What the Pawn Shop Gave Me

      Входная дверь с грохотом врезается в стену, когда троица врывается в дом, полностью мокрые после прошедшего ливня, даже если в этой части города не видно ни облачка.       Их лица порозовели от холода, который был связан не столько с силой ветра, сколько со скоростным заездом на велосипедах. Волосы Сынмина растрёпаны гораздо сильнее, чем у Джисона, который в полной мере воспользовался широкой спиной Сынмина и сумел избежать большей части повреждений.       Сынмин задыхается на пороге двери, Чонину не намного лучше. Когда голова Хёнджина с любопытством выглядывает из кухни в ответ на шум, они смотрят на Джисона, чтобы тот объяснил, пока они пытаются перевести дыхание.       Он бесполезно барахтается в своих словах, да так, что Хёнджин с интересом виснет на дверном косяке, обнимая его. В сумбурности момента он забывает, что не должен смотреть в глаза Хёнджину, и его слова застревают в горле, словно колючий холодный воздух, который ранит лёгкие, когда бегаешь зимой.       Джисон не уверен, как долго он тупо смотрел на Хёнджина, но это прерывает внезапно появившийся Минхо. Если бы он мог касаться пола, он бы топал. Но вместо тяжелого топота вокруг него закручивается вихрь энергии.       Кожа Джисона покрывается мурашками, на его телефон начинают приходить фантомные текстовые сообщения, бесконечное барахло на полках начинает вибрировать, а некоторые вещи падают на пол. Кристаллы подпрыгивают, но благодаря своей тяжести остаются на местах, зато букеты цветов словно пылесосом втягивает в вихрь вокруг Минхо, а вазы одна за другой бьются о стену.       Хёнджин взвизгивает и приглаживает волосы, которые начали подниматься от электромагнитного заряда, искрящего в воздухе.       Сам Минхо молчит, но все вокруг него захвачено этим эмоциональным вихрем. Когда Феликс и Чанбин вместе с тревогой выскакивают на лестницу, их вопросы заглушаются в каком-то подобии подушки из энергии, в которую Минхо заключил дом. Энергия, словно вата, заполняет уши, оглушая всех.       Он инстинктивно ищет Сынмина — он хочет спросить, как Минхо это делает, в порядке ли он, часто ли подобное случается, — но слова не слетают с его губ. Сынмин всё равно понимает и улыбается ему, что, несмотря на всю тревогу и неловкость, вселяет уверенность в Джисона.       — Минхо?       Мир неподвижен. Энергия в комнате зашкаливает. Минхо поднимает взгляд на Чана, который щурится и сонно моргает, стоя на вершине лестницы. Чонин спешит закрыть входную дверь и задёрнуть шторы, позволяя глазам Чана быстрее привыкнуть к миру живых — ну, или что-то в этом духе.       Вампир плотнее закутывается в халат и неловко завязывает его. Он безвольно свисает с одного плеча, и в своем полусонном состоянии он, вероятно, не понимает.       — Что происходит? — Его голос такой хриплый и грубый, отчего кажется, будто он не спал, а как минимум лежал в коме.       Присутствия вампира достаточно, чтобы успокоить Минхо… хоть как-то. Призрак все ещё взбешён, его волосы стоят дыбом, и он, кажется, не может устоять на месте, но комнату больше не громит.       Джисон, Сынмин и Чонин осторожно переступают через обломки.       — Нам нужно провести собрание клана, — говорит Чонин. Обычно улыбчивый, сейчас он выглядит так, будто держит на плечах огромный груз ответственности. Джисон впервые видит его таким. Тот помогает Чанбину осторожно перенести босоногого Феликса через осколки стекла и фарфора, роняя его с преувеличенным стоном в гостиной.       Один за другим они проходят в гостиную. Джисон искренне думает, что вся эта ситуация требует ещё одной встречи за обеденным столом, но Сынмин только что указал на место рядом с собой на диване — оно настолько маленькое, что Джисон полусидит у него на коленях. Да, ладно. Они оба краснеют. Это нормально — вообще круто. Двухместный диван натужно скрипит, когда Чан и Хёнджин втискиваются в пространство. Минхо пытается не летать нервно по комнате, приземляясь только тогда, когда Чан с укором смотрит на него и манит к себе.       Внешность Чана — это идеальная маска спокойствия, но он никого этим не обманывает. Его глаза с отчаянной нервозностью перебегают с Минхо на остальных троих — и Джисон съёживается под этим взглядом. Предметом такой заботы он раньше не был, привыкнуть немного сложно.       — Что случилось? — Повторяет Чан уже много раз прозвучавший вопрос.       