What the Pawn Shop Gave Me

Лето, 1980 год.       Чан знал, что возвращаться в свой родной город было плохой идеей, но он — ностальгирующая старая душа, и ненасытная жажда родного дома никогда не утихала полностью, независимо от того, через сколько городов, стран и континентов он проходил. Есть части души, которые укоренились в родном городе — как, например, знакомое ощущение кирпичей переулка, когда он мчался по ночному городу, водя пальцами по неровностям. Знакомые трещины в некоторых местах тротуаров и выбоины, которые заполнялись водой, обеспечивая птиц лужами для питья и купания во время весенних дождей. Даже звёзды выглядят более родными из дома, но, возможно, дело в его излишне романтичной душе.       Чан узнает, что большинство сверхъестественных существ сбежали из города, а те немногие, что остались, были в основном безвредны и держались особняком. Некоторые семьи оборотней и некоторые ведьмы без шабаша, которых редко беспокоили человеческие дела. Он собирает всё это и, наконец, переезжает домой. Он находит фермерский дом, в котором жила когда-то его семья, обветренный и едва держащийся, и честно говоря, вообще мало чем напоминающий дом. Чан более чем счастлив работать над этим один, но теперь есть нечто, называемое «строительными нормами», поэтому Чан неохотно нанимает разнорабочего.       Объём работы большой, даже колоссальный. А для Чана это крайне важно. Чан отрывает ярлычок от бумажного объявления «Помощь по найму», прикрепленного к телефонной будке.       Чан тратит сорок пять минут, пытаясь понять, как работают таксофоны, потому что, по-видимому, мир продолжал двигаться вперед, а Чан счастливо прожил последние лет двадцать на отшибе мира. Кто-то берёт трубку после второго гудка.       — Здравствуйте, резиденция Ли, говорит Минхо, — говорит голос из телефона.       — Ты там что, заперт? — спрашивает Чан, слегка встряхивая телефон, прежде чем сообразить, что этим может вызвать сотрясение мозга у человека, застрявшего внутри.       — Если это очередной розыгрыш, я повешу трубку. И я собираюсь натереть острым перцем одну из телефонных будок в городе, и ты никогда не узнаешь, какую…       — Вообще-то, я звоню по поводу рекламы.       — О, — стонет голос, и Чан слышит звук удара. Он воображает, что собеседник ударил телефоном по лбу. — Извините, эти дети разыгрывают меня в последнее время. Да, я разместил рекламу, сэр. — Использование формального тона внезапно заставляет Чана вспомнить, зачем он вообще звонил.       — Вы не указали степень своих способностей. Для чего я могу вас нанять?       — Почему бы вам не объяснить мне, в чём вам нужна помощь, и я скажу вам, могу ли я быть чем-то полезен или нет. — Чан сомневается в этой бизнес-модели, но, возможно, она тоже изменилась за время его отсутствия.       Чан рассказывает загадочному голосу из телефона всё о своем доме, и, к его удивлению, голос узнает старое место.       — Этот фермерский дом в Мертвой зоне? — Ах, так вот как теперь называют Сверхъестественную часть города. Имеет смысл. — Я умею многое. Сантехника, проводка, столярка, но я не чудотворец. Это место нуждается в полной строительной бригаде, если только у вас не хватит терпения ждать полвека.       — У меня есть время. Я ищу, чем бы занять свое время, но я ничего не знаю о проводке и этих законах и новомодных нормах, которые у них сейчас появились для строительства. Что-то типа законов о пожарах?       Голос смеётся.       — У вас, должно быть, много свободного времени, чтобы взяться за такой большой проект. Я не уверен, что сильно помогу, но я могу прийти и посмотреть, не буду ли я тратить ваше время впустую. ***       Телефонный незнакомец приходит на следующий день. Чан почти не дёргается от боли, когда на него попадают лучи агрессивного летнего солнца. Он пытается скрыть свой энтузиазм, когда мужчина очень вежливо просит пройти внутрь. Он моложе, чем ожидал Чан, следы подростковых прыщей всё ещё видны на его щеках. Мужчина говорит ему, что ему двадцать. Чану кажется немного странным в таком молодом возрасте иметь столько практических знаний, поскольку сам Чан, несмотря на все прожитые годы, лишь глупо кивает на растущее количество проблем и задач, которые тот перечисляет, не понимая практически ничего.       Чан легко с ним справляется. Хорошо платит, больше, чем стандартная ставка, чтобы у Минхо был стимул остаться работать в его доме, и легко отдаёт ему конверт с наличными, чтобы он мог купить всё, что ему нужно, в хозяйственном магазине. Чан объясняет, что не умеет водить.       