What the Pawn Shop Gave Me

      Сынмин должен поставить амортизатор на заднее колесо своего велосипеда, думает Джисон, в очередной раз ударяя копчик на неизбежной выбоине на старой дороге, которая почти полностью покрыта мхом и травой. Местами асфальт и вовсе не видать за зелёным покровом.       Короткий путь, по которому Чонин ведёт их, больше похож не на путь, а на тупиковую дорогу, перекрытую разрушающейся каменной стеной высотой по пояс. Джисон может видеть руины здания, и что-то внутри него потрясено при мысли о том, что когда-то это было чьим-то домом, прежде чем его обитателей выгнали. Он видит остатки разрушенного дымохода и представляет, как зимой из него поднимается дым, а расходящееся от него тепло растапливает часть снега на крыше.       В одном из карманов пальто Сынмина, в которые Джисон засунул руки, он нащупывает твёрдые уголки блокнота, в котором парень отметил длинный список поручений, что нужны были от него сверхъестественным соседям. Талия Сынмина оказывается уже, чем ожидал Джисон. Он старается не думать об этом слишком много.       Дорога окружена кустами дикой ежевики, усыпанными перезревшими ягодами, на которые указывает Чонин.       Он наклоняется, опираясь на одну ногу в качестве стабилизатора на своем велосипеде, и срывает несколько ягод. Он сжимает его между пальцами и изучает оставшееся цветное пятно.       — Они подойдут для варенья, — небрежно говорит он, перебивая комментарий Сынмина.       Они как раз обсуждали свой план проникновения в дом двух бывших полицейских. Из-за этого тон Сынмина становится гнусавым. Такое случается всегда, когда Сынмин раздражен или особенно взволнован, и это кажется Джисону милым. Он совершенно безнадёжен.       — Прояви уважение и обрати внимание! Ты так хотел поехать с нами. Мы с Джисоном собирались сделать это одни, и ты умолял поучаствовать, а теперь отвлекаешься.       Глаза Чонина широко раскрыты от ругани, и он резко вытягивается, вытирая сок об штаны. Его пальцы всё ещё перемазаны в фиолетовом.       Джисон узнал, что Чонину нравится человеческий мир, и он покидает дом едва ли чаще всех, кроме Сынмина. Когда свободу ограничили так сильно, он был очень расстроен — особенно отсутствием бесплатного попкорна, который он воровал на работе в кинотеатре.       Не было ни чёткого плана, ни подсказок о том в каком направлении вели своё расследование эти преступники, и по каменной спине Сынмина Джисон понимает, что тот ненавидит эту неизвестность.       Джисон вынимает руки из его карманов и успокаивающими движениями массирует ему плечи. Они сразу же напрягаются под прикосновениями, и Джисон на мгновение думает, что, возможно, он сделал что-то слишком откровенное, но, к счастью, вскоре Сынмин расслабляется от его массажа.       — Все решится, когда мы туда доберёмся. Нет смысла составлять план сейчас, когда есть безумно высокая вероятность того, что его всё равно придётся перестраивать, потому что у них окажутся что-то вроде биометрических систем блокировки или ещё чего.       — Хм? Био-что? — переспрашивает Чонин. Сынмин тоже выглядит немного сбитым с толку. Джисон убеждён, что этот город действительно находится в капсуле времени.       Джисон вдруг подрывается и трясёт Сынмина за плечи, отчего тот начинает издавать смешной возмущённый звук, который то становиится выше, то наоборот падает из-за тряски.       — Чонин ведьма! Он же может что-то типа сезам-откройся, а?       Чонин на мгновение выглядит оскорбленным, прежде чем ехидно улыбается.       — Эй! Я по-твоему кто, Гарри Поттер? Это так не работает.       — Виноват-виноват. — Джисон сползает обратно, успокоившись и вновь садясь на багажник велосипеда.       Линия спины Сынмина теперь выглядит куда более расслабленной, и это заметно даже через пальто. Но даже несмотря на это он продожает сжимать руль до побеления ладоней, и Джисон подозревает, что на них останется след от резинового узора.       