в опасности… — начинает Чан, но ему нет нужды продолжать. Они знают. Они знают гораздо больше, чем Джисон.       — Если они выгонят Джисона — что они могут сделать, как только у них появится достаточно обоснованных сомнений, что Джисон на стороне сверхъестественного населения. С двойным ударом по ломбарду, скорее всего, не выйдет его удержать. Всё сообщество останется без какой-либо защиты, — говорит Феликс, нервно облизывая губы.       — Они уйдут — и мы с ними, — говорит Хёнджин, ободряюще похлопывая Феликса по спине, когда тот падает в его руки.       — Я не могу снова бросить свою жизнь, чтобы начинать с нуля, — говорит Феликс. Или что-то в этом роде. Он говорит по-английски, а языковые знания Джисона слишком заржавели от неиспользования.       — Не придётся, если они умрут первыми. — Чанбин бросает взгляд на Чонина, услышав его слова, но не говорит, что тот не прав.       — Думаешь, они попытаются провести еще одну чистку? — Хёнджин обращается с вопросом к Чану — и все за столом хмурятся в ожидании его ответа.       Чан молчит, слишком глубоко задумавшись, чтобы полностью уловить смысл вопроса Хёнджина. Минхо вмешивается холодным тоном, чтобы ответить от его имени.       — В этом поколении все трусы. Они даже не будут пытаться.       — Я думаю, что мы усвоили урок о том, чем грозит ослабленная бдительность, — затем Чан поворачивается к столу, обращаясь ко всем членам клана, — мы стали безответственными по отношению к собственной безопасности. Это серьезно, и нам нужно утроить меры защиты. Хёнджин должен предупредить соседей о новых разработках и сказать им, что Сынмин не принимает заказы на доставку до особого распоряжения.       — Что? — Сынмин смотрит на Чана так, как будто тот сказал что-то невероятно смешное.       — Это для твоей безопасности…       — Кто достанет припасы для оберегов? Кто доставит тебе пакеты с кровью, если ты так упорно отказываешься использовать меня в качестве донора? Кто возьмёт для пожилой пары оборотней еду у мясников? Если меня посадят под домашний арест, то кто будет зарабатывать деньги? Нравится нам это или нет, но нам всё ещё нужно оплачивать счета, и карманные деньги Чонина не могут покрыть их сумму, не говоря уже о еде! — Сынмин хлопает по столу. — Извини, я не проявляю неуважения. Это паршивое решение, Чан. Это усилит нагрузку на сообщество, что сделает нас всех слабее.       Чан, хотя и не совсем доволен тоном Сынмина, легко принимает его несогласие. Он пару секунд раздумывает об этом, прежде чем, по всей видимости, не заходит в тупик.       — Дай мне подумать об этом ночью. Минхо будет на твоей стороне в этом споре, не так ли?       — Если мы с Сынмином окажемся запертыми в этом доме вместе, я могу просто покончить с собой, — прямо отвечает Минхо, скрестив руки и с отвращением глядя на Сынмина. Сынмин игриво посылает ему воздушный поцелуй, зарабатывая на свой счёт ещё одну гримасу.       Все это хорошо, но Джисону это не помогает. Он все еще здесь, без какого-либо понимания. Таким образом, он высказывает свои опасения.       — Эм… что мне делать? — Звучит так же потерянно, как он себя чувствует. — Я бы не хотел умирать.       — Смерть — это наименьшая из твоих забот, — небрежно сообщает ему Минхо, скрещивая руки на груди и недовольно буравя взглядом Чана.       Джисон кивает, затем ещё несколько минут продолжает ковыряться в еде, и эта фраза снова и снова прокручивается в его голове на повторе. Разговор давно зашел в тупик, когда Джисон встревает:       — Эй, что, черт возьми, это вообще значит?       Чанбин только смеется и притягивает Джисона к себе — о Боже, он обнюхивает его голову! — Джисон отбивается со всех сил.       — Чан не допустит, чтобы что-то случилось с тобой или с твоим магазином.       — Ага! Перестань так сильно волноваться, лучше съешь ещё лапши, — услужливо говорит Чонин, передвигая контейнер по столу. — Они ничего не будут пробовать сделать, учитывая, сколько «защитных украшений» и всякого подобного дерьма он продает, — ухмыляется он.       Джисон бросает на Чана многозначительный взгляд, и вспоминая обещание, данное ему в спальне. Это утешает, пусть и слабо. В глазах Чана есть что-то, что горит защитой, несмотря на то, что его лицо доброе, а тело в настоящее время обессиленное, внутри него всё равно можно прочесть что-то такое, что говорит о том, что ему можно доверять.       Чан хлопает в ладоши.       — Верно. Нам всем нужно о многом подумать этим вечером. Я вижу по вашим лицам, что вы все устали, поэтому я думаю, будет лучше, если мы поразмышляем об этом сегодня вечером и подойдем к этому с ясной головой утром, когда наши эмоции улягутся.       — Разве вампиры не спят днём? — глупо спрашивает Джисон, а затем тут же прикрывает рот. Он устал — его фильтр между мозгом и языком просто решает полностью перестать функционировать. К счастью, Чан только добродушно смеётся над его словами.       — Как правило, да. Но я почти никогда не сплю.       — Потому что мы громкие! — поёт Минхо. Чан смеется, и на его щеках появляются здоровые ямочки.       Упоминание о сне, кажется, производит на всех одинаковое впечатление. Внезапно все за столом вдруг начинают осознавать количество тяжёлой информации — даже Хёнджин жалуется на головную боль от переутомления. Начинается активная фаза уборки, все складывают свои тарелки, чашки и всевозможные контейнеры в стопки только для того, чтобы вывалить всё это перед Чанбином. Чанбин ворчит по этому поводу, но начинает послушно мыть посуду.       — Где будет спать Джисон? — Интересуется Сынмин во время уборки, мешая Джисону спросить Чанбина, не нужна ли тому помощь с посудой. Благодарный за предлог не проявлять тревожную вежливость, Джисон снова садится. — У нас нет свободных кроватей.       — Все просто: ты поменяешься спальнями с Феликсом и Чанбином, у них как раз комната на двоих, — говорит Минхо.       Феликс резко поднимает взгляд, реагируя на звук своего имени, что бы тут же начать протестовать против этого решения.       — Но у Сынмина есть двуспальная кровать! Я не могу делить постель с Чанбином… Я имею в виду — я не против, я рад сделать что угодно, чтобы помочь, но я не думаю, что Чанбин захочет… — Феликс частит и запинается, от волнения снова мешая корейский с английским.       Группа переглядывается. Джисон не уверен, что именно обозначают их взгляды, но это определенно… взгляды.       — Думаю, он справится с этим, — весело ухмыляется Минхо. Он перенаправляет внимание на Джисона: — Возможно, тебе придется встряхнуть одеяло, чтобы убрать дюйм пыли с кровати «Чанбина». — Минхо сопровождает свои слова воздушными кавычками.       Феликс издаёт серию суматошного лепета и сумбурных звуков, которые звучат как попытка опровержения, прежде чем всё же принимает исполнительное решение уйти, прежде чем его гордость заденут ещё сильнее.       — Я не понимаю, — шепчет Джисон Сынмину, — разве они не встречаются?       Джисон может ошибаться, но между этими двумя определённо что-то есть. Сынмин закатывает глаза в ответ.       — Да и нет. Они есть, но их нет. Они думают, что мы не знаем, что они есть, но я также практически уверен, что и сам Чанбин не знает, что они есть.       Хёнджин заливается смехом над Сынмином, пока Чонин не тычет его пальцами ног, ехидно ухмыляясь:       — Я не знаю, почему ты смеёшься, хён. Это означает, что они переедут в соседнюю с тобой комнату. Хороших тебе снов и отличного отдыха. ***       Сынмин приводит Джисона наверх в «их» комнату. Временное убежище — но Джисон открывает шкаф и видит, что тот уже заполнен свежим постельным и аккуратно сложенным комплектом одежды. Сынмин мычит, тоже проверяя свои ящики и доставая простыни.       — Похоже, Минхо знал, что это произойдет. Он всегда пытается занять себя чем-то полезным, когда злится. — Сынмин в изнеможении плюхается на кровать. — По крайней мере, у меня меньше работы.       Джисон следует его примеру, запрыгивая на свою кровать, только чтобы закашляться и начать отплевываться от всей той пыли, которую он вдыхает с кровати. Конечно, он понял суть того, что имел в виду Минхо, но не думал, что всё так серьезно.       Честно говоря, это похоже на возможность, которой Джисон должен воспользоваться, чтобы познакомиться с Сынмином, задать ему все те вопросы, которые заполняют приложение для заметок на его телефоне, но если быть до конца честным, его мозг буквально спёкся. Этот день был таким богатым на события и впечатления, что Джисон даже не хочет больше думать об этом, на случай, если его кишки откажутся от натиска эмоций и информации, и его просто вырвет на деревянный пол. Это может случиться.       Джисон борется с одеялом, чтобы стряхнуть пыль, в течение большей части тех двадцати минут, что Сынмин уже лежит в полусне на соседней кровати, продолжая хмурить брови. Так что вместо того, чтобы сидеть с Сынмином, знакомиться с этим странным миром, узнавать его, заплетать косички, говорить о мальчиках, бла-бла-бла, Джисон стягивает кеды, сбрасывает штаны на пол и позволяет себе заснуть. Вперёд, в сон.       Когда он бросает на Сынмина последний взгляд, то возникает желание потереть большой палец там, в месте между бровями, чтобы разгладить морщины — но он не сумасшедший, поэтому вместо этого он просто переворачивается в чужой постели и пытается не гадить в штаны каждый раз, когда старый деревянный дом издает зловещий скрип, или стон, или хрип, или ещё стон, или ещё скрип или… Много стонов?       О Господи.       Джисон затыкает уши и засовывает голову под подушку. Если у вампиров и правда чуткий слух, то вовсе не удивительно, что Чан мало спит.