И по какой-то богом забытой причине он смотрит на Джисона. Так что, конечно, глупый рот Джисона не может удержать язык за зубами и двух чертовых секунд.       — Мы вломились в дом копов. Ну, не мы — Минхо… — взгляд Минхо заставляет его яйца втянуться куда-то глубоко в живот. — Однако мы его на это подтолкнули. На самом деле, это даже не его вина. Нам, наверное, не стоило вмешиваться, мы это знаем, но — что мы должны были делать? Сидеть? Не то, чтобы я оспаривал твой авторитет или что-то в этом роде, боже мой, — ни в коем случае. Я бы не стал. Но мне просто нужно было… — Рука Сынмина медленно накрывает его рот, и Джисон хочет повернуться и поцеловать его за это.       Чан несколько раз моргает, оглядываясь на Минхо с растущим беспокойством. Глаза Минхо прикованы к полу. Джисон не удивился бы, если бы этот чёртов ковёр начал дымиться.       — Ты сделал что? — Голос Чана звучит странно, он словно выговаривает слова по очереди, хмурясь и прикрывая рот рукой.       Сынмин немного напрягается рядом.       — Мы в порядке, хён. Нас никто не видел…       — Дело не в этом! — Чан почти срывается. Почти. Нос Чана подергивается от дискомфорта всякий раз, когда его клыки угрожают выступить. — Вы могли пострадать. Есть причина, по которой я не хотел, чтобы вы вмешивались, особенно ты, Сынмин. Ты отлично знаешь. Ты выше этого.       Рука Сынмина опускается с лица Джисона. Уныние накатывает на него почти ощутимыми волнами. Джисон берёт чужую руку, сплетась пальцами и засовывая их в карман худи, отчаянно пытаясь не думать слишком много о своём действии, потому что комната заполнена сверхъестественными существами, которые, вероятно, слышат ритм его сердца, трепещущего в его груди, или что-то в этом роде. К счастью, если кто-то заметил, то был слишком занят, пытаясь обдумать поступившую информацию.       — Подождите, что вы сделали?! Это опасно — Чонин мог серьезно пострадать, играя с этими придурками…       — Я знаю, ты волнуешься, но Чонин — настоящая ведьма. Он вполне способен позаботиться о себе, его магия в последнее время стала намного сильнее. — Феликс спокойно возражает Хёнджину, который принимает это, но продолжает попытки полностью затянуть Чонина к себе на колени с его места на полу. Если к ним двоим присоединится Чонин, то старинное кресло может испустить последний дух.       — Если бы ему пришлось использовать свою магию, чтобы защитить их, он бы использовал её всю и остался один, совершенно беззащитный, — Хёнджин успешно поднимает ведьму к себе на колени. Кресло издаёт тихий стон из-за дополнительного веса, но чудесным образом остаётся целым.       — Вот почему Чонин пошёл с ними в магазин за продуктами. Для защиты. — терпеливо указывает Феликс. — Если он использует всю свою силу, чтобы убедиться, что Сынмин и Джисон в порядке, им придётся полагаться друг на друга. Но он не может просто встать и бежать, ты знаешь это…       — Английский.       Феликс морщит нос Чанбину в ответ. Хёнджин прерывает попытку Чонина встать, чтобы начать спорить.       — Остынь.       Болтовня продолжается, к счастью, с меньшим напряжением. Джисон оглядывается через плечо на молчащего Сынмина.       — Ты в порядке? — Тихо шепчет, стараясь не привлечь к ним лишнего внимания.       Сынмин вздрагивает, выныривая из мыслей, и его взгляд чудесным образом останавливается на Джисоне. Внезапно Джисон вспоминает, что они чуть не поцеловались, и это воспоминание поражает его так сильно, что он забывает дышать и в конце концов судорожно втягивает воздух, закашливаясь. Сынмин похлопывает его по спине и придвигает голову, пытаясь поймать взгляд, чтобы безмолвно спросить, всё ли с ним в порядке. Их черепа чуть не ломаются друг об друга от внезапной помощи Чанбина. Джисон стонет и проводит рукой по позвоночнику, чтобы проверить, не сместились ли позвонки.       Тем не менее, несмотря на болтовню, Чан сидит, глядя прямо на Сынмина. Как парень справляется с тем, что Чан так на него смотрит — Джисон никогда не узнает. Он, скорее всего, обосрался бы. Минхо всё ещё играет в гляделки с полом, хотя его тело так прижато к Чану, что вся его левая рука находится где-то внутри вампира — Джисон догадывается, что он просто пытается успокоиться.       — Сынмин.       