Недели пролетают незаметно с Минхо. Чан неловко счастлив, что им командует кто-то моложе его (как в реальном, так и в человеческом возрасте). Брови Минхо привлекательно нахмурены, когда он измеряет ширину дверных косяков, кончик языка скользит по губам, когда он читает план водопроводной системы, а рабочий комбинезон чудесно облегает его бёдра.       Это всё быстро перерастает в настоящую дружбу, а не в отношения человека и его наемного помощника. Минхо приезжает утром, багажник его пикапа едва не волочится по грязи под тяжестью припасов. Минхо командует Чаном, шутя над отсутствием у него технических мозгов, и берёт на себя поиск материалов. Чан кормит Минхо бутербродами, фруктами, хлопьями, и всем, что не требует плиты. Газовая линия стоит на повестке дня, говорит ему Минхо однажды после слишком большого количества бутербродов с сыром.       — Ремонт займет много времени. Возможно, тебе придётся терпеть меня ещё дольше, — говорит он с огоньком в глазах.       Чан плохо скрывает своё счастье.       По ночам, наблюдая за задними фонарями машины Минхо, пока те не исчезают среди деревьев, Чан натирает кожу успокаивающим бальзамом из-за того, что так много времени проводит на солнце. Он изо всех сил старается оставаться дома, но лучи проходят сквозь разрушенные стены, окна без стёкол, дыру в потолке. Минхо никогда не спрашивает Чана, действительно ли он живёт здесь, в этом совсем не подходящем для жизни месте, и Чан никогда не отвечает.       Чан узнаёт, что Минхо живёт один. Его родителей нет на фотографиях, они живут где-то далеко от этого города. (Чан не спрашивает, Минхо не говорит). Чан узнаёт, что Минхо копит деньги на настоящий колледж. Чан узнаёт (через демонстрацию в комбинезоне и глупое хихиканье), что Минхо действительно хороший танцор. Чан узнает, что Минхо живёт один с пятнадцати лет. Чан узнаёт, что Минхо, несмотря на его холодную и отстранённую внешность, необычайно добр, независимо от того, что заставило его так отгородиться от мира. Чан покупает дополнительные банки тунца для бездомных кошек, с которыми играет Минхо и которые живут в лесу.       Чан узнаёт, что во рту Минхо вкус жевательной резинки с корицей, которую он всегда жует, такой же теплый и огненный, как и сам парень. Минхо замечает, какие холодные губы у Чана, но не делает никаких замечаний по поводу хладнокровия, кроме «дай мне их согреть».       Бесконечная работа, которую Чан продолжает всю ночь, засыпая лишь на несколько часов на рассвете, прежде чем его разбудит знакомый грохочущий двигатель Минхо, и дом почти закончен спустя год. Проводка доходит не до всех комнат, а лестницы до сих пор снесены, временно заменённые стремянкой. Но жить можно. Это снова дом.       Чан просит Минхо купить краску, и Минхо неожиданно возвращается с банками синего. Чан только тепло улыбается странному выбору цвета, и большую часть дня они проводят за покраской внешних стен дома. Минхо втирает лосьон от солнечных ожогов в кожу Чана, где она ужасно краснеет. Краска на их руках смешивается между их телами, демонстрируя их растущую близость.       Минхо чаще остается ночевать, оправдываясь тем, что хочет завершить работу тут и там, но никогда не спорит, когда Чан достает колоду карт или тащит его в душ, чтобы смыть грязь, древесную пыль и пот за тяжелый день.       В конце концов, Чан просит Минхо остаться, если он этого хочет. Чан больше не платит ему, но то, что принадлежит Чану, принадлежит и Минхо, а то, что принадлежит Минхо, принадлежит и Чану. Зима, 1981       Чан знал, что они плохо скрываются. Чан знал, что опасно так смотреть на Минхо на публике, даже под покровом тяжёлых сумерек. Чан может держать себя в руках, ведь люди по большей части представляют для него слабую угрозу. Однако Минхо, несмотря на всю свою мускулатуру и силу, человечен и деликатен — если он не боится коснуться плечами и тепло улыбнуться Чану на улице, в баре или в парке с небольшим прудом с утками, то почему Чан должен сомневаться в его комфорте?       Слухи быстро распространяются по таким городам, как этот, и возможно Чан зря думал, что люди не представляют ему особой угрозы - потому что в городе есть не только они.       Ему необычайно повезло — или не повезло, в зависимости от того как на это посмотреть, — что Минхо дома, когда он спотыкается о дверь, и его руки перепачканы собственной кровью, и влажные ладони соскальзывают с ручки. Минхо сидит в гостиной на каком-то пыльном кресле, которое он выбрал в комиссионном магазине, и читает книгу.       