What the Pawn Shop Gave Me

      Оказывается, что небольшой огород, за которым Феликс ухаживал во дворе дома, был лишь малой долей садовых работ на участке. Все полевые цветы и, как казалось ранее, дикий участок травы на заднем дворе, тоже являются частью сада.       На неискушенный взгляд Джисона всё это выглядит как сорняки. Чонин должен сказать ему, какие растения подходят для сбора.       Джисон отказывается от перчаток, позволяя Чонину забрать единственную пару, и тот вырывает с корнем штуку, похожую на колючую розу, и кладет её в корзину, медленно заполняющуюся цветами. Судя по всему, после их собираются сушить.       Он вытирает лоб, оставляя на нём грязный след. День не особо жаркий, но из-за напряжения в мышцах пот всё равно выступает, а после впитывается в одежду, заставляя его немного дрожать всякий раз, когда дует ветерок.       Ему нравится Чонин. У него есть эта аура вокруг него, которая заставляет исчезнуть беспокойство Джисона о необходимости присматривать за младшим. (Даже если Чонин технически старше его, но по человеческим меркам он моложе, а это все, что имеет значение). Чонин более чем способен присматривать за собой и постоять за себя, но у Джисона всегда была странная потребность переживать и тревожиться по поводу и без.       За прошедшие дни он стал нервничать гораздо меньше. Ему ещё не разрешили вернуться в ломбард, хотя он особо и не спрашивал об этом. Каким-то необъяснимым образом имя Джисона было добавлено в список повседневных работ, спасибо, что все эти дела требовали работы в компании, а не возлагали на него единоличную ответственность, что, вероятно, к лучшему, поскольку пару секунд назад Джисон почти вырвал нераспустившийся цветок, за который Чонин, вероятно, отругал бы его.       Джисон приспосабливался к новому распорядку, потому что никогда не имел его раньше. Конечно, он встанет утром и откроет ломбард, но всё остальное — вариативно и изменчиво. Не все мгновенно приспосабливаются к изменениям.       Сынмин из ниоткуда появляется рядом, одетый теплее, чем требует погода.       — Вам помочь? — Он прыгает на месте, словно ему не терпится чем-то заняться.       — Привет, Сынмин, — приветствует Джисон. Чонин с фырканьем оглядывает Сынмина сверху вниз.       — Ты не будешь помогать в саду в этих штанах. Они новые. Ты закатишь истерику, если испачкаешь их.       Сынмин хватает Чонина и заключает его в стальной борцовской хватке, отстраняясь только тогда, когда Чонин угрожает швырнуть грязь с лопатки на его одежду.       — Ты ведь здесь только для того, чтобы Минхо-хён не втягивал тебя в генеральную уборку на кухне, не так ли?       — Понятия не имею, как это место становится таким грязным…       — Может быть, потому что вы с Феликсом продолжаете все сжигать, — с дьявольской улыбкой добавляет Чонин. Джисон удивленно смотрит на Сынмина. Он не ожидал узнать, что хоть в чём-то Сынмин может не являться как минимум совершенством. На секунду он задумывается о последствиях пьедестала, на который он мысленно поместил Сынмина.       — По крайней мере, мы готовим! Всякий раз, когда подходит твоя очередь, ты просто заказываешь еду на вынос! — Отрицает он.       Чонин смотрит на Джисона и пожимает плечами. Неважно, каким путём достигается результат — но если он работает, то это хороший метод.       Джисон осторожно поднимает охапку цветов в корзину, и когда он бросает их туда, в лицо летит шлейф пыльцы.       — Эй, Сынмин, — говорит он, привлекая внимание собеседника. — Как думаешь, когда я смогу вернуться домой? Я не тороплюсь или что-то в этом роде… но у меня в холодильнике была курица, которая, вероятно, ожила и на данном этапе сама ушла из квартиры.       Ответ Сынмина на самом деле не сильно удивляет Джисона.       — Понятия не имею, — говорит он, гораздо менее довольный этим принудительным карантином, чем Джисон.       «Экстренное собрание» Чана прошлой ночью в основном состояло из извинений перед всеми за суматоху и за беспокойство. С этого момента он пообещал быть более внимательным к проблемам клана. Но печальная новость заставила всех запереться. Чонин и Сынмин немедленно подали заявление об уходе с работы, а поставки Сынмина были приостановлены на неопределенный срок.       Сынмин выглядит так, будто ему не терпится покинуть территорию. Он явно не привык к такому тесному заключению.       — Чан говорит о встрече с областной комиссией по правам сверхъестественных существ, чтобы попытаться найти способ вытащить нас из этой ситуации… Но, учитывая, что наш клан представляет собой смесь рас, включая людей, маловероятно, что они даже рассмотрят его заявку.       — Это наш Сынмин, — улыбается Чонин, — такой оптимист!       — Неужели сверхъестественные существа так сильно ненавидят людей? — спрашивает Джисон, чувствуя себя немного виноватым.       — Это зависит от расы. У вампиров совершенно иное отношение к людям, чем, скажем, у фейри. Но вообще да. Людей не жалуют.       Сынмин выглядит ничуть не обеспокоенным этим заявлением.       — Комиссия чувствует, что он хватается за последнюю соломинку, не так ли? Чонин прекращает дергать сорняки, стягивает перчатки и полностью садится на траву, убирая волосы с глаз. Джисон следует его примеру, вытирая руки о штаны и оставляя полосы грязи. Он замечает землю, застрявшую под его ногтями.       — Он всё ещё не ложился спать, — говорит Чонин, понижая голос до шёпота, и Джисону приходится наклоняться, чтобы услышать. — Я думаю, что он в отчаянии. Думаешь, нам придется… ты думаешь, мы переедем? — Чонин пытается сказать это небрежно, но Джисон замечает беспокойство на его лице.       Сынмин качает головой.       — Он не согласится на это. Он лучше умрёт, чем покинет это место. Минхо не сможет пойти за нами, он застрянет здесь один.       — Если не станет лучше, мы не сможем остаться. Мы… кто знает, что они решат сделать дальше? — говорит Чонин. Он тяжело бросает перчатки на землю. — Почему эти уроды просто не могут заняться своими делами, не суя нос в чужие?       Сынмин приседает, все еще держа руки в карманах. Порыв ветра сдувает челку с его лба, открывая красивое лицо. Сейчас не время думать о таких вещах, серьезно. Они говорят о том, что их жизнь катится под откос, а Джисон восхищается тем, как челка Сынмина поднимается, позволяя мельком увидеть его лоб? Держи себя в руках, чувак. Джисон возвращается к выкорчевыванию цветов.       — Даже если бы нам пришлось уйти… Чан не оставит Минхо одного. Он назначит кого-то другого лидером и оторвется от клана, — говорит Сынмин. — Хотя…       — …Ему будет так же плохо, если он оставит нас. — подтверждает Чонин, хмурясь.       Джисон пытается сосредоточиться на том, чтобы вытащить упрямое растение из грязи, а не слушать невероятно тяжелый разговор, который ведётся так, будто Сынмин только что выскочил, чтобы спросить парней, не хотят ли они что-нибудь выпить. И Джисон отчаянно пытается не чувствовать себя какой-то мухой на стене.       Рука Чонина смыкается на его запястье, не давая ему вытянуть какое-то растение с впечатляюще крепкими корнями.       — Это картошка.       Ой.       — Но… у неё цветы… — Джисон вертит головой, и Чонин со страдающими интонациями вздыхает и подталкивает его в сторону Сынмина, в результате чего Джисон чуть не падает на него.       — Почему бы тебе не помочь Сынмину с его работой? — вежливо говорит Чонин.       Подозрение Джисона, что он пытается не рассмеяться, подтверждается, когда он слыших сдавленный смех из сада, поднимаясь по ступенькам к крыльцу за Сынмином, как провинившийся щенок. Он чувствует себя немного смущённым, но еще больше виноватым за собственную бесполезность.       Сынмин поворачивается к нему, и его лицо светится от ликования. Джисон проглатывает все негативные мысли в своей голове. Всё, о чем он может думать, это: «У него такая милая улыбка, как я могу заставить его улыбаться чаще?»       — Я ненавижу заправлять кровати в одиночку. Я рад помощи.       Джисон кивает, и чувствует, что делает это слишком нетерпеливо, но глаза Сынмина улыбаются в ответ, и он машет ему рукой, приглашая следовать за ним наверх, стаскивая с себя свое смехотворно длинное пальто и вешая его на вешалку у входной двери по пути к лестнице. Джисон смотрит на его ноги.       Сынмин смеётся, когда Джисон борется с простынями. Каждый раз, когда он закрепляет один угол и бежит, чтобы подвернуть другую сторону, выскакивает первый угол. Он начинает бить матрац подушкой, а этот засранец рядом с ним просто сворачивает грязную простыню и смеется над его борьбой. В конце концов, он помогает, и постель Чана заправлена. Углы Сынмина по-армейски крепкие и ровные, а то, что оставляет за собой Джисон, едва держится на матрасе. Он набрасывает покрывало, скрывая это позорище.       Кинжал все ещё там же, насмешливо смотрит на Джисона со своего места на тумбочке. Джисон раньше особо не приглядывался к нему, и тёмные следы на шершавой гравировке заставляют его желудок сворачиваться от ужасных чувств.       — Мне плохо, — говорит он в ответ на вопросительный наклон головы Сынмина. Глаза Кима бегают по комнате, в итоге с узнаванием останавливаясь на кинжале, лицо расплывается в успокаивающей улыбке.       — Мы понимаем, — говорит он. Джисон не удивлён, что тот так легко прочитал его страхи. Он всегда был открытой книгой, как бы ни старался. — Мы не виним тебя за это. Я знаю, что сказать «не беспокойся об этом» нереалистично, но… если бы мы считали тебя виновным, то ты бы здесь уже не стоял.       Джисон с легким стуком роняет подушку на пол. Это не так драматично, как могло бы быть, если бы он держал кружку или что-то в этом роде, но отсутствие движений со стороны Джисона, до этого активно сражающегося с наволочкой, привлекает его внимание. Он начинает махать руками:       — Нет! Не в этом смысле, Господи. Я имею в виду, тебя бы не было в доме.       — Ой, — Джисон поднимает подушку, которую Сынмин берет у него, успешно натягивая наволочку. — Разве мы не можем остановить их?       — Это не так просто, — грустно говорит он.       — Мы могли бы просто… — Джисон делает режущее движение по шее, заставляя Сынмина засмеяться.       — Я думаю, что большинство из нас согласится с тобой, но мораль Чана незыблема. Но ты можешь попытаться убедить его, если хочешь.       Джисон на мгновение задумывается об этом, но сила фантазии затягивает его ещё дальше, в самые тёмные уголки его воображения. Образы насилия, мелькающие перед его глазами, настолько ярки, что он на мгновение забывает, где находится. Светящиеся глаза Чана, острые клыки, вонзающиеся в безликие шеи. Чанбин разрывает грудные клетки и пирует внутренностями. Все доброжелательные и мирные жильцы этого дома превращаются в безумных монстров, руки и лица которых покрыты следами жестоких убийств. Даже солнечное лицо Феликса перекашивается в дикой гримасе, глаза светятся темной магией.       Его вытягивает из этого только то, что Сынмин зовёт его по имени, все громче, пока образы не исчезают из тех уголков его разума, о существовании которых он раньше даже не подозревал.       Это немного пугает. Он не ожидал, что настолько гротескные образы будут плодом его воображения, особенно учитывая их силу и то, как они на время вырывают его из реальности.       — Джисон! — Сынмин так близко. Джисон быстро моргает, чтобы убедиться, что Сынмин не плод его воображения. Он так близко, что Джисон может видеть его поры, выбившиеся волоски на бровях, крошечное пятнышко вчерашней подводки, которое он пропустил под глазом.       Джисон позволяет вытащить себя из комнаты.       — Тёмная магия может иметь такой эффект. Не позволяй этому добраться до тебя. Чем дольше ты будешь находиться рядом с этим, тем лучше сможешь переносить влияние, но лучше держаться от этого подальше. — Джисон тупо кивает, разум всё ещё немного затуманен, и он может сосредоточиться только на крепкой хватке Сынмина на его руке. — Пойдем, нам еще нужно поменять простыни в нашей комнате.       Наша комната.       Слова заставляют желудок Джисона переворачиваться внутри, и он просто позволяет Сынмину тащить его через коридор и следовать его инструкциям, чтобы как следует заправить свою постель. Когда Джисон ворочался, большая часть пыли всё же выбилась с матраса. Он знает, что спит беспокойно. Когда он в стрессе, ему становится хуже. Он вспоминает, что чаще просыпался вверх ногами во время экзаменов и зачётов в университете.       Сынмин переворачивает покрывало Джисона. Джисон всегда делает это со своими покрывалами, и внимание Сынмина к этим мелким бытовым привычкам заставляет ощутить какую-то войну внутри. Его с такой готовностью приняли все в доме. Работа по дому, которую ему дают, дополнительный контроллер, который ему вручают во время игровых вечеров, дополнительные порции на столе — всё это признак того, что они принимают Джисона. Он действительно этого не заслуживает, он чувствует себя немного мошенником, и пока он не сможет каким-то образом компенсировать причиненный им ущерб, то не думает, что сможет стать действительно желанным гостем. ***       Отход ко сну — это та часть дня, которую Джисон ждёт с почти детским энтузиазмом.       Джисон, вообще-то, по большей степени сова. Что-то в покое и святости ночи всегда вызывало бурю его творческих порывов. Сынмин же ложится спать достаточно рано, и из вежливости Джисон всегда следует за ним вверх по лестнице. Ну, отчасти потому, что он не хочет будить Сынмина, ползая по этим ужасным половицам посреди ночи, но также и потому, что Сынмин имеет привычку разговаривать с ним перед сном, пока глаза не начинают слипаться.       Вид Сынмина, выходящего из душа, тоже неплохой плюс. Джисон прикрывает глаза, пока Сынмин переодевается, потому что если он осмелится посмотреть, то не сможет отвести глаз, и Сынмин точно выгонит его из комнаты за то, что он извращенец, что будет совершенно справедливо.       