What the Pawn Shop Gave Me

      Джисон, как и ожидалось, ужасно спит. Даже после того, как череда впечатляющих скрипов достигла кульминации, каждое малейшее оседание дома или свист ветра на сквозняке заставляло его вскидываться в холодном поту.       Вероятно, он спит часа три в сумме, или около того. Достаточно трудно спать в новом доме, не говоря уже о том доме, в который всего неделю назад вломились и совершили покушение на убийство.       Подобные мысли только мешают Хану уснуть, но он не может контролировать их появление. Как только солнце начинает пробираться сквозь щели в занавесках, Джисон решает полностью отказаться от отдыха и спускается вниз по лестнице, тщательно стараясь избегать скрипучие половицы на пути вниз, и все же каким-то образом ухитряется задеть каждую из них.       Он не уверен, можно ли ему ходить по дому в одиночестве, но его беспокоит то, что его ворочание на самой скрипучей кровати, известной человечеству, может разбудить Сынмина — особенно после того, как тот смыл косметику с лица, демонстрируя тёмные круги под глазами. Очевидно, что сон ему очень нужен.       Учитывая, что на улице едва начался рассвет, Джисон вздрагивает, когда осторожно открывает скрипучую дверь кухни, только чтобы встретить две пары глаз, смотрящих на него с любопытством.       Похоже на то, Джисон не единственный, у кого проблемы со сном, потому что и Чонин, и Минхо выглядят измождёнными и усталыми. Волосы Чонина в беспорядке торчат во все стороны, что подчеркивает ореол солнечного света, падающего на него со спины из окна.       — Доброе утро, — приветствует Джисон, закрывая за собой дверь как можно тише.        При закрытии издается неприятный щелчок. Чонин хмыкает в ответ и тут же падает лицом вниз на сложенные на столе руки. Джисон мнётся, чувствуя себя некомфортно из-за вторжения, но Минхо просто кивает в сторону стула за кухонным столом. Того самого стула, с которого Джисон ногтями содрал часть краски. Он послушно садится.       — Выспался? — спрашивает Минхо, возвращаясь к бездумному перемешиванию яиц на плите.       — Не особо.       — Не думал, что ты встанешь так рано. Ты не похож на жаворонка, — напевает Минхо. — Зато биологические часы бедняги Чонина вырывают его из сна при первых же солнечных лучах, не так ли?       Чонин снова поднимается, растирая лицо. Его глаза все ещё полуприкрыты.       — Я не знаю, как Чан справляется. Если у меня случается хоть одна плохая ночь, я весь день похож на гуля.       Минхо фыркает.       — Поверь мне, ты хуже гуля.       — Хорошо спалось? — Джисон не уверен, нужно ли добавлять уважительное обращение или нет, поэтому он решает обойти эту неловкость, вообще избегая чужого имени.       Минхо поворачивается к нему с лёгким весельем.       — Призракам не нужен сон. — Ах, да. Призрак. Минхо прерывает заикающуюся попытку Джисона извиниться. — Но я устал. Нам с Чаном нужно было о многом поговорить прошлой ночью, потому что этот трудоголик не смог бы заснуть, не обсуди мы всё это. Это была долгая ночь.       — Это такой ебучий гемор… — Прости! Больно! — Чонин защищает голову от ударов деревянной лопаточкой. Минхо бросает оружие в раковину, ударив им Чонина по затылку пару раз. Он легко берет еще одну из ящика и продолжает, как будто ничего не произошло.       — Чонин, раз уж ты сегодня такой бодрый, почему бы тебе не сварить кофе? Я уверен, что другие дети тоже скоро проснутся.       — Я не думаю, что Феликс и Чанбин проснутся в ближайшее время… — Несмотря на его слова, Чонин встает, свободная футболка свисает до середины бёдер, и он легко дотягивается до верхней полки, чтобы достать несколько чашек. Он ставит три кружки на столешницу и начинает варить кофе.       Джисон чувствует себя немного смущенным из-за того, что просто сидит и ничего не делает, но кухня смехотворно мала для семи человек — в конце концов, это небольшой старый фермерский дом, так что даже когда лишь ведьма и призрак суетятся вокруг, кухня уже кажется тесноватой. Джисон не хочет представлять, какой она может быть во время обычного ужина.       Минхо кладет яйца и тосты, ругая при этом Чонина.       — Не говори им так откровенно, ты же знаешь, как Чанбин защищается.       Чонин закатывает глаза:       — Я знаю, но я также делил комнату с Феликсом, и Чанбин прокрадывался туда раз в неделю, чтобы увидеть его. Он не спал всю ночь, просто пялясь на него. Иногда мне хочется его встряхнуть. — Чонин с одухотворённым выражением на лице трясёт пакет с молоком, явно представляя на его месте голову Чанбина.       Молоко вспенивается достаточно, чтобы превратить кофе Джисона в капучино. Джисон с благодарностью берёт его и прижимает к груди, стараясь не пролить всё на одолженную белую футболку. Чонин берет вторую чашку, а третью ставит на свободное место. Старый дом ничего не делает, чтобы уберечь воздух от утреннего холода — или, может быть, это просто холод от тела Минхо. Или отсутствия тела.       Тарелка с едой парит перед лицом Джисона, и это так его пугает, что он чуть ли не кричит. В его защиту — в воздухе перед его лицом зависла тарелка с едой. Это не нормальная ситуация. Минхо роняет тост на стол и шикает на Джисона, как будто тот ведёт себя нелепо.       — Чан только что заснул. Он почти не спал всю эту неделю. Если ты его разбудишь, я буду преследовать тебя очень долгое время. — Джисон, ошеломлённый, принимает протянутые ему нож и вилку. Он смотрит на тарелку и снова на призрака, который пристально смотрит на него, словно говоря: «Ешь».       Сглотнув и широко раскрыв глаза, Джисон с благодарностью засовывает в рот вилку с яичницей. Минхо отплывает назад, по-видимому, довольный. Несмотря на свою холодную внешность, Минхо, кажется, очень хорошо осведомлен о потребностях других, даже заботясь о них… своим отталкивающим образом. Может быть, эта черта развилась после того, как он взял под свою крышу столько бродяг.       Джисон немного сбит с толку, в конце концов, он спустился, когда Минхо уже готовил завтрак. Он рассматривает Чонина. Чонин глотает кофе, как будто это его спасательный круг.       