Чан пытается оттолкнуть Минхо, когда тот начинает паниковать, осторожные руки пытаются найти источник кровотечения — оно было повсюду. Реки грязи, окрашивающие паркет и затекающие в промежутки между досками.       — Я в порядке, Минхо, — настаивает он, нажимая на рану под грудной клеткой в попытке остановить кровотечение, — поверь мне, это выглядит хуже, чем есть…       — Ты в порядке?! Что случилось? Кто сделал это с тобой? — Вереница вопросов заставляет Чана моргать и вздрагивать совершенно неправильным образом. Минхо, борясь со своим собственным лесным пожаром беспокойства, сдерживается и откладывает на потом, перетаскивая Чана на диван и приводя его в порядок, как может.       Чан изо всех сил старается уйти в свою комнату, зная, что если Минхо присмотрится достаточно близко, он увидит, как кожа снова начинает медленно срастаться со сверхчеловеческой скоростью. Он эгоистичен, желая сохранить Минхо в тайне: небольшое отступление от безжалостного мира сверхъестественного. Небольшой проблеск нормальности, которого всегда хотела какая-то часть Чана. Минхо смаргивает влагу с ресниц, как будто он не хочет, чтобы Чан её видел, достаточно, чтобы заставить его лечь на диван.       Минхо заботится.       Минхо заботится.       Минхо заботится.       Выздоравливать в одиночестве в своей комнате, эгоистично игнорируя боль Минхо от того, что он видит Чана в таком состояннии, не имея возможности помочь? Эта мысль убивает его.       Минхо протирает рану водкой из бутылки из винного шкафа, и марля оставляет после себя волокна там, где она прилипает к липкой ране. Затем он снова промывает её, затем делает паузу — теперь заметив форму укуса, — только для того, чтобы наложить повязку на рану и передать Чану оставшуюся бутылку. Он делает глоток, благодарно кивая. ***       Признание выходит совершенно неожиданно всего лишь через несколько недель. Минхо залезает верхней половиной тела в отверстие в стене, когда он подсоединяет газовую линию к духовке, рассказывая о том, как его тошнит от продуктов из мини-маркета и готовых блюд.       Чан получал слитую кровь от охотников, чья территория находится за несколько миль от него, от свиней, кроликов, ягнят и любых других животных, которым не посчастливилось попасть под нож или дуло ружья. Внезапно он заметил красную ржавчину под ногтями, которыми он слишком рьяно разорвал сумку, чуть ли не в безумии даже от крови вчерашней свиньи. Осознание ударило по голове. Минхо встречается, нет, влюблён (это слово, которое они используют сейчас) в монстра, а Чан — ужасный кукловод и манипулятор, потому что позволил Минхо поверить, что он был чем-то большим, чем клыкастым чудовищем.       — Я не человек, — говорит он. Пауза короткая.       Минхо вылезает из стены, его лицо покрыто маслом и опилками, но он такой же привлекательный и красивый, как и всегда.       — И что ты такое? — спрашивает он, забавляясь. Чан, возможно, немного пьяный от крови и, возможно, немного отчаянно нуждающийся в том, чтобы Минхо наказал его за сокрытие, говорит, не давая своему мозгу подумать.       — Я вампир. — Он немного шепелявит, выпускает клыки из дёсен.       Минхо моргает шесть раз подряд. Он встает, подходит к Чану и склоняет голову набок, как бродячие коты, рассматривающие новую игрушку. Минхо обхватывает его лицо, нажимая большим пальцем на клык. Чан отводит его запястье до того, как у него потечёт кровь. У него есть самоконтроль, и когда Минхо случайно резал себе пальцы или наступал на щепки, он мог справиться с запахом. Но так близко? Такое искушение? Он не уверен.       — Это объясняет, почему у тебя так мерзнут ноги в постели. — Это все, что говорит Минхо, прежде чем вновь вернуться к своей работе. Чан набрасывается на него и чуть ли не плачет от огромного облегчения, уткнувшись ему в шею.       Это занимает три месяца, но в конце концов Чан принимает предложение Минхо. У него вкус корицы и паприки. Его желудок окутывает теплом, а кожа светится здоровым румянцем. Он осторожно ест с идеального участка кожи на шее Минхо. Взамен Минхо потребовал все уроки анатомии вампиров с практическими примерами. В комфортной постели в ночные часы Чан режет себе большой палец, кожу под ключицей или на бедре и позволяет Минхо провести горячим влажным языком по выступающим тёмным каплям. Есть причина, по которой вампирская кровь популярна на чёрном рынке. Тело Минхо немедленно реагирует взрывом похоти. После таких ночей Чан хромает вниз по лестнице без помощи своего тошнотворно-самодовольного человека. 