Он пялится даже на влажное пятно на рубашке Сынмина от мокрых волос, на то, как капли воды легко скатываются по его шее только для того, чтобы спрятаться под тканью рубашки, скатываясь по местам, о которых Джисон даже не осмеливается подумать. Сынмин вытирает волосы полотенцем, но не дожидается, пока они высохнут, и просто ложится спать. Это причина его очаровательного гнезда на голове по утрам. Джисону порой хочется спрятать расческу Сынмина, чтобы он не приглаживал свои волосы, придавая им более презентабельный вид.       Большинство ночей они разговаривают. Ни о чем. Диплом Джисона, семья Сынмина, истории с вечеринок Джисона. Такое ощущение, что наверстываешь упущенное. Разговоры обычно не перерастают во что-то значимое или глубокое, но все равно они важны для Джисона. Он знает, что любимый артист Сынмина — DAY6, он знает, что он собачник, знает, что у него есть шрам на колене, появившийся после того как он упал с велосипеда в детстве, и знает, что он носил брекеты в подростковом возрасте.       В свою очередь, Джисон рассказывает Сынмину о месяце в университете, когда он не ел ничего, кроме лапши быстрого приготовления, и у него развился дефицит витаминов. Он рассказывает ему, как ходил в школу в Малайзии, отчего теперь ему привычно быть вдали от дома. Он кратко рассказывает Сынмину о музыке, которую он писал. Это вызывает интерес.       — Ты занимаешься музыкой? — спрашивает Сынмин, любопытство которого едва заметно в тусклом свете лампы.              Джисон пытается не чувствовать застенчивость, но это не срабатывает.       — Раньше. В университете я много этим занимался, это помогало мне выпустить пар между всеми этими бизнес-эссе и бесконечными семинарами. Диплом высосал из меня жизнь настолько сильно, что мне нужно было заняться чем-то творческим, чтобы напомнить себе, что я человек, понимаешь? — Он бормочет, пытаясь скрыть стыд за самовыражение музыкой. Нормальные люди занимаются рисованием, или спортом, или чем-то в этом роде. Но музыка? Это для людей, которые обманывают себя, думая, что их дерзкие хип-хоп биты в СаундКлауде произведут революцию в мире музыки. — Это не было чем-то действительно хорошим. Объективно говоря, это плохо, подача плохая, темп бессмысленный и…       — Если ты делаешь это для развлечения, то неважно, хорошо это получается или нет, — говорит Сынмин, мягко перебивая Джисона. — Но я уверен, что всё вовсе не так плохо. Люди, которые делают плохую музыку, обычно думают, что она действительно хороша.       — Наверное… но я даже никогда особо не старался. Я мог взять и написать бит за один присест и больше никогда к нему не возвращаться…       Сынмин садится, хватая наушники с прикроватной тумбочки.       — Можно я послушаю? Недавно я сделал каверы на несколько песен просто потому, что они понравились и мне захотелось их спеть. Это нормально, делать что-то просто потому, что ты этого хочешь.       Джисон сглатывает. Проклятье Сынмина. Он не хочет делиться своим рэпом — это смущает, и его музыка на самом деле действительно не особо хороша, но между желанием скрыть свою музыку и желанием услышать пение чудесного голоса Сынмина побеждает второе.       Решение было хорошим. Они обмениваются телефонами, составляют плейлист из нескольких песен, чтобы поделиться ими, и слушают в наушниках. Джисон снова и снова проигрывал каверы Сынмина, пока в конце концов не засыпает, и телефон Сынмина ярко светит экраном в темноте комнаты на его груди, а наушник выскальзывает из уха. Он, кажется, слышит, как Сынмин бормочет что-то о его музыке. Сынмин оглядывается, когда не получает ответа, и посмеивается над чем-то. Джисон не понимает, над чем он смеется, но это отправляет его за грань сна, утешая тем фактом, что Сынмин здесь.       Сынмин лишь кратко упоминает об этом на следующий день, когда они снова обмениваются телефонами.       — Твоя музыка действительно хороша. Ты себя недооцениваешь, Джисон. Если ты пишешь подобное за один присест, я думаю, что приложив усилия ты получишь действительно впечатляющий результат.       — В таком случае, ты споёшь? — выпаливает Джисон. — У тебя приятный голос. Действительно хороший. Если бы я знал, что ты будешь петь, я бы работал над своей частью гораздо усерднее.       Сынмин выглядит немного ошеломленным этой просьбой, и Джисон ненадолго беспокоится, что он слишком многое требует. Слишком торопится. Но удивление переходит в нетерпеливую ухмылку. Он выглядит почти головокружительно.       — С удовольствием. ***       Джисон старается не слишком много думать о легкой улыбке, которая остается на лице Сынмина.       Джисон понял, что за обеденным столом нет какого-то установленного порядка. Единственные постоянные места — это Чан и Чонин, сидящие на противоположных сторонах. Джисон зажат между Хёнджином и Сынмином, и все они постоянно сталкиваются локтями друг с другом.       