Как Джисон и опасался — как будто у него есть какая-то способность смотреть в будущее — Чонин дуется на призрака.       — Где мой завтрак? Я думал, ты готовишь это для меня.       Минхо скрещивает руки на груди, опасно улыбаясь.       — Хочешь завтракать? Я могу превратить тебя в завтрак. В чем Чонину нравится мариноваться? — Он движется к Чонину с протянутыми руками, но тот уворачивается от него.       — Я не еда!       Минхо отлетает назад, усмехаясь.       — После вчерашнего пира я удивлен, что ты смог пролезть в дверь — и не думай, что я не видел, как ты в полночь спускался по лестнице за объедками. Того количества еды, которое ты съел, должно хватить на целую неделю. Серьёзно, — цыкает Минхо, — Сынмин беспокоится о деньгах, и твоя чёрная дыра в желудке не помогает. Вы с Феликсом можете немного поголодать.       Чонин мычит и возвращается к своему кофе, больше не заинтересованный в разговоре, хотя чувство вины немного сковывает Джисона.       Прежде чем чувство вины Джисона смогло проглотить его, к ним присоединяется знакомое лицо.       Джисон смутно знает где-то в глубине души, что это один из тех моментов, когда, если ты взглянешь единожды, то в конечном итоге будешь смотреть всё время, не в силах отвести взгляд. Он знает и решает это игнорировать. Если Сынмин подумает, что он немного странный и неприятный из-за того, что пялится на его великолепное лицо и заспанные глаза, спрятанные за очками размером с лобовое стекло, то это наказание, которое он полностью готов принять.       Сынмин тут же плюхается на стул, тут же вцепляясь в кружку с кофе.       — Спасибо, Чонин, — бормочет он, полузакрыв глаза.       Джисон испытывает вихрь привязанности к этому сонному Сынмину. Голоса большинства людей хриплые или хриплые по утрам, но голос Сынмина звучит странно — более мягко и свободно, чем обычно. Джисон залпом выпивает кофе. Боже мой, этим утром его разум всячески саботирует его.       — Откуда ты знаешь, что это был Чонин? — спрашивает Минхо.       Лицо Сынмина безразлично хмурится.       — Ты никогда в жизни не делал мне кофе, и перестань строить из себя невинность перед Джисоном.       — Он сделал мне яичницу, — сообщает Джисон. Он чувствует необходимость защитить Минхо, учитывая, что тот предложил ему завтрак, а это больше, чем Джисон рассчитывал. Очевидно, это большая ошибка, потому что Сынмин хмуро встречает самодовольную ухмылку Минхо. Он ворчит в кофе и принимает кусок тоста, который предлагает Джисон.       Минхо, по крайней мере, любезно даёт Сынмину возможность полностью проснуться, прежде чем начать грузить его информацией. Джисон наблюдает, как Сынмин постепенно просыпается. Его моргание становится менее сонливым, его ответы на светскую беседу Чонина постепенно становятся всё более осознанными, пока он не взъерошивает свои волосы во что-то более управляемое и не тянется за бананом из вазы с фруктами.       — Твои сны были громкими прошлой ночью, Сынмин, — обвиняет Чонин. Сынмин на мгновение задумывается, а затем пожимает плечами. Очевидно, этот разговор происходил много раз, потому что Сынмин просто продолжает есть свой завтрак, как будто ему всё равно.       В конце концов, Сынмин наконец поворачивается к Минхо, который кружит вокруг него, сверля взглядом дырки в черепе Кима — впечатляет, насколько безразличным был Сынмин ко всему этому первым делом с утра.       — Вы с Чаном пришли к решению?       — Да. Но Чан настаивает на том, чтобы всё равно отстранить тебя. — Минхо садится прямо на Чонина, проваливаясь внутрь него и заставляя младшего завизжать и спрыгнуть со стула. Ещё более впечатляет то, как Минхо может вести себя так невозмутимо при этом. Чонин что-то ворчит по поводу поиска Хёнджина и уходит. — Вы не будете работать несколько дней, так как мы ненадолго затаимся. Никому не входить и не выходить, твои доставки могут быть отложены на несколько дней, а если им понадобится что-то срочное, мы можем что-то с этим придумать. И когда вы оба будете постепенно возвращаться к обычным делам, Чонин и Феликс зачаруют велосипед и магазин. Чан также хочет, чтобы вы оба носили с собой защитные кристаллы для дополнительной защиты.       Конечно. Камни. Ещё больше ёбаных камней.       — Подожди, мы оба? Разве мне не лучше вернуться к нормальной жизни? — спрашивает Джисон. Минхо качает головой, но Сынмин отвечает от его имени, точно выражая мысли Минхо.              — Тебе, наверное, стоит остаться здесь на пару дней. Я думаю, Чан не хочет рисковать, давая тебе так поспешно вернуться в магазин и жить одному.       Джисон возится с ручкой своего кофе.       — Но… не будет ли подозрительно, что я закрылся на несколько дней?       Минхо отмахивается от него.       — Просто скажи, что ты закрыт на Хэллоуин. Я уверен, что никто не удивится, учитывая твою… личность.       Джисон подпрыгивает и чуть не роняет вилку.       — Сейчас Хэллоуин?       Сынмин бросает на него обеспокоенный взгляд.       — Да?       Опустошенный, Джисон обхватывает голову руками и тихо стонет, помня, что Чан спит наверху.       — Это значит, что я даже не могу купить конфеты. ***       Джисону выдают одежды, чтобы продержаться несколько дней, которые он, вероятно, проведёт здесь, и взамен ему дают работу по дому, потому что он вынужденный гость без денег. Кто не работает — тот не ест. Хёнджин предлагает позволить ему присоединиться к нему, пока он будет кормить свою адскую гончую, но Джисон, очевидно, отказывается.       Одной встречи с этим ужасным существом в этой жизни ему хватит, большое спасибо.       Чанбин тащит Джисона через черный ход, обняв за плечи тяжёлой рукой и уверяя его, что чистить сарай совсем несложно и что если они будут работать вместе, то это не займёт много времени. Феликс перехватывает Джисона и пинает Чанбина через порог двери носком своего ботинка. Чанбин не произносит ни слова, прежде чем дверь закрывается прямо перед его носом, а Феликс ярко улыбается ему и машет рукой через окно.       — Поверь мне, у тебя не хватит духу помогать Чанбину убирать его сарай, — объясняет Феликс. Сегодня его косметика сведена к минимуму, и чистая кожа украшена нежными веснушками, и лишь глаза подведены нежно-розовым. Каким-то образом, даже при минимальных усилиях, мальчик всё равно красив почти иноземной красотой — не совсем такой, как Хёнджин, который точно мог заманивать людей на смерть своим чарующим взглядом.       Феликс — это скорее магнетизм, нежное притяжение привлекательности. Джисон не пользовался косметикой с тех пор, как переехал из Сеула, и теперь он думает, что, возможно, ему стоило бы начать.       Феликс тянет его вверх по лестнице — по подозрительно неустойчивой лестнице, если быть честным, и Джисон, конечно же, слепо следует за ним. Почему бы и нет? Ну, вот почему он не должен был этого делать: чердак выглядит как что-то прямо из дешёвого фильма ужасов для подростков, что продавались на DVD-кассетах в сомнительных магазинах.       На полу краской вырезана пентаграмма, с огромными свечами на концах лучей. Они возвышаются на целых холмах из многолетнего воска, и у каждого слоя разный цвет. Полки, столы, ящики и шкафы втиснуты во все возможные закоулки чердака, не оставляя ни сантиметра пустого места, демонстрируя больше кристаллов и камней, чем Джисон мог представить, коллекцию книг от рукописных до печатных, от новых до старых, тех, что в потрёпанных кожаных переплётах, всевозможное барахло в банках и пучки трав. Как будто Феликс взял все самые ненавистные товары из ломбарда Джисона, умножил это всё на тысячу и закинул на чердак.       Может быть, атмосфера была бы менее пугающей, если бы вместо свечей Феликс использовал какую-нибудь симпатичную стильную лампу или что-то в этом роде. А как же пожарная безопасность?       Единственное на весь чердак окно, маленькое и круглое — крошечная точка света среди пыли и каких-то блесток, витающих в воздухе.       Феликс смотрит на него так, словно ждёт, что Джисон что-то скажет.       — Эм. Это… Атмосферно?       Феликс только смеется, умиляясь наивности Джисона во всём сверхъестественном. Он осторожно закрывает люк на чердак и говорит ему смотреть под ноги, проводя его прямо в центр этого безумия.       — Я собирался прибраться… тут немного… сейчас здесь немного грязно. Чонин должен помогать мне, но ему удалось слиться в этом месяце, так что я подумал, что могу воспользоваться дополнительной парой рук… если только ты не хочешь помочь Чанбину в сарае?       Джисон немедленно отстраняется от звериного черепа, в который до этого тыкал пальцем со смесью ужаса и отвращения.       — Что плохого в уборке сарая?       — Там Чанбин готовит себе еду, если не получает доставку от мясников. Обычно он приносит из леса кроликов или лисиц. Он предпочитает сырое мясо, и по его мнению оно вкуснее тогда, когда всё ещё тёплое.       Джисон не уверен, что сказать в ответ, поэтому ничего не говорит. Феликс улавливает тишину и слишком поздно понимает, что, возможно, ему не следует так вот рассказывать подобные подробности их быта.       — Наверное, тебе это странно, да? — Он извиняется, но в его глазах мерцает веселье.       — Тебе не странно, что он хочет есть людей? Он — о, дерьмо, подождите — это оскорбительно? Я не должен спрашивать о таких вещах, верно? Игнорируй меня, я просто…       Но Бог, видимо, решает, что Джисон заслуживает какого-то намёка на его благосклонность, потому что Феликс только улыбается.       — Все в порядке, ты можешь спрашивать. Если честно, Чанбин — особый случай, потому что никто из нас не знал, чего ожидать, когда он оживёт. Все мы когда-то учились, так что поверь, глупых вопросов не бывает, — Феликс опирается на стол, осторожно перемещая свой вес, чтобы не опрокинуть множество предметов, нагромождённых на него. — Во-первых, в один момент пропали кошки Минхо. Мы предположили, что они сбежали — у них был доступ на улицу, а вокруг всё-таки лес, так что в этом не было ничего слишком подозрительного. Затем однажды глубокой ночью мы проснулись от того, что Сынмин орал на весь дом — Чанбин впился зубами ему в руку и рычал в каком-то безумном голоде… Чану пришлось пальцами разжимать ему челюсть и оттаскивать буквально за волосы от Сынмина. Не волнуйся… — успокаивает Феликс. — Теперь у него все под контролем. Но для нас это был шок, потому что это был первый серьёзный побочный эффект воскрешения, который он продемонстрировал.       — Звучит довольно серьёзно, — комментирует Джисон, широко раскрыв глаза. Он доверяет группе и, несмотря на всю информацию, которую он узнает об этом человеке, Чанбину тоже. Но он не может прекратить думать об образе Чанбина, вгрызающегося в его плоть.       — Ты будешь удивлён, но в этой симптом-рулетке нам действительно повезло. Очень повезло, — Феликс сжимает пальцами пучок сухих веточек, и те нежно хрустят под его пальцами. — Он все ещё… Чанбин. Многие попытки воскрешения заканчиваются полным изменением или потерей личности… и я не могу представить себе ничего хуже. Он всё ещё Чанбин, так что любые другие последствия меня… нас устраивают. — Джисон отводит взгляд, потому что ему кажется, что он вторгается в какое-то безусловное принятие, промелькнувшее на лице Феликса. Парень моргает, стряхивая с себя этот образ, и кажется несколько смущённым.       — В любом случае! Если хочешь, можешь просто посидеть здесь и расслабиться, иначе Минхо втянет тебя в оттирание грязи с плитки в ванной, а никто этого не заслуживает в первое утро в доме. — Феликс спрыгивает со стола и начинает собирать книги.       Маленькие кисточки на концах шёлковых лент-закладок выглядывают из-под страниц полосками красных, синих, зелёных цветов. Книги складываются в стопку, пока Феликс не поднимает её, прижимая верх подбородком.       — Я могу помочь. — Джисон берёт книги, которые не влезли в стопку, и следует за ним к книжному шкафу, засовывая их туда, куда Феликс говорит ему.       Он следует чужим указаниям. Подбирая все вещи, оставленные Феликсом, и раскладывая их по своим местам. Камни и кристаллы; флаконы с маслами и гелями; свечи; пучки трав, перевязанные лоскутами шелка; сетчатые мешочки с молотыми листьями; даже странная сумка, наполненная вещами и издающая странные звуки, что заставляют Джисона нервничать.       