1982, Минхо       Офицеры уже доставали Минхо и раньше, но тогда он имел тяжёлую входную дверь в качестве щита. Раз в две недели повторять снова и снова, что он в полном порядке. Это уже ритуал. Нет, офицеры, нам не нужна ваша помощь. Пожалуйста, на этот раз постарайтесь больше не наезжать на мои петунии. Не то, чтобы его слова имели смысл, потому что они всегда задевали его петунии.       Это первый раз, когда к нему пристают публично, в паршивом настроении из-за того, что он заплатил изрядную сумму за ремонт своего пикапа. Колледж становится всё более и более несбыточной мечтой, даже со страховкой Чана. Минхо всегда отвергает это предложение, но сохраняет аргумент и делает вид, что не видит ежемесячных депозитов на своем сберегательном счете.       — Добрый день, Ли Минхо. Прекрасная погода сегодня, не так ли? — говорит мужчина-офицер, появившись из ниоткуда.       — Я полагаю, да, — говорит он, не слишком желая вступать в разговор, но тот следует за его ускоряющейся походкой, пока Минхо не оказывается не так уж незаметно отрезанным от двери своего автомобиля.       — Твой… друг не с тобой? Кажется, он постоянно рядом.       — Мой партнёр, — подчеркивает он это слово, прекрасно понимая, что означает веселое выражение лица офицера. — И мы живём вместе. Конечно, вы всегда видите нас вдвоём. — Он стискивает зубы, изо всех сил стараясь улыбаться как можно человечнее.       — Ах, но он ведь не бродит по городу днем, верно? Я видел его в бакалейной лавке в полночь, тебя это не смущает? Быть запертым дома в одиночестве в эти ночные часы? — говорит мужчина. Минхо ощетинивается. Заперт? Ни в коем случае Минхо нигде не заперт, но взгляд офицера провоцирует на реакцию, и Минхо не доставит ему подобного удовольствия.              — У меня есть дела, так что не могли бы вы отойти от моей машины?       — Ах, Бан Чан не слишком любит оставлять тебя в одиночестве? Он держит тебя на коротком поводке. — Он не отходит от машины.       — Я не знаю, что вы имеете в виду, — Минхо подходит ближе, обходит мужчину и дергает дверь, отталкивая офицера с дороги как можно бережнее, чтобы не попасть в неприятности с законом за нападение на полицейского. Если бы они попробовали, Минхо с радостью показал бы им, как на самом деле выглядит нападение на полицейского.       Мужчина отходит в сторону, его самодовольное лицо принимает уродливо-фальшивое выражение беспокойства. Гримаса выглядит так, словно его лицо слишком долго лежало на солнце, искривленное и высохшее, как нелюбимый мандарин в углу вазы с фруктами.       — Ты знаешь, мы хотим помочь. Такие люди, как он, умеют проникать в ваш мозг, заставляя вас думать о разных вещах. Это был не первый раз, когда красивого молодого человека обманом заставляли делить постель и пускать кровь для этих уродов. В этом нет ничего постыдного, мы можем тебе помочь. Мы можем вытащить тебя и снова сделать это место безопасным, — мужчина держит дверь, не давая Минхо захлопнуть ее за собой. — Всякий раз, когда он высасывает одного досуха, он просто переходит к следующему. Мы не можем позволить этому случиться, не так ли?       Минхо старается сам не превратиться в какое-то дикое существо, оскалить зубы и зашипеть на отвратительного мужчину и его слова — его обвинения. Он вцепляется в руль так сильно, что костяшки пальцев белеют, а резина обжигает кожу. Он заставляет свой мозг замедлиться и подумать. Любое неправильное слово может быть фатальным, и буквальный смысл этого слова также не полностью потерян для него.       — Я не знаю, на что вы намекаете, но я с Чаном по собственной воле. Я люблю его, и он любит меня. Вы не сможете использовать меня в качестве козла отпущения по каким-то причинам, по которым вы хотите выгнать его из родного города.       Этого достаточно, чтобы взбеситься до той степени, что от хлопка двери едва не вылетает стекло.       Он пересказывает историю Чану с раскаленным от гнева лицом, что является нехарактерно сильным проявлением эмоций, балансирующих на грани ярости.       Чан принимает его злость с терпением и бесконечным обожанием. Минхо, измученный всем испытанием, падает в его объятия и позволяет заботиться о себе. Он обещает не дать фанатизму извращённых копов победить, он обещает в губы Чану, что отобьёт их своими собственными руками, если понадобится. И даже если Чану действительно придется уйти, Минхо бросит всё и пойдет за ним, он потратит свои сбережения на залог за дом. Цель всей его жизни — быть счастливым, и долгое время это означало получение образования, получение достаточно хорошей работы, чтобы уехать, делать то, что он хочет, и вырваться из жестоких лап низшего рабочего класса. Теперь его параметры приспособились к событиям в его жизни.       