Когда Джисон был маленьким, на его окне была пластиковая сетка, чтобы насекомые не летали в его комнату, потому что он боялся жуков. Без причины он порой вскакивал на стул и прижимал ладонь к сетке, а когда через несколько минут отдёргивал руку, на ней оставался отпечаток в виде пересекающихся линий. Он водил по нему пальцами, завороженный от ощущения борозд на коже.       Воспоминание заставляет сердце Джисона заныть. Он не поддаётся импульсу взять Сынмина за руку и провести большим пальцем по отпечаткам.       — Мы должны быть очень осторожными, — говорит Сынмин. Слова весомые, и повисшая тишина наконец доносит до всех осознание, что всё это дело крайне серьёзно. Это не какая-то безобидная шутка. Они не дети, ворующие яблоки у соседа. Эта ситуация однажды уже едва не завершилась смертью Чана, так что им действительно нужно быть начеку.       Он крепко прижимается к Сынмину, когда они едут в сторону города, пока что не имея ни плана, ни какого-то направления, но с полным осознанием того, что они немедленно отступят, как только это будет необходимо.       Их безопасность превыше всего — но что более важно — если их поймают, Чан узнает об этом и будет зол (или, что еще хуже, разочарован).       Сильный встречный ветер треплет его волосы, когда Сынмин изображает какое-то подобие Тур де Франс, а Чонин пыхтит, изо всех сил пытаясь не отставать от них. Джисон оборачивается и строит ему гримасу, на что Чонин отвечает тем же, чуть не зацепившись шиной за камень.       Джисон полчаса назад шутил над Сынмином, взявшим с вешалки тёплое зимнее пальто, сам оставаясь в одной лишь толстовке Сынмина. Она мягкая и удобная, и ему нравится возможность завязывать узлы на шнурках или затягивать их, когда возникает необходимость чем-то занять пальцы.       Раньше воздух едва ли можно было назвать прохладным, но по мере того, как они приближаются к городу, свинцовые облака становятся всё более тёмными. Воздух наполнен едким холодом, что наполняет его лёгкие с каждым вдохом. Теперь Джисон прижимается к спине Сынмина, пытаясь поглотить как можно больше тепла.       След от укуса на его шее все еще закрыт аккуратно наложенной повязкой. Сынмин подумывал о том, чтобы сделать это и для Джисона, но его рана слишком велика, чтобы получилось полностью закрыть пластырем, и под ним привлекла бы больше внимания, чем если бы она осталась открытой. Если кто спросит, на Джисона напал дикий кот. Не то чтобы это было похоже на кошачий укус, но медвежий, по мнению Джисона, звучит слишком надуманно.       Когда они сворачивают с забытой заросшей тропы из Мертвой зоны на главную дорогу, Джисон внезапно оказывается дезориентированным переходом на гладкий асфальт, и он чуть не заставляет Сынмина потерять равновесие и отправить их обоих на землю. Чонин смеется над этим позади, и Джисон показывает средний палец.       Несмотря на общую радость, разделяемую ими при выходе с территории дома, раскрасневшимся от колючего ветра щекам и по-детски глупым угрозам сбить чужой велосипед, в глазах всё равно плещется беспокойство, а головы то и дело поворачиваются из стороны в сторону, оценивая обстановку.       Сынмин знает, где находится нужный дом, что оказывается совсем неподалёку от магазина. Они останавливаются на другой стороне дороги, которая, к счастью, представляет собой зеленую зону, огороженную высоким забором из сетки.       Возможно, это должно было быть баскетбольным полем или игровой площадкой, но администрация так и не удосужилась этим заняться. Они слезают с велосипедов. Чонин стонет от боли в мышцах, упираясь руками на колени и разминая шею, а Сынмин осторожно прижимает свой собственный велосипед к забору.       — Подростки часто ходят сюда покурить или выпить, — говорит ему Сынмин. Джисон наклоняется через плечо, чтобы заглянуть за ограду, и, конечно же, одинокая мусорная корзина переполнена бутылками. Земля хрустит битым стеклом под ногами.       — Они не начнут что-нибудь подозревать, если увидят нас? — спрашивает Джисон.       — Не больше, чем обычно, — отвечает Сынмин.       Джисон бросает взгляд на дом.       Он ничем не отличается от соседних: ухоженные кусты, аккуратная дорожка к порогу, простая и добротная деревянная дверь. И вот это дом монстров? Джисон пытается найти что-то, что указывало бы на то, что люди, живущие здесь, гнилые. Но этот дом выглядит тревожно обычным.       — Это обычный дом, — с сомнением сообщает Джисон.       — Так всегда, — серьезно говорит Чонин. В его глазах теперь столько же мрака и угрозы, сколько и в тяжёных тучах, зреющих в небе. Выражение лица Сынмина меняется, но он ничего не говорит. — Что нам теперь делать, хён? — спрашивает Чонин, смаргивая этот образ.       Джисон задается вопросом, откуда взялась эта внезапная тьма. Тяжёлое прошлое некоторых членов клана было очевидно, но до этого момента Джисон ни разу не бросил взгляд на Чонина или даже на Хёнджина — эти двое прибыли вместе, верно?       Голос Сынмина вырывает его из мыслей.       — Теперь мы посылаем Минхо-хёна.       Чонин и Джисон обмениваются смущёнными взглядами, а затем оглядываются, чтобы увидеть, не умудрились ли они каким-то образом пропустить призрака, но никого не находят. Сынмин невозмутимо молчит, периодически косясь на дом.       Словно по сигналу, мобильный телефон Чонина начинает звонить. Когда он отвечает на звонок без идентификатора вызывающего абонента, от знакомого эха голоса Джисона пробегает мурашки по спине. Этот странный далёкий звук с помехами раздражает его. Сынмин, очевидно, принимает это за озноб от ветра, потому что он притягивает его к себе и приоткрывает полы пальто, смахивая кнопку вызова вверх.       — Кто сказал, что ты меня куда-то посылаешь, Ким Сынмин?       — Не притворяйся, что не подслушивал наш с Джисоном разговор той ночью, — закатывает глаза Сынмин. Он притягивает все еще протестующего Джисона в пространство между руками и изо всех сил старается натянуть пальто и на Джисона. Если он замечает, что Джисон застыл, как бревно, он ничего не говорит. Грудь Сынмина тёплая, пальто встречает его теплыми объятиями, и в сильный мороз единственный человеческий инстинкт — прижаться поближе. Обычный человеческий инстинкт, вот и все.       Чонин закатывает глаза в их сторону. Засранец.       — Я уважаю вашу конфиденциальность. Я честный человек.       — Хён, если ты будешь продолжать врать, ты не попадешь в Рай, — Чонин грозит пальцем в телефон, строя фальшиво-обеспокоенное лицо.       — Хм? Это так? В таком случае я не почувствую угрызений совести, если расскажу Хёнджину о том, что ты пользуешься его дорогущим кремом для лица.       — Чан сказал тебе перестать подглядывать за нами в душе! — Возмущённо фыркает Чонин.       Сынмин открыто смеется, и его глаза мерцают весельем.       — Честь и конфиденциальность — две вещи, с которыми не знаком Минхо-хён.       Немного странно разговаривать с привидением, не видя его, особенно учитывая, что в последний раз, когда они так делали, он заставлял Джисона отдать свою девственную кровь Чану на обед.       Два передних окна дома смотрят на него с осуждением, и кажется, будто в них клубится густая и бездушная тьма. Деревянная дверь скалит зубы, сжимая их вместе и скрывая внутреннюю часть от посторонних глаз.       Он натягивает капюшон на волосы. Начинает капать дождь.       — Минхо-хён? — говорит Джисон, не отрывая глаз от дома, хотя и подходит ближе к телефону. На конце линии повисает молчание — кажется, это первый раз, когда Джисон обращается к нему в такой форме. — Ты можешь нам помочь?       Тишина затягивается, сквозь легкий дождь Джисон смотрит на Сынмина глазами, полными отчаянной мольбы. Сынмин только усмехается и подталкивает их обоих ближе к телефону в руке Чонина.       — Да, хён, — голос Сынмина своими интонациями похож на голос капризного ребёнка, — помоги нам!       Минхо тяжело вздыхает, после чего следует долгий стон.       — Знаешь, лет через восемьдесят, когда ты будешь лежать на смертном одре, а я буду стоять рядом и смотреть, как ты умираешь, это будет самый счастливый день в моей жизни.       — Но ты уже мёртв, — подхватывает Чонин.       — Да, Чонин. Спасибо тебе за уточнение. — Небеса над ними темнеют ещё сильнее. Джисон подозревает, что приближается сильный ливень, но пока это лишь терпимая морось. Волосы Чонина начинают виться по краям, но скорее от влажности в воздухе, чем от редких мелких капель. — Ты же знаешь, что Чан не оценит, что ты снова лезешь в это дерьмо? Он не будет счастлив узнать об этом.       — А сейчас он счастлив? — Столь тяжёлый вопрос Сынмин задает небрежно, с вежливо-ровными интонациями в голосе. За забором одинокая сорока шуршит брошенным пакетом чипсов в поисках еды.       Минхо избегает ответа.       — Что ты вообще хочешь, чтобы я искал? Расследование было прекращено…       — Документы.       — Документы? Какие, Минни? Их налоговые декларации? Квитанции о заработной плате? Счета за электричество?       — Они пытались убить Чана, и им это почти удалось, — прерывает Джисон. — Теперь они запрещают нелюдям покупать в магазинах. Это тщательно продуманный план, чтобы раз и навсегда избавить город от сверхъестественных существ — они пытались это сделать раньше, но потерпели неудачу. Они уже не молоды, и теперь, когда моей тёти больше нет, они, может быть, думают, что это последний шанс, прежде чем они станут слишком стары, чтобы заниматься этим. — В памяти Джисона прокручиваются все те предметы, которые он нашёл запрятанными в самые дальние углы подсобки и которые, как он теперь знает, были — по уважительной причине — не для продажи. — Если бы она убила Чана, кто может быть уверенным, что она не начала бы убивать и вас, ребята?       Голос Чонина едва слышен, но уши Джисона улавливают расплывчатое бормотание.       — Или убить человека, чтобы преподать другим урок или вызвать смуту.       Сынмин тоже слышит это, потому что он чувствует, как тот напрягается сзади, и рука осторожно прижимается к его бедру, убеждая его, что Джисон всё ещё здесь.       — Гильдия Чанбина сделала это с ним по собственной воле — спекуляции опасны. Ты лучше всех должен это знать. — Голос Минхо напряжён, и кажется, будто воздух леденеет. Глаза Чонина округляются, а затем опускаются вниз, на ботинки, нервно пинающие крошево битого стекла.       — Ты прав. — Лицо Чонина бледное. Джисон смотрит на Сынмина в поисках объяснений, но все, с чем он сталкивается, — это пара широко раскрытых глаз, прикованных к телефону в руке Чонина.       Сглотнув, Джисон возвращается на игровое поле.       — Слушай, я понял. То, что они сделали с Чаном, было ужасно, отвратительно и так далее. Я знаю, что последнее, чего ты хочешь, — это напоминания о случившемся. — Джисон делает паузу, внезапно осознавая, на какое минное поле он только что ступил.       Минхо — сильная личность, более чем способная постоять за себя в споре с Чаном и думать самостоятельно — но у него есть внутренняя вина перед вампиром. Чан прожил в своем доме два десятилетия, мучаясь с призраком. Любой разумный человек предпочел бы скорее уйти, чем жить так. Минхо — любимый, не помнящий собственной смерти, постоянное напоминание о том, что жизнь Чана измеряется количеством убитых.       Чан должен был уйти, но он этого не сделал. Он остался здесь. Джисон нервно завязывает узлы на шнурках своей толстовки. Он бы чувствовал себя виноватым из-за того, что вспомнил прошлое, будь он на месте Минхо.       Но с другой стороны…       — Но ты знаешь, что твоя смерть была больше, чем простым совпадением или случайностью, верно?       Тишина повисает в сгустившемся воздухе. Дождь оставляет каплю на экране телефона Чонина, которая при ударе об него высвечивает значок активного вызова без идентификатора абонента и счетчика времени, показывающего проходящие секунды. Температура заметно падает на несколько градусов, и когда колеса велосипеда начинают вращаться сами по себе с достаточной силой, чтобы забрызгать их ноги грязью, Сынмин тянет Джисона спереди и пытается прикрыть его от телефона, как будто Минхо может наброситься на Хана.       — Ты ублюдок, сующий свой длинный нос куда не следует и не способный просто заниматься собственными делами… — Пакет с чипсами летит на сороку, что громко и испуганно хлопает крыльями в попытке отбиться. — Что заставило тебя вмешиваться? Мы жили спокойной жизнью, пока ты не появился…       Слова причиняют боль, но в глубине души он знает, что Минхо просто злится. Джисон сглатывает и жмётся ближе к Сынмину, нежно сжимая протянутую руку.       — Твой клан чуть не разрушили эти люди — разве тебе не страшно? Всего двадцать минут на проверку, и мы уйдём…       — Надеюсь, ты закончишь расфасованным по пакетам в морозильнике, Хан Джисон. — И тут телефон замолкает, вращение колёс прекращается, и колени Джисона внезапно угрожают подкоситься. Он больше никогда не будет спорить с призраком. Сейчас он вычеркнул этот пункт из своего списка желаний — этого опыта хватит ему на всю жизнь.       Удивительно, но вместо того, чтобы расстроиться из-за того, что Джисону удалось наговорить кучу грубостей и вынудить Минхо передумать, Сынмин сияет лучистой улыбкой.       — Почему ты улыбаешься? — Джисон тоже не может сдержать улыбку — правда, она по большей степени от нервов.       — Он уже ищет бумаги, — отвечает Сынмин.       Чонин кладет телефон обратно в карман, странно глядя на Сынмина.       — Я понятия не имею, откуда ты, чёртов фрик, всегда знаешь, где он.       — Он… да? Но… он хочет чтобы я оказался в морозилке? — Джисон оборачивается. Если он внимательно присмотрится, то увидит, что одна из занавесок дома злобно подмигивает ему. Он снова переводит взгляд на Сынмина — вид намного, намного лучше.       — Ты ему нравишься, — говорит Сынмин, и это не имеет никакого смысла. ***             Чонин идет по одной стороне улицы, вставляя наушники в уши и притворяясь, что слушает музыку, все время выискивая любые признаки домовладельцев. Не то чтобы они смогут увидеть Минхо, конечно, но все же им нужно быть осторожными.       Так что Джисон остаётся наедине с Сынмином.       Дождь не усилился, продолжая моросить. Джисон всё ещё принимает неудачные попытки защитить свои волосы, хотя влажность медленно заставляет его смириться. Из-за капюшона ему приходится поворачиваться всей верхней частью тела, чтобы посмотреть на Сынмина, и его косые мышцы живота болят, когда он делает это слишком быстро. Он не уверен, почему поворачивается к Сынмину, но ему кажется, что так нужно. Альтернативой было бы бездумно смотреть на дом и его идеально подстриженный газон.       Сынмин не слишком торопился с планами Джисона, но где-то в глубине души Джисон искренне верил, что тот просто ждал толчка для перемен. Дело не в том, что Джисон считает Сынмина несчастным, но за мерцанием его глаз и агрессивно-солнечной улыбкой скрываются зрелость, слишком укоренившаяся для человека его возраста.       Сынмин не столько вырос во взрослую жизнь, сколько был схвачен за лодыжки и брошен на тёмную изнанку реальности слишком молодым. Любой разумный человек хотел бы получить за это какую-нибудь страховую выплату. Может быть, это глубоко укоренившееся стремление к давно назревшему решению настолько беспокоило Сынмина, что он согласился.       Теперь, лицом к лицу с домом, когда есть возможность что-то изменить, пусть даже немного, Сынмин оживает. Джисону пришлось бы немного отойти от своего места, чтобы увидеть выражение его лица целиком, но и так он может разглядеть беспокойно нахмуренные брови, нервную улыбку, от которой на щеках появляются ямочки, и прищур глаз.       Что-то в груди Джисона сжимается, и на мгновение он думает, что виновата тревога, но он давно знал, что присутствие Сынмина слишком сильно влияет на его тело. Часть Джисона желает, чтобы Сынмин поймал его взгляд, улыбнулся ему и предложил место в своём пальто. Только на этот он прижал бы его к себе не спиной, а грудью. Может быть, Сынмин почувствует кроличий ритм его пульса, а Джисон сможет ощутить ровное биение сердца Сынмина.       Нет, Джисон, соберись. Не время.       В конце концов Сынмин ловит его взгляд.       — Твоя шпионская фантазия разыгрывается прямо перед тобой, как ты себя чувствуешь?       — Я надеюсь, что есть хотя бы один лазер, под которым ему придется проползти, — отвечает Джисон. — Знаешь, как… — Он пытается продемнстрировать, как ищет что-то руками в воздухе, словно герои глупых шпионских боевиков, и едва не спотыкается, но успевает поймать равновесие за мгновение до того, как упадёт на испещрённую пятнами битого стекла землю. Сынмин копирует его волнообразные движения, понимающе кивая.       — Ага! Только представь, как он корячится, избегая лучей!       — Может, внутри как полоса препятствий — со рвом…       — Из лавы! — Сынмин заканчивает за него, к его большому удовольствию.       Он радостно поворачивается к Сынмину.       — Ты тоже в это играл?       — Да! — Сынмин смеётся, и что-то нежно-ностальгическое появляется на его лице. — До того, как Чан, наконец, купил телевизор, он играл со мной, особенно ранними вечерами, когда солнце только начинало садиться. Он раскидывал по всему дому подушки, стулья и обрывки картона, и мы состязались в том, кто первым доберется из гостиной до кровати. Тот, кто наступит на пол, утонет в лаве. — Нос Сынмина дёргается, когда он пытается сдержать смех. Джисон знает, что смотрит на Сынмина, как на падающую звезду или что-то такое же дурацкое, но ему все равно. — Кстати, Минхо был лавой. Он ползал по полу на животе и бил холодным воздухом по нашим лодыжкам, а когда я проигрывал, он поднимал одеяло с кровати и бросал его на меня, укутывая в него.       —Звучит весело, — искренне говорит Джисон.       — Так и было. — Сынмин смотрит вдаль с улыбкой на лице, которая превращается в нечто иное, когда его взгляд перемещается на Джисона. Взгляд теплый, заполненный такой нежностью, что Джисон чувствует, как во рту пересыхает. — Тебе бы здесь понравилось.       Здесь. В его доме, он имеет ввиду.       — Последнее время у нас была совершенно иная атмосфера из-за происходящего, но ты всё равно отлично влился в наш хаос. Без тебя там будет тихо.       — Ты знаешь, где меня найти, — говорит он, неспособный сказать что-то еще. Его сердце сумасшедше колотится в грудной клетке.       — Да, — говорит Сынмин. — Конечно. А ты знаешь, где найти нас.       Джисон кивает и повторяет охрипшим голосом.       — Конечно.       Он не вздрагивает, когда чувствует, как рука Сынмина касается его. Он убеждает себя в том, что это было случайностью, но касание происходит снова. Затем снова ничего, кроме осторожной игры чужого мизинца, касающегося его собственного. Его желудок переворачивается. Он неуклюже шевелит пальцами в ответ — действие, которое требует огромной смелости.       Краем глаза Сынмин борется с застенчивой улыбкой. Мизинец Сынмина осторожно обвивает мизинец Джисона. Затем, после момента оцепенения, Джисон расслабляет мышцы и чувствует, как подушечка чужого большого пальца мягко поглаживает его запястье.       О, нет.       — Я думаю о том, чтобы отдать свою комнату Феликсу с Чанбином, — говорит он.       — Я куплю тебе беруши.       Сынмин ухмыляется и дёргает мизинцем.        — Ты проводишь слишком много времени с Минхо-хёном.       — Как будто ты лучше! Ты такой же дьявол, как и он!       — Эй! — Сынмин стонет. — Это именно то, что сказал бы Минхо-хён.       — Ах, да? Вот как, Ким Сынмин? Сможет ли Минхо-хён сделать это? — Сынмин взвизгивает, когда Джисон щёлкает его по лбу.       Это происходит оттуда.       Сынмин ловит его за руку, и Джисон смотрит, как легко пальцы Сынмина охватывают его запястье. Воздух электризуется, волосы Джисона встают дыбом, кожа покрывается мурашками. Даже при таком безобидном прикосновении. Электричество, протекающее по его венам, придает ему неуместную смелость.       — Я рад, что стал владельцем ломбарда. — Слова срываются с его губ со всей весомостью признания. На самом деле он имеет в виду: «я рад, что встретил тебя». Сынмин смотрит на него так, будто знает, что имеет в виду, и это пугает его с той же силой, с какой заставляет его сердце светиться надеждой.       — Даже если это означало быть втянутым во всё это? — Улыбка Сынмина скрывает истинный смысл слов, но Джисон не может до конца распутать их истинный смысл.       Он отвечает немедленно.       — Да. — Лицо Сынмина превращается во что-то, что заставляет сердце Джисона стучать. — Очевидно. Околосмертный опыт и всё такое.              Джисон наклоняет голову, демострируя шрамы на шее перед Сынмином, и, к его удивлению, тот опускает запястье и прикасается к ним, большим пальцем обводя следы.       