Несмотря на то, что дом наполнен сверхъестественными существами, это место всё равно кажется до странного нормальным. Ну, настолько нормальным, насколько может быть полный дом разношёрстных людей. Ради всего святого, у них на холодильнике висит список дел и список покупок! Может быть, так и функционируют большие семьи, Джисон об этом не слишком осведомлён. Может быть, большим семьям нужны графики работы, памятки о встречах, списки покупок и планы питания, приклеенные к холодильнику на выцветшие магнитики в виде животных.       Определенно выглядит так, будто существует чёткая иерархия, хотя кажется, что самый младший не особо-то и почтителен к старшим. Чан — лидер клана, а Минхо, по ассоциации, следующий в иерархии. С этого момента связующие линии размываются, но, насколько Джисон может понять, Чонин — самый младший, но он сидит во главе стола напротив Чана, а все старшие парни тоже находятся рядом с ним. Сынмин, будучи человеком, тоже один из самых молодых, но тем не менее, он спорит с Чаном, открыто бросает вызов своему лидеру, и тот спокойно к этому относится.       Вся семья — это причудливая мешанина из самых разных личностей, и чем больше об этом думает Джисон, тем сложнее и неопределимее становятся их положение и роли в группе.       Вспоминать Сынмина было ужасной идеей, и Джисон проклинает свой глупый предательский мозг за это. Теперь он вручает Феликсу камни, думая о том, как глаза Сынмина щурятся, когда он злится, или как его костяшки пальцев белеют, когда он сжимает их в гневе, или как сухожилия на его шее обычно двигаются под кожей во время оживлённого спора. Или как босая нога Сынмина мягко подталкивает Джисона, чтобы убедиться, что тот все еще прислушивается к разговору.       Хуже всего то, что Сынмин даже не был во вкусе Джисона.       Во вкусе Джисона тяжёлые ботинки, кожаные куртки и грубые никотиновые поцелуи на заднем сиденье какой-нибудь сверхкомпенсирующей неприлично дорогой машины. Сынмин похож на учителя начальной школы, и это сводит Джисона с ума. Сынмин настолько невежлив, что даже не принял во внимание вкусы Джисона, прежде чем разрушить ему жизнь.       — Передай пожалуйста ту книгу, ту, что склеена скотчем, нет, не эту — та, которая с английскими буквами. — спрашивает Феликс, указывая на какую-то убогую книгу, которая, похоже, держится только на Божьей воле. Джисон осторожно достает её с полки и щурится на буквы, пытаясь залезть в заросшую паутиной комнату со своими знаниями английского.       — «Кельтские заклинания для промежуточного Белдама: путешествие в тёмные чары». Это оно? — Джисон передаёт её. Феликс открывает и смело сгибает переплёт до упора, будто книга не выглядит так, словно собирается рассыпаться. Он просматривает её, огромные текста английского языка кажутся настолько устаревшими, что Джисон не может распознать половину терминов — хотя причина может быть также и в ужасном почерке автора. Феликс переписывает что-то на клочок бумаги, а затем закрывает книгу и засовывает её под шкаф.       — Темная магия, ты ничего не видел. — Он подмигивает. — А у тебя очень хороший английский, где ты научился? — Он говорит по-английски. Мозг Джисона вздрагивает от внезапной смены языка.       — Я учился в международной школе. Ты… австралиец, верно? — Феликс кивает в подтверждение. — Итак… эм… почему ты сейчас в Корее? — Лицо Феликса искажается. Возможно, Джисон перегибает палку, но прямо перед тем, как он пытается взять себя в руки и извиниться, Феликс отвечает своим собственным вопросом.       — Как ты справляешься с этим? С этим всем. — Что-то в глазах Феликса и изменении его голоса наводят на мысль, что он ждёт правдивый ответ. Джисон не чувствует, что его осудят за честность, и при этом он не чувствует давления от присутствия лидера клана, чтобы быть вежливым.       — Честное слово, чувак, — хмыкает Джисон. — Это отстой. Не пойми меня неправильно, это круто и все такое, и глубоко внутри двенадцатилетний я определенно сейчас готов выпрыгнуть из штанов от радости, но это страшно. Внезапно мне грозит опасность быть убитым? Слишком много всего нужно обработать сразу. Я чувствую, что моя голова настолько забита, что я не способен нормально думать. Но… но я переживу это. Я думаю, что вы все довольно крутые, и вы были добры ко мне — все вы. Даже без вопросов или чего-то еще, просто так раздражающе гостеприимны.       Феликс минуту обдумывает ответ Джисона. Джисона не беспокоит тишина, он терпеливо ждёт.       — Австралия… — начинает Феликс. Это никуда не годится. Ему требуется некоторое время, чтобы снова начать действовать. — Я жил в довольно большом городе и был частью шабаша, но у меня ещё не было татуировки, так как я был несовершеннолетним в то время. Это был довольно большой шабаш, несколько сотен человек на весь город. Нас нашли охотники — не знаю как, да это и не важно — такие вещи просто случаются, и к ним нельзя быть готовым. Весь мой клан арестовали и обвинили в организации культа — меня отпустили, потому что у меня не было татуировки — это было единственное доказательство, которое они могли предъявить. — Феликс тяжело вздыхает. — Охотники, которые нашли нас, имеют огромную сеть по всей Австралии, даже совсем в глуши. Меня предупредили, что если кто-нибудь из охотников увидит меня, то убьют на месте, без разбирательств.       Джисон кашляет в наступившей тишине.       — Это… это жёстко.       Феликс только пожимает плечами. — Мне пришлось переехать в Корею самостоятельно, никому не сказав, куда направляюсь. Мои родители корейцы, но я всё равно почти не знал языка. Я путешествовал, как потерявшийся щенок, пытаясь обезопасить себя от любого, кто мог бы меня узнать. Чан нашёл меня, когда я случайно вышел не на той автобусной остановке. Я предполагаю, что он мог учуять меня или что-то в этом роде, потому что он оказался рядом со мной почти в ту же секунду, когда я вышел из автобуса, и сказал, что мне небезопасно бродить в одиночестве. Он принял меня без вопросов, и Сынмин был рад иметь друга, который был менее скучным, чем Чан. Он тогда был таким маленьким. — Умилённо фыркает Феликс.       — Сколько лет было Сынмину, когда ты приехал?       — Десять или около того. Я здесь уже одиннадцать лет — я знаю, что выгляжу молодо, ведьмы стареют медленнее, чем люди, как и большинство сверхъестественных существ. Хёнджин и Чонин были случайно похищены настоящим культом и также случайно оказались здесь восемь лет назад.       — А Чанбин?       Феликсу нужно научиться лучше скрывать свою щенячью улыбку, но она хоть немного оживляет это место, наполняя позитивом, так что Джисон совершенно не против.       — Он начал доставлять кровь для Чана вскоре после моего приезда. Его воскресили практически сразу после появления Чонина и Хёнджина. В тот момент скорость, с которой разрастался клан, вызывала беспокойство.       — Он часто навещал тебя, верно? — Безобидно спрашивает Джисон, но это не мешает лицу Феликса залиться румянцем.       — Он навещал всех нас! Не только меня. Он скучал по всем нам! Или, по крайней мере… — плечи Феликса опускаются, и Джисона внезапно наполняет зловещее чувство, что он сказал что-то, чего не должен был говорить. — Это то, что он говорит, но, честно говоря, я думаю, что он делает это только для того, чтобы я не чувствовал себя виноватым за его смерть.       Джисон знает только обрывочные знания о случившемся, но этого достаточно, чтобы понимать, что никто здесь не должен чувствовать себя виноватым. Особенно Феликс. Даже если Чанбин действительно рисковал своей жизнью, чтобы увидеть его — это решение Чанбина, а не то, за что Феликс должен брать на себя вину.       — Что говорит Чанбин, когда ты говоришь такие вещи?       Феликс застигнут врасплох, но его лицо краснеет еще больше. — Он… ничего особенного. Ну, он говорит что я не должен чувствовать себя виноватым. Эм, я думаю. Обычно мы мало говорим об этом, разговор обычно… перетекает на другие… темы. — Феликс такой красный, что Джисон слегка обеспокоен тем, что тот сейчас загорится.       Джисон решает перевести тему прежде, чем Феликс смутится ещё сильнее. Этого достаточно, чтобы сфокусировать энергию на чём-то более позитивном, и Джисон старательно помогает прибрать оставшееся пространство на чердаке без каких-либо угрызений совести.       Время движется на удивление быстро, и вскоре Джисон оказывается на кухне, где весь этот ураган из снующих тел тут же сбивает его с толку. Чанбин недооценивает свои габариты и случайно толкает Джисона плечом, из-за чего тот падает на Сынмина, который почти не обращает внимания, просто начиная переписывать каракули, на которые Джисон случайно пролил воду.       Джисон извиняется и хлопает Сынмина по плечу, а затем начинает тянуть руку вниз, к груди, потому что его мозг внезапно сказал: «сожми это, сожми это!», что крайне неуместно, но Джисон всё равно почти делает это. Его мозг наверняка сгнил из-за всего происходящего в его жизни абсурда. Феликс ставит тарелку с нарезанным яблоком перед Сынмином, который бормочет благодарности, которые тут же перерастают в возмущения, когда Феликс обнимает его за шею и с весёлой улыбкой трёт костяшками по голове.       Феликс внезапно рявкает на Чонина, чтобы тот отошел от плиты, и оставляет Сынмина мирно стучать по калькулятору.       Боясь оказаться затоптанным, Джисон осторожно проскальзывает на стул рядом с Сынмином. Сынмин безмолвно перемещает тарелку между ними, а Джисон не из тех, кто отказывается от предложений еды, даже если это яблоки. Вкус горьковатый, а на кожуре есть несколько коричневых точек — они домашние, в отличие от яблок из супермаркета, которые он пробовал раньше.       В суматохе крошечной кухни границы между тем, кто есть кто, стираются, когда Хёнджин обвивает тело Феликса, а Минхо проходит сквозь Чанбина, никто не слышит Сынмина, когда он наклоняется вперёд и откладывает ручку.       — Повеселились с Феликсом?       — Ага. Он очень милый.       Сынмин искренне улыбается. Джисон пытается не подавиться яблоком.       — Я знаю, что сначала это всё пугает. Но они все милые, даже Минхо, но не говори ему, что я это сказал.       — Не говорить мне, что ты сказал что? — На этот раз Джисон всё-таки давится яблоком, и никто не приходит его спасать. В конце концов он выплевывает его и может только кинуть гневный взгляд в сторону призрака — хотя с красными слезящимися глазами он не даёт должного эффекта.       Сынмин игнорирует вопрос, и вместо этого передвигается так, чтобы Минхо мог заглянуть ему через плечо. Он показывает блокнот, в который старательно вписывал числа, время от времени сосредоточенно поправляя сползающие очки.       — Я примерно раскидал бюджет на месяц, посмотри и проверь.       Минхо серьезно склоняется над Сынмином. Его глаза быстро бегают страницу, явно хорошо привыкшие к танцующему кривому почерку. Ручка внезапно вылетает из руки Сынмина и опускается вниз по списку, а брови хмурятся в замешательстве.       — Ничего от мясника для Бинни?       — На этой неделе ему придется либо есть рис, как и всем нам, либо быть более усердным охотником. —              Минхо прикусывает губу, продолжая читать список. Ручка что-то обводит — Джисон не может прочесть вверх ногами.       — Выглядит неплохо, но вычеркни страховку машины и добавь к графе с едой. Я могу позвонить в страховую компанию, чтобы отменить. Никто не водил эту штуку годами.       — Феликс и Чанбин на той неделе привезли на ней Чана в ломбард, — говорит Джисон.       — Машина нужна на крайний случай, — соглашается Сынмин.       Минхо закатывает глаза.       — В этом доме семь человек, и ни у кого, кроме меня, нет водительских прав. А я мёртв. Зачем нам платить за страховку автомобиля, если любой водитель в любом случае будет незаконным? Если ты всё равно собираешься нарушить закон, то можешь сэкономить деньги и нарушить сразу два.       Сынмин пару секунд думает об этом, а затем вычёркивает строку.       — Ты прав. — Он снова подсчитывает цифры, теперь выглядя немного более довольным результатом.       — Там хватит мне на свежую баранину? — Чанбин тяжело хлопает Сынмина по плечу, наклоняется вперед и делает вид, что кусает его за ухо. Сынмин пытается оттолкнуть его, но в итоге ударяется локтем о край стола и скулит от боли. Минхо закатывает глаза и уплывает.       — Зачем мне покупать тебе свежую баранину, когда в лесу полно бесплатной еды? — Жалуется Ким, потирая руку.       Чанбин только вздыхает, как будто ответ очевиден.       — Потому что, Сын-мин, — гнусаво и насмешливо тянет он его имя, — я только что убрал сарай.       Сынмин морщится.       — Я знаю твои стандарты чистоты. Сомневаюсь, что одна выпотрошенная лиса что-то изменит, — небрежно говорит он. Он быстро фотографирует блокнот, затем комкает бумагу и швыряет её в мусорное ведро. Он промахивается, и Чонин громко смеется над ним.       — У нас также есть спальня, полная восхитительных людей… — Чанбин непристойно нюхает воздух и шевелит пальцами в направлении Джисона. Джисон немного удивлен тем, что совсем не боится, даже после того жуткого образа Чанбина, грызущего руку Сынмина, и старых шрамов, которые блестят, когда на них падает свет.       — Возможно, тебе придется сначала помыть меня, потому что моя кровать ужасно пыльная, — усмехается Джисон. Хёнджин и Чонин, стоящие по обе стороны от Феликса у плиты, заливаются смехом. Даже с такого расстояния Джисон видит, как уши Феликса становятся бордовыми, хотя его попытка изобразить, что он не слышит, действительно впечатляет. Вместо этого внимание Джисона привлекает мягкий, переливчатый смех Сынмина.       Сам Чанбин становится на несколько тонов темнее, выглядя почти живым.       — Ну, я думаю, это, должно быть, одежда, которую тебе дали. С кроватью все было в порядке. — И вот так Чанбин выходит из кухни. Через полминуты Джисон из окна видит, как тот открывает дверь сарая.       Феликс тоже бормочет в качестве предлога что-то про свой огород, чтобы уйти.       — Эти двое… — Подвывает Хёнджин, задыхаясь от смеха, — Кто-нибудь ещё не сомкнул глаза этой ночью?       — Побойся Бога. Обычно, если шумят не Феликс и Чанбин, то это делает твоя тупая крикливая шавка, — говорит Чонин, одухотворённо бросая в кастрюлю разные овощи и ни на что не обращая внимания. Хёнджин корчит лицо.       — Они молодые и тупые, оставь их в покое — я думаю, это мило. — Минхо спускается с потолка. Морковка парит в воздухе и бьёт продолжающих смеяться Чонина и Хёнджина по голове.       Сынмин морщится от комментария, чувствуя отвращение к мысли о том, что они милые. «Милый» может быть расплывчатым термином. Вот Феликс точно милый, и, возможно, яростное отрицание Чанбина, которому уже никто не верит, тоже милое. Может быть, немного. Только самую малость.       — Ты думаешь, что это мило, только потому, что можешь донимать их, — говорит Сынмин.       На лице Минхо появляется опасное выражение — а Джисон отлично разбирается в опасных выражения, потому что он слишком часто видел их за свою короткую жизнь, так что съёживается на стуле, чувствуя надвигающиеся проблемы.       — Ах, правда? Думаю, ты прав, Минни. Такой умный мальчик, — ласково говорит он, рассматривая свои ногти. — Итак, Джисон…       Почему его всегда втягивают в это? Серьезно? Он ведь просто сидит здесь… ест яблоки, занимается своими делами, и все же оказывается втянутым в этот беспорядок, который затевает Минхо.       — Эм, да? — Кожу Джисона покалывает от приторной улыбки Минхо. По спине ползут мурашки.       — Ты пробыл здесь всего одну ночь, а уже носишь одежду Сынмина? — Джисон наклоняет голову и осматривает толстовку.       Сынмин отдал её утром, предупредив о холоде, проникающем сквозь старые стены. Она тёплая, мягкая и явно поношенная, если судить по обтрепавшимся манжетам. На рукаве есть маленькое сердечко, очень милое, и ещё одно большое сердце на груди. На вкус Джисона это мило, а Хёнджин сказал, что ему идёт, так что кто он такой, чтобы спорить с этим?       Джисон не думает, что это имеет большое значение, но Сынмин опускает голову и борется с румянцем на щеках.       — Что еще я мог дать ему? По утрам холодно, — Бурчит он едва слышно.       — О, я не знаю… может быть, запасную одежду, которую я специально сложил в комод? Или она тоже пыльная?       Сынмин, к его чести, не отвечает. Джисон не может не потрогать потертые манжеты толстовки. Удар предназначался Сынмину, но Джисон и себя чувствует побочной жертвой. Он послушно ест ломтики яблока и избегает пересекаться взглядами с самодовольным Минхо.       День приходит и уходит, а в Джисоне наконец нарастает спокойствие. Его уши перестают дёргаться при каждом случайном звуке, которые эхом разносятся по старому дому. Он привыкает ко множеству лиц, проходящих мимо, занятых своими делами и повседневными обязанностями.       Чан просыпается ранним вечером, разбуженный громкой перебранкой Хёнджина и Чонина, пытающихся приготовить ужин, что приводит скорее к шуму и бардаку, чем готовой еде, пока Минхо не захлопывает книгу, которую до этого читал в гостиной, и не проходит сквозь стену, чтобы раздать им указания.       Интересно видеть, чем все занимаются в свободное время. Сынмин, как и ожидалось, сидит на стуле со скрещенными ногами, переключаясь между чтением какой-то книги, которая выглядит слишком толстой, чтобы доставлять удовольствие, и играми на своем телефоне. Очевидно, он тренируется, чтобы победить Феликса, местного чемпиона по гонкам. Чанбин заснул перед камином и пламя превратилось в тлеющие угли, которые Сынмин продолжает ковырять кочергой в безуспешных попытках разжечь.       Гостиная — еще один пример артхауса и эклектики.       Кресло, на котором сидит Сынмин — огромная массивная штука, вероятно, старше, чем они оба вместе взятые. Диван, который Джисон делит с Чанбином, узкий и угловатый, словно его вытащили прямо из какого-то ретро-мультфильма шестидесятых. Журнальный столик со множеством царапин, ковёр, узоры которого невозможно идентифицировать из-за износа, резной шкаф с искусными витражными стёклами, явно предназначенный для демонстрации коллекции какого-нибудь дорогого виски и хрустальных стаканов, но вместо этого может похвастаться потрепанными настольными играми и комедийной памятной инсталляцией: смешная статуэтка вампира; маленькое плюшевое привидение; пара керамических ведьм с зелеными лицами, гогочащих над кипящим котлом; садовая фигурка прелестной феи с одуванчиком в руках; виниловая фигурка зомби; маленький лего-человечек. Джисон не может сдержать смех, когда замечает это. Сынмин оглядывается на него и фыркает.       — Пару лет назад Чан открыл для себя Ebay, — объясняет он. Джисон весело мычит и берёт кочергу, тыкая ей в угли. Он добавляет ещё одно полено, надеясь, что это поможет.       Внезапная суматоха наверху будит Чанбина, и тот потягивается с тяжелым фырканьем, а после осоловело моргает, оглядываясь по сторонам. Джисон сосредотачивается на дверном проеме, как будто это поможет ему расслышать подробности спора.       Сначала Джисон подумал, что это просто очередная случайная перебранка — обитатели дома, в конце концов, действительно громкие, но через несколько мгновений он слышит, как музыка из игры Сынмина приостанавливается. Сынмин слушает, хмурясь.       — Это Чан и Феликс, — говорит Сынмин. Он бросает взгляд на Чанбина, который выглядит таким же сбитым с толку, как и Джисон.       — Я не знаю. Они спорят по-английски. Феликс делает это только тогда, когда сильно злится, — глаза Чанбина широко распахнуты.       Джисон может уловить только короткий отрывок разговора, пара разговаривает слишком быстро с сильным акцентом, к которому Джисон не привык. Он с трудом может поверить, что все эти крики исходят от того самого мальчика, с которым он убирался на чердаке утром, или который с солнечной улыбкой резал фрукты для своих друзей, когда те были слишком заняты, чтобы сделать это самостоятельно.       Сынмин блокирует свой телефон, вставая и двигаясь в сторону источника суматохи. Джисон не двигается, не желая совать в это свой нос, но Чанбин оглядывается через плечо, когда понимает, что Джисон не следует за ними, и без особых усилий поднимает его за воротник толстовки. Джисон испуганно цепляется за Чанбина из-за его внезапной потери гравитации.       Трио встречает Хёнджина и Чонина, приклеившихся к перилам лестницы. Когда они замечают, что троица поднимается по лестнице, они тут же машут Сынмину.       — О чём они спорят, Сынмин? Феликс говорит слишком быстро. Я ничего не могу понять, — шепчет Хёнджин.       Сынмин проскальзывает между ними, с сосредоточенным лицом вслушиваясь в происходящее. То, как хмурятся брови Сынмина, не облегчает дискомфорт, поднимающийся в животе Джисона. Чанбин, кажется, тоже это замечает. Джисон успокаивающе похлопывает его по плечу, вызывая легкую улыбку.       Их очаровательный бро-момент прерывается, когда Сынмин гулко сглатывает и бледнеет.       — Оставайся здесь. Мне нужно подойти поближе. Я не могу поверить в то, что слышу прямо сейчас… это невозможно…       — Я тоже знаю английский, — почему-то говорит Джисон. Может быть, он хочет быть полезным, может быть, он не хочет, чтобы Сынмин был обременен переводом в одиночку, но какой бы ни была причина, Сынмин жестом показывает ему, чтобы он шел за ним.       Дверь немного приоткрыта. Феликс обвиняюще тычет пальцем в сторону Чана. Кровать действует как буфер между ними, Феликс стоит лицом к двери, а Чан стоит к ним широкой спиной. Другая рука Феликса сжимает открытый ящик прикроватного шкафчика.       — Но почему ты его спрятал?! — Тон Феликса низкий и тревожный. — Вот чего я не понимаю, Крис…       — Феликс, я ни от кого ничего не скрывал! Я думал исследовать это самостоятельно. Я не хотел, чтобы кто-то беспокоился, — возражает Чан. Его тон ровный, но он повышает громкость, чтобы перекричать низкий бас Феликса.       — Я способен понять, что это такое, просто взглянув на это, Чан! Ты прекрасно знаешь об этом — или считаешь меня некомпетентным? Это так?       — Конечно, нет!       — Значит, ты это признаёшь, — голос Феликса понижается. Тихий бас, от которого волосы Джисона встают дыбом. — Ты знаешь, что я бы узнал о надписи, и всё равно решил скрыть её от нас. Не хотел, чтобы мы волновались? Не тебе решать это за нас. Не тебе решать, что нам следует и чего не следует знать о том, что происходит в нашем собственном, блядь, клане!       В воздухе виснет гробовая тишина. Ноздри Феликса раздуваются от попытки сдержаться. Чану нечего сказать о себе. Язык Джисона пересыхает. Он чувствует, что не должен быть свидетелем столкновения, но его любопытство всегда побеждает. Рука Сынмина находит его руку, и Джисон вздрагивает.       Сынмин смотрит на беспорядок перед собой с явно расстроенным лицом. Никто не любит семейные конфликты. Джисон понимает. Джисон ободряюще сжимает руку Сынмина и старается не думать о том, что он потянулся к нему за утешением. Сейчас не время.       — Итак, ты нашёл то, что искал? Или просто засунул кинжал в глубь шкафа, чтобы он там ржавел?       Чан долго молчит. Но, к его чести, он отвечает честно.       — Я не узнал.       Феликс весело смеется. Это звучит на грани истерики, и Джисон слышит, как Чанбин издает низкий стонущий звук с лестницы.       — Ну, тогда я тебе скажу. Сам клинок сделан из зачарованного металла и рунных гравировок. Это Черная Магия. Он работает в двух направлениях — наносит рану, сквозь которую вытекает вся сила, и человек получает ее — они первыми проткнули тебя этим, верно? Тогда они использовали кол. Вот почему я не мог тебе помочь — вот почему ничего не сработало. Феликс вытаскивает из комода нож и бросает его на кровать.       Мир Джисона взрывается на множество осколков.       Гравировка бликует на свету. Этот насмешливый блеск слепит Джисона, не давая отвести взгляд.       — Я продал это. — Сдавленный шёпот вырывается из его рта, и Джисон задыхается. Теперь, когда это случилось, он вспомнил очень важную часть истории, которую пропустил во время пересказа прошлой ночью.       — Ты сделал что? — Глаза Сынмина широко раскрыты, голос тихий и недоверчивый. Он словно умоляет Джисона сказать ему, что ему просто послышалось.       Голос Феликса произносит ужасные, страшные слова, что обвивают его живот тугими ремнями. Джисону хочется блевать.       — Из-за этого ты чуть не умер.       — Я продал этот кинжал женщине в тот день, когда Чана зарезали, — голос Джисона дрожит, когда слова вылетают из его рта.       Джисон чувствует внезапный порыв ледяного ветра, прежде чем он видит Минхо, материализовавшегося перед ним во всей своей ярости. Его волосы развеваются в воздухе, когда тот густеет и начинает угрожающе потрескивать. Дверь распахивается и с силой врезается в стену, привлекая все внимание к Джисону, который теперь дезориентировано лежит на спине, а Минхо парит над ним.       — Ты сделал что?! — Голос Минхо разносится по всему дому, как нечто нечеловеческое. Он эхом отдается в самых дальних, заросших паутиной углах, и дребезжит окнами в старых рамах. — Ты продал Кинжал Охотника?!       Джисон чувствует чьи-то руки, хватающие его за подмышкии вытаскивающие из-под ярости Минхо. Может быть, это из-за шока, может быть, всё дело в ужасным привкусе гнева в воздухе, но Джисон судорожно цепляется за тело позади него, и чужие крепкие руки сжимаются вокруг его талии.       Минхо начинает плыть вперед, но Сынмин встаёт на траектории его движения, пристально глядя на него.       — Пусть говорит, хён. Он человек, верно? Он ничего не знает.       Нож продолжает сверкать своей зубастой ухмылкой в его сторону. Издевается над ним. Джисон продал вещь, которая чуть не убила Чана. Чан чуть не умер из-за него. Этот дом бродячих детей, эта разношёрстная семья, собранная чуткой отцовской рукой вампира, чуть не была разрушена из-за него.       Осознание было настолько ужасным, что Джисона чуть не вырвало, но чужие руки мягко нашли его собственные и сжали. Большие руки с мозолями на указательном пальце из-за постоянного письма. Руки с подстриженными, аккуратными ногтями. Руки, достаточно быстрые, чтобы сплестись с ледяными, дрожащими пальцами Джисона.       — Прости, — сглатывает Джисон. Лицо Сынмина — бесконечный источник уверенности, когда Джисон находит в себе смелость открыть глаза. Не смотрит на их руки — не может.       — Ничего. Что случилось?       — Я нашел его, когда убирался, он был — он валялся в куче всякого тряпья в одном из шкафов, поэтому я выставил его на обозрение — я не знал, что это плохо! Я думал, что это просто причудливый старый нож. Эта дама — та, что из продуктового магазина — пришла и купила! Она вела себя очень странно, я должен был понять — мне очень жаль…       — Продуктовый магазин? — переспрашивает Сынмин. — Джисон, тот, что выше по улице от твоего ломбарда?       Джисон оглядывается. Все смотрят на него, ожидая подтверждения. Когда он кивает, напряжение в воздухе тут же падает. Чан встаёт позади Сынмина, успокаивающе гладя ему спину, хотя Джисон подозревает, что это больше помогает успокоиться самому Чану, чем Сынмину.       — Человек, который приходил, был её мужем. Он сам это сказал.       Сынмин и Чан переглядываются.       — Похоже на ту пару, которую выгнали из полиции.       Чан кивает.       — Должно быть. Я не видел, кто это сделал, но… запах держался несколько дней. Из всего города они единственные с такими гнилыми душами, кого я могу вспомнить.       Никто не двигается, даже Джисон. Всё, что он видит, это остекленевшие глаза и затаившееся в животе подозрение, что всё будет становится только хуже, прежде чем ситуация изменится в лучшую сторону. Он даже не заботится о себе в этом уравнении. Если все пойдет к чертям, Джисон может легко собрать вещи и уехать в Сеул или даже вернуться к своим родителям.       Но у местных нет такой роскоши. Вся их жизнь проходит в четырех древних стенах этого дома, в городе, который ненавидит их за сам факт их существования. Джисон никогда не был особо самоотверженным, но как он мог сидеть здесь и думать о себе в подобный момент? Вместо этого он почти плачет из-за последствий своих действий. Невежество Джисона навлекло неприятности на и без того погрязший в проблемах клан.       — О, Джисон, — сочувствует Чан. Неожиданно он тянется к Джисону, и на миг его охватывает ужасом, прежде чем появляется осознание, что Чан собирается обнять, а не закончить его жалкую короткую жизнь. Джисон, ещё более неожиданно, обхватывает руками чужое тело и зажмуривает глаза. — Все нормально. Все будет хорошо. Никто из нас не винит тебя, не надо плакать.       — Но…       — Никаких но. — говорит голос за его спиной. Он льётся в его уши, словно мёд, и Джисон вдруг обнаруживает, что ещё больше расслабляется в хватке длиннорукого высокого Хёнджина.       — Да, прекрати заливать слезами ковёр. Нам более чем достаточно той грязи, что повсюду оставляет Чанбин. — Тянет Чонин. Его голос немного хриплый и вовсе не такой весёлый, как он пытается изобразить, но эти слова всё равно заставляют Чана смеяться. Рёбра Джисона жалобно трещат, когда слишком сильный вампир прижимает его к своей груди.       — Интересно, какой вкус у ведьм… — рычит Чанбин. Чонин визжит, когда Чанбин хватает его. Чан отстраняется. Сынмин всё ещё тут. Сынмин всё ещё держит его за руки. Джисон тоже хочет обнять его, но не делает этого, потому что тогда не услышит, чем закончится эта перепалка — и в доказательство его правоты Минхо встревает, весь хладнокровный и собранный, как будто это он чуть не сорвал дверь с петель пятью минутами ранее.       — Разве ты уже не знаешь, каковы ведьмы на вкус?       Феликс издаёт вопль ужаса, умудряясь сначала покраснеть, потом позеленеть, а после снова залиться румянцем.       — Хён!       Сынмин толкает Джисона в плечо. Чан приказывает им всем спуститься вниз на экстренное собрание, перед которым сначала ему нужно обсудить некоторые вещи с Феликсом. Лестница скрипит и стонет под огромным количеством ног, спускающихся по ней. Сынмин ни разу не отпускает руку Джисона, и когда они добираются до гостиной, он подводит их к дивану, усаживаясь и осторожно пряча их переплетенные пальцы в карман худи.       Слова Чана бесконечно эхом отдаются в голове Джисона.       Всё нормально. Всё будет хорошо.       Джисон кладет голову на плечо Сынмина и позволяет своим глазам закрыться. Усталость, наконец, настигает его.