Он знает, что пока его будущее связано с Бан Чаном, он будет счастлив. 1984       Когда Минхо пропадает, Чана немедленно арестовывают. Там его держат максимальное количество времени без улик, допросы не прекращаются ни на минуту. Его обвиняют, его оскорбляют, его вызывают на повторные допросы, и только много раз спустя Чан может сказать: «Я люблю его, я никогда не причиню ему вреда» о своем пропавшем возлюбленном, не чувствуя, как текут слезы.       Расследование продолжается. Они обыскивают его дом сверху донизу, разрывая его на части из-за отсутствия чего-либо. Все его фотографии с ним и Минхо подозрительно исчезают, все заветные открытки на день рождения и валентинки убраны из ящика для носков. Камин тлеет, когда он приходит домой.       Они организуют обыск с раздеванием. Чан знает, что они ищут, и даже несмотря на то, что растерзанная кожа на его груди является несмываемым стыдом, на этот раз он счастлив, что член его ныне распавшегося клана назвал его позором вампирской расы и разодрал укус старого лидера. Им нечем доказывать, что он не человек. Нет причины дать ненавистным горожанам отправить его в горы. Или угостить колом в грудь, как им вздумается.       Чан принуждал себя к человеческим нормам, вырабатывая приличную устойчивость к солнечному свету, заставляя свой желудок переваривать человеческую пищу, даже пытаясь создать какой-то человеческий режим сна. Последнее не совсем удачно. Его не поймают, не так, по крайней мере, в этом он может быть уверен.       В последующие дни Чан увядает. Двуспальная кровать внезапно превращается в огромный неизведанный пейзаж, который только поглотил Чана в его всеохватывающем одиночестве. Каждый миг бодрствования наполнен мыслями о Минхо, каждая молитвенная свеча в его доме зажжена, чтобы позволить Минхо вернуться к нему. Или даже просто позволить ему быть в порядке. Чан проживёт остаток своей жизни как пустая оболочка, если этого потребует безопасность Минхо, даже если он будет далеко от него. Он не более чем тень того вампира, которым когда-то был, почти человек и почти монстр, какое-то жалкое существо, натянутое между ними двумя, ни одно из которых не хочет делать ставку на свою жалкую природу.       Тётушка Хан, ангел, которым она является, приносит предметы удачи: кристаллы, благословенный песок, святую воду, кроличьи лапки, столько амулетов на удачу, сколько знает женщина, принося их в бесценном изобилии.       У него нет ничего от Минхо. Ничего, кроме одежды без запаха, спрятанной в комоде. Все признаки Минхо были у него убраны, но даже в этом случае Минхо преследует его. Его рук дело в каждом дыхании дома. Полы, которые он отшлифовал и покрыл лаком. Выключатели, которые он устанавливал, матерясь и щурясь из-за нехватки света. Стеллажи на их кухне слегка шаткие и не подходят для яиц или особенно круглых яблок. Каждый дюйм этого дома запятнан работой Минхо, но все же это не сам Минхо. Это насмешка. Бесконечное напоминание о том, что Чан втянул Минхо в передрягу, и либо он насытился по горло и сбежал, либо на него обрушилось что-то бесконечно более серьёзное.       В тот день, когда тётушка не приносит ему ничего, кроме букета цветов, Чан даже не решается спросить её, что она видела в своем хрустальном шаре.       Чан берет цветы, вежливо говорит тёте, что хотел бы побыть один, засовывает в них лицо и плачет. Горячие злые слёзы, потому что это просто несправедливо.       Несколько часов спустя появляется Минхо, слабый и едва заметный, с повторяющимися словами, которые только заставляют Чана рыдать, как ребёнка, свернувшись калачиком до конца ночи.       — Я имел в виду это, когда сказал тебе, что никогда не уйду. 2008       Чан кладет трясущегося мальчика на тётушкин диван. Знакомый запах ладана и шалфея успокаивает сердце Чана. Мальчик плачет, не совсем уверенный, хочет ли он оказаться на руках Чана или полностью оттолкнуть его, и в итоге просто сворачивается калачиком на декоративной подушке и глушит в ней свои рыдания. Чан рядом, он отчаянно пытается утешить мальчика, но, если быть до конца честным, он так же потрясён.       Минхо находит его, уже достаточно сильный для привязки к физическому миру, чтобы ходить среди живых, хотя и не очень долго. Единственное место, где он не устает, это их дом, его жизнь, кровь, пот и слезы построили его, связав свой дух с делом своей жизни, своей души, своих творений. Минхо, глядя на плачущего ребенка, осторожно спрашивает, что происходит. Тётушка с интересом слушает, принося Чану и мальчику успокаивающий чай.       