Лицо Сынмина погружается в раскаяние, и от этого зрелища Джисону хочется натянуть капюшон Сынмина на лицо, чтобы ему не приходилось смотреть на это выражение — может быть, это эгоистично.       — Девчонки без ума от шрамов, — улыбается он.       — Девчонки? — Сынмин почти смеется. — Что случилось с «гейством»?       — Ну что ж, впереди еще очень много… — Джисон совершает разрушительную ошибку, глядя Ким Сынмину в глаза. –…гейства.       Когда он сглатывает, в его горло вжимается большой палец Сынмина, словно в попытке стать ближе к Джисону. Взгляд парня скользит по шее, а затем тянется вверх, ощущаясь тяжелым, будто кирпич, и ложится на его губы. Как будто завороженный, Сынмин смотрит на них. Джисон, кажется, почти перестаёт дышать, в страхе, что даже дуновение ветра развеет всё это.       Но это не так. После долгой паузы Сынмин переступает с ноги на ногу, и хруст стекла не прерывает их момент.       Погодите, что? Момент?       Блядь.       Глаза Джисона мечутся между губами и глазами Сынмина, и в один момент он понимает, что глаза Сынмина делают то же самое.       Хруст стекла под ногой Сынмина гармонирует с внезапным грохотом тяжёлых облаков. Дождь, как по щелчку выключателя, становится проливным. Внезапно обрушившийся ливень заставляет глаза Джисона закрыться от капель, цепляющихся за его ресницы и стекающих реками по лицу. Внезапный ледяной ветер, до этого дующий в лицо, сменяется теплом, излучаемым Сынмином, его тёплым дыханием на губах Джисона.       Ураган обрушивается из ниоткуда.       Джисон падает на землю. В его ладони, принявшие на себя основной удар, впиваются многочисленные стеклянные осколки. Джисон поднимает голову, не обращая на боль, и шокированно округляет глаза. Небеса пусты. Дождь хлещет по его лицу, неумолимый в своей силе и требовательности. В отличие от обычного дождя, он ощущается иначе, как будто каждая касающаяся кожи капля обжигает его нервы и пытается причинить боль.       Настоящая пелена из капель воды падает так тяжело, что ни один из двоих не слышит крика Чонина, пока тот не встает перед ними, испуганно хмуря брови и яростно жестикулируя. Они разговаривают о чём-то, но Джисону отсюда не слышно.       Его тянут за руки. Какая-то часть его ожидает, что Сынмин возьмётся за его окровавленные ладони и взглянет на него с озабоченным видом, но Сынмин слишком занят, настороженно-непонимающе оглядываясь по сторонам, следя за чем-то в воздухе.       Осколки битого стекла танцуют по мостовой хрустальным оркестром, сетчатый забор дышит порывами ветра, мусор и разные отходы кружатся в собственном урагане, окружая троицу, как акулы. Сынмин притягивает Джисона и Чонина к себе, его глаза мерцают решимостью.       Он кричит. Дождь и ветер настолько громкие, задувают в барабанные перепонки Джисона, что ему приходится закрывать уши ладонями, чтобы услышать звук голоса Сынмина, искажённый порывистым хищным ветром.       — Минхо!       Снова и снова.       Чонин тоже это слышит и тяжело сглатывает, бледнея. Джисон должен чувствовать себя несколько униженным из-за того, как Чонин обрамляет его за его более высоким телом, но Джисон благодарен за защиту.       — Что это такое? Что случилось?! — Шея Сынмина напрягается, отчего сухожилия выступают, натягивая кожу, а вены пульсируют.       Ураган прекращается так же внезапно, как и начался.       Джисон теряет равновесие и едва не падает вновь. Дождь снова превращается в мелкую морось. Все трое выглядят так, будто только что искупались прям в одежде. Сильный ливень длился всего короткую минуту или две, и всё же Джисон чувствует, как его носки хлюпают в кроссовках.       Воздух заряжен электричеством. Если бы Джисон протянул руку, чтобы прикоснуться к Сынмину, он, несомненно, почувствовал бы знакомый укол статического электричества. Еще хуже атмосфера: воздух словно могильной плитой давит на плечи, не давая нормально вдохнуть. Его грудь тяжелеет и сжимается от страха.       Сначала он принимает это за гром, но нет, низкий, ужасный грохот — это голос Минхо, что разносится одновременно со всех сторон, и ярость в его тоне заставляет всех покачнуться.       — Мой череп используют как чёртово пресс-папье!