Комната погружается в тишину. Феликс и Чанбин смотрят широко раскрытыми глазами. Чонин выглядит так, словно хочет спрятаться за диван. Сынмин напрягается под Джисоном. Голос Чана звучит… по-другому. Словно он эхом разносится не по захламлённой гостиной, а по пустому пиршественному залу, отражаясь от каменных сводов с властным тембром. Этот звук отдаётся в голове Джисона, что смутно напоминает ему временный шум в ушах после концерта.       Сынмин немного отталкивает Джисона от себя, достаточно, чтобы Чан мог его полностью видеть, а после… обнажает шею?       — Что произошло? — Тембр вернулся, но на этот раз слабее. Сынмин выпрямляется и говорит прямо с Чаном, и хотя он явно демонстрирует какое-то… преклонение перед Чаном, он говорит без страха, высоко держит подбородок и не прерывает зрительного контакта.       — Мы подозревали, что у этих копов есть бумажный след где-то в их доме. Они ни за что не попытаются совершить убийство, не имея письменного плана или, по крайней мере, поддельного алиби, если их арестуют. Минхо пошёл — охотно и добровольно, добавлю — искать его. Мы остались снаружи на противоположной стороне улицы, Чонин был неподалёку, следил за любой опасностью. Мы спланировали это, чтобы быть уверенными, что будем в безопасности.       Чан борется со своими клыками, пытающимися выступить из дёсен. Когда он говорит, то звучит приглушённо.       — Значит, ты послал Минхо искать улики? Я правильно понимаю?       Когда он слышит это из уст Чана, то кажется, будто это звучит невероятно по-детски. Джисон краем глаза замечает, как Сынмин слегка вздрагивает.       — Да.       Чан вздыхает, не для того, чтобы унизить Сынмина или выразить свое разочарование — это, скорее, звучит утомлённо и устало.       — Хорошо. — Произносит он. Теперь он говорит, прикрывая рот ладонью. Джисон на мгновение задаётся вопросом, является ли показ клыков грубостью… или признаком агрессии, или чем-то ещё, — а затем Чан пересекается с ним взглядом и быстро отводит глаза, и Джисон задаётся вопросом, не беспокоится ли он о том, что их вид его напугает.       — Ты злишься, — говорит Чонин.       — Я не… нет. Я бы не сказал, что я- хорошо. Хорошо, да. Я злюсь — ты прав, — соглашается Чан. Он сворачивается в кресле с отвратительными цветочными узорами, Минхо движется следом, чтобы встать рядом с ним, как будто их связывает физическая нить. Чан дергает ногой так, что она касается призрака. Он делает долгую паузу, прежде чем продолжить. — Я схожу с ума от злости. Но сейчас я стараюсь отбросить свои эмоции, насколько это возможно, потому что у нас есть более важные вещи для обсуждения, и я думаю, что в интересах всех последовать моему примеру. — Он недовольно показывает пальцем на один из своих клыков, а затем добавляет: — Прошу прощения за то, что использовал свой голос лидера. Оно… оно выскользнуло. Я не хочу использовать его на вас, дети, и мне определенно не следовало этого делать — извините. И Сынмин… — парень мычит, чтобы показать, что он слушает, так как его взгляд теперь заблокирован сидящим между ними Джисоном. — тебе не стоило так подставляться. Никто из вас не должен это делать. Тем более, ты человек — кто тебя этому вообще научил?       Хёнджин хихикает, зарабатывая себе угрожающий укус Чанбина в плечо. Виновник ясен как божий день, но Сынмин совершенно не выказывает никакого стыда, и даже склоняет голову набок, как будто Чан только что сказал какую-то глупость.       — Я ношу клановую метку с твоим укусом. Почему нет?       Чан закрывает лицо ладонями и откидывается на спинку сиденья, издавая громкий страдальческий стон. Остальные закатывают глаза, переглядываясь, и, как ни странно, Джисон ловит себя на том, делает то же самое — потому что, очевидно, все они подчинились бы ему из уважения — он лидер клана и их друг.       — Потому что он фруктовая летучая мышь-переросток, — отвечает Минхо на риторический вопрос Сынмина, нарушая его молчание. Он кажется гораздо более спокойным. Его ум всё это время боролся с его эмоциями и смог победить. От нежности, с которой Чан смотрит на призрака, Джисона тошнит.       — Даже не летучая мышь-вампир?       Минхо фыркает.       — У тебя слишком короткие клыки… — Чан с красным лицом швыряет в него подушку. Через несколько секунд лицо Чана возвращается к прежнему выражению, грозному и серьёзному.       