Мальчик исследовал, не более того. Просто ребёнок, делающий то, что делают очень многие дети: играет и вламывается в заброшенные дома, потому что худшее, что может случиться с восьмилетним ребенком на планете, — это получить ярлык труса за то, что он отказался от вызова.       Мальчик наткнулся на старый ржавый морозильник, в котором были останки Минхо.       — Ты знал, что я мёртв, почему моё тело должно стать неожиданностью? — спрашивает Минхо, менее взволнованный, чем, по мнению Чана, должен быть.       — Не ты, только часть тебя…       Минхо пренебрежительно закатывает глаза при упоминании о своём расчленённом теле. Теперь уже, правда, это одни кости.       — В любом случае ты будешь рыдать всю ночь, Чан.       О, Чан ненавидел его правоту. ***       Бедного мальчика, маленького Ким Сынмина, чьи родители работают где-то далеко на юге, которого всегда называли умным мальчиком, с пухлыми улыбающимися щечками и в очках, сползающих на нос, допросили на предмет его открытия. Чан — из-за отсутствия эмоционального вклада родителей ребенка — взял на себя заботу о нём во время расследования — слишком боясь того, что такой травмирующий опыт может сделать с таким маленьким мальчиком.       Они начинают с наводящих вопросов — Чан может уловить эти знакомые голоса из приемной полицейского участка — они пытаются заманить Сынмина, заставить сказать что-то, что они могут исказить, чтобы каким-то образом свалить вину на Чана. Его желудок сжимается от страха, но Сынмин — хороший мальчик, он говорит только правду и никому не позволяет влиять на него. Даже когда Чан предлагает мальчику больше играть с друзьями, а не ночевать у Тётушки большую часть дней.       — Она делает хорошие бутерброды и у нее много книжек-раскрасок, — говорит он отрешённо.       Чану нечем крыть этот аргумент. ***       Судебно-медицинский эксперт, когда его допрашивают офицеры, которые каким-то образом, по какому-то ужасному стечению обстоятельств были вынуждены возглавить расследование, на вопрос о том, могло ли какое-то бешеное животное совершить такие неописуемые акты жестокости, своим ответом заставляет их сердца упасть. Это происходит так резко, что Чан может слышать это даже из комнаты для допросов. Это уже четвёртый раз, когда его вызывают на допрос. Он был бы польщён, если бы не был так зол.       Ответ был коротким.       Нет.       — Животное не станет прятать тело. Но если мы говорим… о других животных, то боюсь, что всё равно нет. Следы на костях указывают на инструменты, а не на то, на что эти звери способны. Свежая кровь вместе с адреналином от убийства привели бы в бешенство даже самых… авторитетных среди монстров. Это было совершено человеком, технично и методично.       Если бы не голос Минхо позади него, отпускающего глупые комментарии и уколы в адрес офицеров, то Чан, вероятно, прорвался бы сквозь стекло в ярости, с полным ртом клыков.       Минхо продолжал успокаивать его, как делал всегда.       Всегда. ***       Во время долгого и напряжённого расследования, целью которого был Чан, Сынмин проводит большую часть своего времени либо с Тётушкой, либо с Чаном. Где-то в глубине души Чан знает, что ему, вероятно, не следует разговаривать с ребёнком, на случай, если полиция заметит это и сочтёт сотрудничеством, но он не мог найти в себе силы заставить бедного мальчика идти домой из школы в пустой дом, где тот оставался бы наедине с собственными мыслями. Он изменился, и это заметно.       Не такой энергичный и подвижный, каким должен быть ребёнок его возраста. Он словно связан с какой-то частью невыразимого горя и ужаса, и сам пронизан чем-то подобным, но в силу детского возраста не может справиться с этим. Поэтому он становится жёстче, молчаливее, не находя ничего забавного или занимательного в детских играх. Столкновение лицом к лицу со смертью, слишком раннее знакомство с жестокостью реального мира могут сделать такое с ребёнком.       Больше не имея друзей, Сынмин цепляется за Чана — берёт свой маленький велосипед после школы и появляется на крыльце Чана — независимо от того, сколько бы раз он не повторял ребёнку, что это опасно. Чан принимает Сынмина с заметной степенью нежелания, но в конечном итоге его потребность заботиться о мальчике побеждает логические доводы.       