После того, как Чонин указал на то, что лидер клана недосыпает, Джисон начал время от времени бросать на него обеспокоенные взгляды. Чан никогда не выглядит особо здоровым — отчасти из-за хронического недосыпа, а отчасти из-за вампирской ерунды, но сегодня его вид действительно ужасен.       Чан непринужденно беседует с Чанбином о чём-то, расправляясь со своей порцией без видимого аппетита, как будто он делает это больше из чувства долга, чем из-за реального желания поесть. Его кожа бледна настолько, что Джисон может видеть вены на его веках и синеватый оттенок кожи. Он толкает Сынмина, чтобы обратить на это его внимание.       Сынмин хмурится, глядя перед собой, но ничего не говорит. У Чана сверхъестественный слух. Мало что можно сказать в его присутствии, что тут же не будет им услышано. Сынмин корчит лицо, показывая, что разберется с этим позже. Джисон не сомневается, что Сынмин точно знает, как подтолкнуть Чана к здоровому поведению, и Минхо тоже это понимает, судя по его тяжёлым прямым взглядам, время от времени бросаемыми в его сторону.       Феликс и Чонин голодают, чтобы не перегружать бюджет, но, похоже, они всем довольны, так что за столом они сидят просто за компанию. Феликс заботливо накладывает еду на чужие тарелки, пока Чанбин не хлопает его по руке после того, как тот в третий раз кладёт ему огромный кусок свинины, жалуясь, что Феликс пытается его откормить. Вместо этого он отдает свинину Джисону, и он жадно в неё вгрызается.       Время ужина — единственный раз за день, когда все собираются вместе, и никто его не пропускает. Кажется, это негласное правило, чтобы все могли проводить время вместе. Это мило, решает Джисон. Это, конечно, тот ещё хаос, но он никогда в жизни не видел столько проявлений индивидуальности одновременно и в одной комнате. В глубине души он понимает, что будет скучать по этому всякий раз после возвращения в свою квартиру, когда будет есть лапшу быстрого приготовления в одиночестве под тупые шоу по телевизору.       Поднятая рука Чана заставляет стол замолчать.       Тишина внезапно обрушивается на кухню, все взгляды прикованы к Чану. Джисон боится нарушить повисшее молчание, поэтому сидит с набитыми свининой и рисом щеками. Брови лидера опущены, и он внимательно к чему-то прислушивается.       — Феликс, обереги обновлены, верно? — Он спрашивает. Стол обменивается нервными взглядами.       Феликс кивает.       — Мы с Чонином обновили всё сегодня утром.       Брови Чана хмурятся еще больше, и он вдруг кивает, как только раздается стук из-за входной двери. Джисон чувствует, как Хёнджин рядом с ним замирает, а Сынмин напрягает мышцы на бёдрах — в том месте, где они соприкасаются ногами в тесноте стола — бессознательно, готовясь бежать в любой момент. Адская гончая начинает издавать ужасный звук, и внутренности Джисона скручиваются от этих адских завываний. Хёнджин грустно смотрит в сторону своего любимого животного, желая утешить демона.       Вой заставляет Чана резко вздрогнуть, затыкая уши. Он пытается встать, но его прерывает Минхо.       — Я могу проверить.              — Я узнаю запах. Это безопасно. Продолжайте ужинать, я скоро вернусь.       Джисон внезапно осознает тот факт, что он ещё не принимал душ, и прижимает руки к бокам.       Несмотря на слова Чана, Минхо все равно плывет за ним. Он пропадает на несколько долгих мгновений, прежде чем заглянуть сквозь стену. Привычки Минхо никогда не перестанут заставлять Джисона дрожать.       — Это кто-то из клана Мин, что живут дальше по улице, — говорит он, возвращаясь в комнату. Все немного успокаиваются при звуке знакомого имени, так что Джисон догадывается, что он может безопасно возобновить жевание риса, который давно размок у него во рту.              — Они ищут что-то конкретное? Другие кланы никогда не ходят к нам в гости, — спрашивает Феликс.       Минхо машет рукой в ответ.       — Я не сую свой нос в вампирские дела. Я делал это достаточно долго, чтобы мне надоело.       Они возятся с едой, вступая в бессмысленную светскую беседу, готовые прекратить разговор, как только Чан вернётся, чтобы закидать его вопросами. Он приходит через несколько минут с морщинкой между бровями.       — Да Бога ради! И что случилось теперь? — Ноет Чанбин, откидываясь на спинку стула.       Количество новостей, полученных за последние дни, и без того тяжелым бременем лежит на их плечах, так что даже Джисон чувствует, как у всех падает настроение. И судя по обеспокоенному лицу Чана, ничего хорошего от таинственного визита ждать не стоит.       — Мы знали, что ситуация ухудшится, — напоминает Чан клану, натягивая улыбку, которая выглядит настолько фальшивой, что Джисону становится почти грустно. — Они очень сильно просят о доставке от Сынмина, — объясняет он.       — Но я уже сказал…       — Я знаю. Но судя по всему, в магазин не пропускает вообще никого из наших. Все сверхъестественные существа внезапно попали в чёрный список.       Хёнджин хлопает палочками по столу.              — Они пытаются заморить нас голодом?!       — Не знаю, Джинни, — пытается успокоить фейри Чан, похлопывая его по предплечью. — Но, думаю, ты прав. В любом случае, это плохой знак.       Феликс смотрит в свою чашку с уже остывшим травяным настоем, время от времени украдкой поглядывая на остальных членов клана за столом, которые не могут обходиться без еды так, как это умеют ведьмы.       — Они не могут не впустить меня, верно? Я коллега-предприниматель, капиталисты всегда будут держаться вместе, — добавляет Джисон движением запястья. — Может быть, я могу сходить? Если это действительно так важно…       Чан болезненно стонет от усталости, задумываясь над предложением. Ему требуется много времени на обдумывание его предложения, прежде, чем с гримасой тяжёлого мыслительного процесса он всё же не отвечает.       — Мне неудобно отпускать тебя одного.       Джисон не из его клана, но когда слышит эти слова, неожиданно начинает чувствовать себя кем-то нужным. У Чана нет причин заботиться о нем так внимательно, и все же он продолжает беспокоиться о безопасности Хана.       — Я пойду с ним, — тут же говорит Сынмин, вскидывая руку в воздух. Чонин что-то шепчет Феликсу, хихикая. Сынмин бросает на них взгляд и опускает руку, засовывая в карман худи, словно боясь, что она снова сделает что-то подобное.       Чан снова делает страдальческое лицо.       — Меня это тоже не устраивает…       — Чан, без обид, — говорит он, — но ты бы посадил нас всех на поводок и огородил трёхметровым забором, если бы мог.       Джисон представляет весь клан на шлейках и поводках, прикрепленных к талии Чана, как у какого-нибудь безумного собачника. Это заставляет его фыркнуть, особенно потому, что Сынмин в подобном образе вообще не выглядит неуместным.       — Чонин должен прийти. Он выходит из дома чаще всех, не считая меня, так что он отлично впишется.       Чонин чуть не падает со стула, от волнения хлопая ладонями по столу.       — Ага! Я сделаю большую работу. Я ни в коем случае не буду выглядеть подозрительно!       Очевидно, для Чана это слишком. Он резко моргает, и на душераздирающий момент Джисон видит в его глазах слишком знакомое свечение. Как ни странно, его шея начинает болеть. Сынмин обеспокоенно смотрит на него, когда Джисон давит на почти зажившую рану, но он качает головой, говоря, что тому не о чем беспокоиться.       — Мы поговорим об этом позже, — сильно шепелявя, говорит Чан, пряча руку. — Я подумаю об этом, прошу меня извинить.       И вот так Чан ушел.       Семь пар глаз взглядами следуют за ним. Минхо прерывает тишину ужасно подавленным вздохом.       — Что сейчас произошло? — спрашивает Джисон, как всегда тактично. Минхо начинает делить оставшуюся порцию Чана с группой, и даже подносит тарелку к Чонину, чтобы тот взял кусок мяса. Тот делает это с удовольствием.       — Он просто устал, Джисон.       Сынмин закатывает глаза, беря предложенные ему дополнительные овощи.       — Хён голоден, да?       Минхо делает паузу, как будто ищет, как правильнее сформулировать ответ.       — Ты же знаешь, что ему не нравится такое кормление, — осторожно говорит он.       Сынмин, которого тошнит от одних и тех же аргументов, ничего не говорит. Трапеза продолжается, и все рады попытаться восстановить чувство нормальной жизни еще на какое-то время. Затянувшееся беспокойство и тревога висят в под потолком, как паутина. ***       Когда Сынмин возвращается из душа, то быстро переодевается, оставляя свою пижаму в постели, а затем выскальзывает обратно из комнаты. Джисон задаётся вопросом, чем таким может быть занят Сынмин, пока тот не возвращается с аккуратной повязкой на шее. Он вздрагивает, натягивая пижаму через голову, но в остальном на его голове нет ничего лишнего. Он плюхается в постель со вздохом, полным усталости, и тяжкий стон вылетает из его легких, как будто он был в ловушке несколько часов.       — Нам нужно поймать этого ублюдка.       Джисон перепроверяет, правильно ли он расслышал. Сынмин сказал это так небрежно, как будто мимоходом прокомментировал погоду или что-то в этом роде. Когда Джисон смотрит на него, выключая игру на своём телефоне, Сынмин просто пялится в потолок с непроницаемым выражением лица.       — Кто они? Я имею в виду, я вроде как знаю, кто они. Но почему именно эти два человека так важны? — спрашивает Джисон, отбрасывая телефон в сторону. Он теребит подол худи Сынмина. Он носит его так часто, как позволяет погода. Оно удобное, хотя Джисон никак не может убедить себя, что это единственная причина, по которой ему нравится его носить.       Он отчаянно нуждается в ответе. Как-то утром он пытался спросить Феликса, и они оба складывали горы белья в смутной попытке аккуратности. Феликс просто пожал плечами и сказал: «Думаю, это длинная история. Я не знаю всех подробностей. Они плохие люди, это всё, что действительно важно знать».       В отличие от Феликса, Сынмин тщательно обдумывает вопрос Джисона. Он залезает под одеяло, туго заворачиваясь в него, как огромное буррито, прежде чем ответить.       — У них долгая история с нами — или, ну, со сверхъестественными существами в целом.       Джисон кивает, призывая к продолжению.       — Пожалуйста, расскажи мне.       Это не мольба, но очень близко к ней. Джисон ненавидит оставаться в стороне. Это наполняет его тревогой, которая никак не может покинуть его тело. Это заставляет его постоянно быть в напряжении, анализируя всё вокруг в поисках ответов.       — Я расскажу, — обещает он, — но это длинная история, и я даже не полностью осознаю сроки.       — Это нормально. Я просто не люблю оставаться в неизвестности, я знаю, что, наверное, не имею права знать, но…       Сынмин обрывает его и начинает рассказывать историю. Все началось давно, когда Чан был ещё совсем молодым птенцом. Джисон пытается устроиться поудобнее для этой болезненной сказки на ночь, но странный стучащий звук продолжает привлекать внимание. После нескольких минут периодически появляющегося шума Джисон встаёт, думая, что это может быть обогреватель. Эти старые штуки всегда издают странные звуки.       Он крутит ручку регулятора, но стук не прекращается. Он действительно не знает, что ещё можно с этим поделать. Он не очень хорошо разбирается в таких вещах. Поэтому Джисон возвращается к старому проверенному трюку и пинает его.       — Что, черт возьми, ты д-д-делаешь?       Джисон в ужасе оглядывается. Звук исходит от Сынмина. Его зубы стучат из-за бьющей его дрожи.       — Эй, чувак, ты в порядке? — спрашивает Джисон, широко раскрыв глаза.       — Я в порядке. П-просто холодно. П-потеря крови может сде-де-делать это.       — Верно. — Джисон не помнит, чтобы после подобного чувствовал себя так уж плохо, но его разум подсказывает, что это, вероятно, было из-за того, что его тело было больше сосредоточено на попытках вылечить разорванную шею, чем на чём-то таком незначительном, как озноб. Хотя Сынмин выглядит совсем крошечным и несчастным, говоря из клубка одеял. — Хочешь, я включу обогреватель? — Он спрашивает. Он даже не знает, как это сделать — какого чёрта он это сказал. Он молится небесам над тем, чтобы не пришлось этого делать, но Сынмин говорит:       — Да, пожалуйста.       Дерьмо.       — Я… не знаю как, извини.       — Тогда зачем ты предложил? — По крайней мере, Сынмин кажется удивлённым и перестаёт так сильно дрожать.       — Я не знаю. Мой рот иногда работает быстрее, чем мой мозг. Могу я предложить тебе что-то? Чай? Еще одно одеяло? Ты хочешь вернуть свою толстовку? — Джисон начинает стягивать кофту, но останавливается только тогда, когда Сынмин резко качает головой.       — Нет! Оставь себе. Я не… я не хочу, чтобы тебе тоже было холодно.       — Тогда позволь мне отдать тебе моё одеяло… — Джисон хватает свои одеяла и набрасывает их на Сынмина. Сынмин просовывает руку через щель в одеяле, отталкивая его обратно в руку Джисона.       — О, да ладно, Джисон… — спорит он, слегка посмеиваясь.       — Ну, тогда ты хочешь, чтобы я лёг на тебя сверху?! — Почти плачет Джисон.       - Д-д-да хватит т-тебе! — Начинает возражать Сынмин, а затем закрывает рот достаточно быстро, чтобы Джисон услышал, как щелкает его челюсть. Он путает слова, но собственный запутанный мозг Джисона ничего не может понять после того, как Сынмин сказал «да».       — Как пингвины? Они прижимаются друг к другу, чтобы согреться. Могу сделать это, если тебе поможет, — говорит Джисон. Он пытается не выпрыгнуть из штанов от радости, когда Сынмин кивает, выкручиваясь из одеяла и приподнимая край, чтобы Джисон забрался внутрь на трясущихся ногах.       Джисон плотно прижимается к Сынмину — в конце концов, он здесь, чтобы разогреть его!       — Насколько мне известно, дама, с которой ты познакомился, происходит из древнего рода Охотников, на самом деле довольно известных. Один из её предков был лидером восстания, изгнавшего клан Чана из города. Когда твоя тётя открыла свой ломбард, им действительно не нравилось количество подозрительно выглядящих товаров, которые она хранила, но твоя тётя всегда отлично притворялась дурочкой при любых намёках и вопросах о сверхъестественном, и они долгое время верили ей, поскольку она жила в городе и отлично скрывала свои контакты.       Джисон кивает. Сынмин постепенно перестает стучать зубами, но Джисон все еще чувствует холод, просачивающийся сквозь его кости. Он жмётся ещё немного ближе, и Сынмин позволяет ему это, продолжая свой рассказ.       Он рассказывает ему всё о Чане и Минхо, о том, как Чан был обвинен в его исчезновении и едва ли не в убийстве. Сынмин раскрывает всё, что он знает о зле, которое живёт внутри этих ужасных людей.       Это занимает почти целый час. Луна поднимается высоко в небо, Кками периодически то завывает, то издаёт странные чавкающе-булькающие звуки, о которых Джисон совсем не хочет думать, где-то на заднем дворе, но в остальном царит гробовая тишина.       — Джисон? — Сынмин осторожно касается его руки. Джисон подпрыгивает от неожиданности. — Ты дрожишь, Джисон, ты что, плачешь?       Джисон чувствует, как капли стекают по его лицу, и не может сдержать безрадостный смех, который вырывается наружу. Он зажимает в кулак одеяло, пытаясь сдержать гнев. Джисон часто бывает эмоциональным, взволнованным или тревожащимся, и часто испытывает самые разные чувства. Он вообще чувствителен. Но есть одно чувство, которое случается с ним крайне редко, почти никогда. Злость.       — Нам нужно их убить.       — Джисон. — Сынмин возмущённо ругает его шепотом.       — Нет! — Джисон садится, и его лицо горит от гнева, кипящего внутри. — Нам нужно проникнуть в их дом — послушай меня. Они бывшие полицейские, да? Девяносто процентов этой работы — это заполнение бесконечных документов, это вбивается в них ещё с самой академии. Подобное требует планирования, документации, чего-то еще. Они никак не могли сделать это без единого бумажного следа.       Сынмин только смотрит, затаив дыхание, и Джисон продолжает.       — И мне все равно, «нормально» вламываться в их дом или нет. Мне плевать. Будь моя воля, эти засранцы были бы сейчас погребены на глубине шести футов под землей. Как они могли?! Как они могли, черт возьми… — Джисон останавливает себя, чувствуя, как слова начинают путаться от волнения.       Руки Сынмина скользят по его предплечьям, а затем мягко тянут вниз. Джисон приветствует теплоту и спокойствие, которые приносит ему Сынмин. Он убирает волосы с глаз и какое-то время смотрит на него со странным взглядом, который Джисон не может сейчас распознать, но в какой-то момент думает, что очевидно должен будет это сделать.       — Ты такой сердитый.       — Ничего себе, Шерлок.       Сынмин улыбается при этом, и у него вырывается тихий смешок. Раздражает то, насколько это успокаивает Джисона. Он чувствует, как расслабляются его мышцы, и вдруг понимает, насколько мягкие и удобные простыни Сынмина.       — Минхо прокрался бы, если бы мы попросили, не так ли? Я уверен, что он хочет справедливости за жестокое обращение с Чаном даже больше, чем мы.       Сынмин думает об этом, глядя в потолок. После многообещающего молчания он подтверждает ход мыслей Джисона.       — Я думаю, он бы согласился.       Джисон оживленно рассказывает о том, что именно они будут делать и как проникнут внутрь, несмотря на то, что ничего не знает о планировке дома и о том, есть ли у них на самом деле лазерные ловушки и камеры. Он бормочет и бормочет, а Сынмин лежит рядом с ним, позволяя ему это делать, пока, в конце концов, вес информации вместе с сильным гневом, который он чувствовал, не заставляет его проиграть битву с сознанием.       — Джисон?       Он хмыкает.       — Ты засыпаешь… — Джисон что-то бормочет, моргая, открывая глаза, в полусне и только в полусне, пытается поднять одеяло, чтобы доковылять до собственной кровати, но чувствует, как Сынмин тянется через него, и комната погружается в полную темноту, когда настольная лампа гаснет.       — Всё в порядке, — говорит Сынмин, потянув тяжёлое тело Джисона обратно в обволакивающее тепло под одеялами. — Ты можешь поспать здесь сегодня. Спокойной ночи.       Джисон чувствует, как Сынмин отворачивается, давая Джисону пространство. Последнее, что делает едва сознательный разум Джисона перед тем, как погрузиться в сон без сновидений, — это двигать ногой в поисках Сынмина. Он закидывает ногу на чужую голень. Этого контакта достаточно, чтобы полностью успокоить последнее беспокойство Джисона, и он проваливается в глубокий сон без сновидений.