И комната вновь погружается в напряжение. Воздух густеет. Хёнджин прижимается к Чанбину, Чонин следует его примеру. Феликс, который до этого сидел в одиночестве на одном из стульев, перебирается на пол. Словно инстинктивно, Хёнджин протягивает руку и начинает проводить пальцами по его волосам. Осторожно, словно обращаясь к раненому животному, Чан спрашивает Минхо, что он видел.       Минхо бросает взгляд куда-то в сторону, в стену или на подлокотник дивана, ни на что не обращая внимания.       — Как только я вошёл в это место, я понял, что что-то не так. Это было… по-другому. Я привязан к этому дому. Я построил его своими руками, и моя жизнь заключена в стенах, половицах и так далее. Вот почему я могу так свободно ходить здесь в такой форме, не уставая: этот дом полон энергии. Но… то место было другим, и хоть в нём было полно энергии, но она не освобождала — наоборот, только душила.       — Думаешь, у них есть обереги? — спрашивает Чонин.       — Или чёрная магия? — добавляет Феликс.       Минхо качает головой.       — Нет. Ничего подобного — вообще ничего сверхъестественного. Я огляделся, пытаясь найти что-то, похожее на кабинет, и по мере того, как я приближался, чувство страха усиливалось. Внизу, в подвале, я думал, что потеряю сознание, воздух был буквально наполнен ужасом. Я нашёл кабинет и просмотрел шкафы с документами… — Минхо бросает пустой взгляд на Джисона. — Джисон был прав. Они сохранили все документы из своих старых файлов, включая письма, которые они написали какому-то патологоанатому на пенсии, чтобы солгать о… о причине моей смерти.       — Но он этого не сделал? — Голос Чана почти подводит его.       — Я думаю, он не смог вписать это в свой плотный послепенсионный график игры в гольф и нюхания кокаина на заднем дворе свингерского клуба. — Минхо продолжает. — У них были чёртовы тонны файлов, я не смог бы просмотреть их все, даже если бы попытался. У них было по одному ярлыку для каждого сверхъестественного в этой части города — и для Сынмина тоже. Большинство информации в файлах указано не верно, поскольку Сынмин по какой-то ёбаной причине был отмечен как молодой вампир. Хотя ты слишком худой, чтобы пережить процесс обращения, по крайней мере, так говорит Чан…       — Я не так выражался.       — …но беспокоит то, что это всё равно зафиксировано в письменной форме. Кто-то может увидеть в этом неоспоримые доказательства… В любом случае. Я ещё раз осмотрелся, надеясь узнать что-нибудь о том, что эта сука пыталась сделать с тобой, поэтому я подошел к столу и…       Минхо немного отвлекается, глаза расфокусированы. Чанбин вежливо прокашливается, чтобы привести его в чувство. Он поворачивается к Чану, и выражение его лица борется между замешательством, раскаянием и множеством других вещей, для определения которых у Джисона нет достаточного словарного запаса.       Резко и безболезненно, как казнь:       - У них был мой череп, Чан.       Тишина удушает. Как будто из комнаты высосали всю энергию, и осталась только пыль, поднимающаяся из старой мебели, и остатки копоти из внутренней части дымохода. Минхо смотрит себе под ноги, чувствуя себя настолько несчастно и потеряно, что Джисону — как бы он ни хотел просто исчезнуть — приходится что-то делать. Он не может сидеть и ждать, пока пройдет шок и кто-нибудь скажет что-нибудь, чтобы отвлечь безудержное внимание от Минхо.       Тишина угнетает, и собирать последние крохи мужества всё равно, что пытаться найти иголку в стоге сена. Каким-то образом, может быть, это чувство ужасающе костлявых колен Сынмина, прижимающихся к его бедрам, или холодного давления бока Чанбина, прижатого к его собственному, или ощущения Феликса, сидящего на полу и облокачивающегося на его ноги, он подталкивает себя к краю.       — Я думаю — пожалуйста, не бойтесь поставить меня на место, если я говорю какую-то херню — но мы все это подозревали, верно? — Никто не отвечает. — Они заставили Минхо признаться в ложном преступлении — кровопускании, кровавом рабстве или как там это ещё называют, — затем, когда он этого не сделал, они попытались поймать Чана на ошибке, но и тогда вы не… так что… поэтому они похитили Минхо-хёна, может быть, надеясь, что ты сойдёшь с ума без него — может быть. Но они убили его. Они убили Минхо-хёна, чтобы выгнать тебя из города, но вскрытие…       — Вскрытие не входило в их план. — Джисону нечего добавить к заявлению Чана. Это ставило точку, и он не собирался настаивать на продолжении. Они все это подозревали, судя по глазам. Но никто не хотел в это верить — кто бы мог? Особенно Чан. Знать, что твоего парня похитили и убили, а тебя собираются обвинить в убийстве, и всё ради того, чтобы заставить тебя покинуть город. Неудивительно, что Чан не хотел, чтобы кто-то вмешивался в эти дела.       