Чан становится единственным элементом комфорта и спокойствия в жизни Сынмина. Его сны омрачены кошмарами, его воображение бушует от пережитого ужаса, а по выходным мальчика часто вызывают в полицейский участок, чтобы в очередной раз допросить, отчего его родители не слишком в восторге, но всё равно продолжают вести свои обычные дела в своей привычной далёкой жизни.       На протяжении всего этого Чан помогает ему с домашним заданием по математике; Чан покупает ему мороженое; Чан готовит его любимые блюда и даже иногда даёт после ужина вторую порцию десерта.       Эти слабые проблески нормальности, несмотря на то, что они всё равно довольно далеки от человеческого представления о нормальном, — но это самое близкое к комфорту и заботе, что Сынмин получает, и его слишком рано повзрослевший ум жадно принимает это.       Иногда Сынмин засыпает на диване. Слишком хорошо зная, что мальчика никто не ждёт дома, Чан поднимает ребёнка и укладывает его в их с Минхо кровать. Он даёт ему дополнительное одеяло, потому что Сынмин легко замерзает, и приоткрывает жалюзи, чтобы солнечные лучи вовремя разбудили его в школу.       «Иногда» превращается в «часто», а «часто» плавно перетекает в «почти всегда», а затем внезапно Минхо и Чан обнаруживают себя просматривающими что-то под названием IKEA и пытаются ориентироваться среди загадочного цифрового мира на странной белой коробке, на покупке которой настоял Сынмин. В конце концов они отказываются от попыток удивить Сынмина, и мальчик весело смеётся, убирая тридцать семь стеллажей, которые Чан каким-то образом добавил в корзину.       Комната Сынмина сначала кажется пустоватой и неуютной, но со временем она наполняется безделушками. Стол заполняется бумагами, канцелярскими принадлежностями и множеством наклеек; на полках появляются быстро увеличивающиеся в количестве награды, плюшевые игрушки, книги и фигурки животных; комод заполняется всё большим количеством одежды, пока бывшая гостевая спальня не превращается в комнату Сынмина, и начинает выглядеть куда более уютной, чем обезличенная неуютная комната мальчика в его родном доме. ***       Псевдосемье из вампира, призрака и человеческого мальчишки удавалось справляться со своим семейным счастьем совсем разочаровывающе короткое время, прежде чем расследование заходит в другой угол. Обвинение заставляет душу Чана упасть в пятки, а ярость Минхо вспыхивает в доме так внезапно, что перегорают все лампочки разом, погружая старый фермерский дом в темноту.       Полиция заподозрила близкие отношения Чана и Сынмина, и те же обвинения, которые они выдвигали Чану из-за Минхо, теперь используются и в отношении Сынмина. У них хватает наглости намекать, что Чан, всё ещё по какой-то причине подозреваемый в убийстве Минхо, взял Сынмина в качестве его замены во всех смыслах.       У Чана крепкий желудок, но обвинения заставляют его судорожно сгибаться над унитазом, пока Минхо ледяными неощутимыми ладонями проводит по его спине, гневно сжимая зубы. ***       Сынмин узнаёт всё больше и больше вещей, которые не должны знать дети его возраста. Вопросы, которые сыпятся на него в холодной, пустой допросной комнате полицейского участка, невыносимы. Сынмина забирают из школы, где он становится жертвой насмешек и буллинга из-за всей этой ситуации, о которой, кажется, знает уже весь город. Сынмин становится местным мучеником, а Чан — лицом зла и коррупции. Это несправедливо. Все угрозы, которые он получает через почтовый ящик, или проколотые шины старого ржавого грузовика Минхо — им никто не пользуется, но он всё равно важен для Чана.       Несправедливо, что Сынмин должен оставаться сильным, преодолевая всё это, каким-то образом умудряясь стоять на своём, не реагируя на психологические уловки и манипуляции офицеров полиции. Вопросы слишком наводящие, чтобы быть законными, слова и образы, на которые они намекают, слишком зрелые для мальчика его возраста. Сынмин может быть впечатлительным, но его разум железный, и никакое принуждение не заставит его сказать что-то, что может быть использовано против Чана.       Когда в один из выходных Сынмин возвращается с участка, крадясь по просёлочным дорогам и прокладывая путь через поля, чтобы избежать настороженных глаз, он странно тих, его брови нахмурены в задумчивости. После осторожных расспросов Минхо Сынмин, наконец, сообщает, что один из офицеров — мужчина — описал все ужасные вещи, которые Чан будет делать с ним, языком настолько грубым и вульгарным, что Минхо инстинктивно угрожает вымыть мальчику рот с мылом.       Чан нанимает очень дорогих адвокатов, чтобы наконец остановить расследование, чтобы Сынмин не давал показаний без каких-либо дополнительных доказательств или неопровержимых улик. Адвокат возмущён тем, что мальчика столько раз таскали обратно в отделение полиции, объясняя, что обычно несовершеннолетних стараются допрашивать как можно реже. Она говорит Чану (и, соответственно, Минхо, который всегда слушает), что у них нет доказательств, они хватаются за соломинку, а Сынмин явно чувствует себя здесь комфортно и в безопасности. Если Чан действует как псевдоотец, заменяя вечно отсутствующих родителей Сынмина, то они могут составить некоторые документы, узаконивающие пребывание Сынмина в доме.       Чан отправляет документы по почте на следующий день.       Пара делает свой ход.       Они приходят, вооруженные социальными работниками, которые вытаскивают кричащего и пинающегося Сынмина из дома, с обвинениями чёрт знает в чём и с обещанием, что Чан никогда не вывернется из этого. Чан должен предстать перед судом на следующий день, и той ночью он сворачивается калачиком на стороне кровати Минхо и позволяет ему гладить его по волосам. Холод, который он чувствует, исходит не только от прикосновения Минхо, но и откуда-то глубоко внутри. Отсутствие лёгких шагов Сынмина, отсутствие сдавленного хихиканья посреди ночи, когда ребёнок определённо должен спать. Вместо этого на металлическом столе перед Чаном лежат бумаги с абсурдными утверждениями, под которыми жуткой кляксой темнеет подпись Сынмина.       Адвокат Чана, что совершенно справедливо, в ярости. Время признания ребёнка кажется слишком удобным, наряду с истерическими отрицаниями самого Сынмина — мальчик размазывает злые слёзы и кричит, что ничего не подписывал. Со временем мошенничество раскрывается, и все доказательства оказываются сфабрикованными, а подпись Сынмина, как выясняется, подделана рукой жены. Пару, своим неуклюжим расследованием всколыхнувшую общественность, отстраняют от работы, а после и вовсе выгоняют со службы. Вместо их ареста Чану и Сынмину предлагают значительную сумму денег в качестве компенсации за страдания, причинённые им расследованием.       Минхо настаивает на тюремном заключении, на том, что Чан не должен позволять им откупиться какой-то выплатой за моральный ущерб, но Чан просто устал. Он устал от всего этого. Более того: он оплакивает детство Сынмина, которое было украдены теми, кто эгоистично использовал его в качестве пешки для своих попыток избавиться от вампира.       В конце концов, раны заживают.       Сынмин начинает на постоянной основе жить с Чаном и Минхо, и его спальня со временем медленно претерпевает значительные изменения, превращаясь в нейтральную и сдержанную комнату взрослого человека.       Чан, если честно, скучает по ярким рисункам с животными и космосом на стенах. Он не признается в том, что многие из них продолжает хранить в комоде вместе с детскими поделками, грамотами и табелями успеваемости.       Минхо заставляет Чана покупать всевозможные учебники, которые призрак усердно штудирует, чтобы у Сынмина всегда был кто-то, кто поможет ему с домашним заданием. Чан смеётся над тем, как Минхо с тяжкими вздохами закидывает книги на чердак, жалуясь на пустую трату времени, когда Сынмин с отличием заканчивает среднюю школу, так ни разу и не попросив его о помощи.       В конце концов отголоски ложных обвинений постепенно тускнеют, с течением времени уходя в забвение. Сынмин и остальные занимают прочное место в доме.       Минхо проходит весь этот путь рядом с Чаном, пусть и не физически, а только духовно.       Чан ни на минуту не перестаёт молиться, мечтая, чтобы время повернулось вспять, чтобы он снова мог иметь Минхо с янтарной кожей и сияющими жизнью глазами. Он помнит прикосновения его покрытых мозолями от работы рук, напористые поцелуи и вкус корицы. Но это не столько воспоминания о былом, сколько воссоздание фантазий снова и снова, по крупицам, до тех пор, пока не становится трудно различить, что было взято из памяти его нервов, его крови, его сердца, а что — не более чем отчаянные выдумки.       — Пути назад нет, — говорит ему Минхо. Его улыбка лёгкая — ему забавно думать, что Чан скучает по нему, хотя он прямо тут, рядом. — Нужно радоваться тому, что имеем.       — Но я скучаю по тебе, Минхо.       — Я здесь, тупица, — говорит он с любовью.       — Ты понимаешь, о чём я.       — Знаешь, Чан. Я начинаю думать, что ты любишь меня только за моё тело.       Чан бросает в него подушкой, и они начинают безудержно хохотать.       Правильно.       Нужно радоваться тому, что имеешь.