Чанбин наклоняется, чтобы вытереть слёзы Феликса, и делает то же самое для Хёнджина, который даже не пытается остановить тихие рыдания.       Сынмин тянет Джисона назад и крепко сжимает его, его голова устраивается между лопатками. Джисон не может его видеть, но он может почувствовать, как его плечи трясутся, когда он изо всех сил пытается бороться со слезами. Должно быть, ему тяжело, ведь он вырос с Минхо. Ведь он первым обнаружил его тело.       Джисон неловко извивается и успокаивающе гладит волосы Сынмина, мальчик хватает руку и сплетает их пальцы вместе. Джисон не нуждается в словах, чтобы понять, что Сынмин имеет в виду.       Кресло Чана издает ужасный скрип, когда он встает, делая это с такой силой, что оно смещается со своего места. Он смотрит на Минхо, с покрасневшими глазами и мерцающей радужкой, находять в пограничном состоянии между человеком и монстром. — Я так с… — Стул двигается сам по себе, упираясь ему под колени и выталкивая за дверь.       — Вверх. Сейчас. — Мрачно говорит Минхо и взлетает, исчезая в потолке.       Чан, ошеломленный и растерянный, как новорожденный олень, неловко кланяется клану, сверкая клыками, и поднимается по лестнице.       Когда призрак и вампир уходят, тело Джисона с облегчением расслабляется. Он откидывается на Сынмина, который немного ёрзает, ища удобное положение. В итоге Джисон закидывает одну ногу на Чанбина, который даже не делает вид, что собирается её укусить.       Клан какое-то время сидит там, не разговаривая и обдумывая свои собственные мысли об открывшихся ужасных фактах. Даже если у вас есть подозрения о чём-то ужасном, не становится легче, когда они оказываются верными.       В конце концов, пока это не растянулось на долгие часы, Чанбин встревает.       — Это займет какое-то время. Наверное, нам стоит начать готовить ужин или что-то в этом роде.       Но никто не двигается. Никто не голоден. Вместо этого Феликс забирается на двухместное сиденье, и каким-то образом шестеро из них оказываются прижатыми друг к другу на маленьком диванчике. Джисон не уверен, чья рука обвивает его талию или чья рука только что потянулась и сжала его задницу — и он не хочет об этом думать. Но они остаются там на некоторое время, прижимаясь друг к другу на диване. Джисон действительно, искренне удивлен тем, что предмет мебели ещё держится, и говорит об этом вслух.       — О, Феликс зачаровал его много лет назад. Хёнджин и Сынмин вечно прыгали на нём, как придурки, и ломали планки пять или шесть раз, так что ему надоело чинить. Теперь эта штука может выдержать слона.       О, ну, это имеет смысл. ***       Чанбин, вместо того чтобы готовить ужин, потащил Феликса на кухню, чтобы обыскать буфет с закусками. Что, по-видимому, занимает двадцать пять минут. Они возвращаются взлохмаченными и высыпают из рук разнообразные снеки прям на пол.       Джисон выпутывает своё тело из глупо длинных конечностей Хёнджина и стягивает подушку на пол. Они все сидят вокруг ковра, словно это не ковёр, а какой-то плед для пикника, и беспокойно едят.       Чонин и Феликс, в частности, ютятся в углу, разговаривая наедине шёпотом почти пятнадцать минут, пока Хёнджину это надоело, и он не бросился между ними двумя. Феликс потрясен такой внезапной активностью, но его лицо быстро расплывается в улыбке, он позволяет Хёнджину лечь на свою грудь и рассеянно играет пальцами.       — Знаешь, шептаться неприлично.       Чонин бьет Хёнджина по голени, вызывая визг.       — Мы говорим о магии, это все равно было бы бессмысленно для вас, ребята.       — Кого мы заколдовываем? — спрашивает Чанбин.       — Никого! Перестань говорить такие вещи — ты же знаешь, Чан не любит тёмную магию!       — Вот почему мы шепчемся! — Добавляет Чонин. Феликс пытается засунуть шоколадную соломку ему в нос.       — Хм? О чём вы, ребята, говорите? — спрашивает Сынмин. Он был очень увлечен банановыми чипсами, поэтому почти не участвовал в разговоре. Феликс жестом просит Чанбина встать и закрыть дверь. Парень это делает, хотя и ворчит из-за скрипа суставов — надо признаться, звук действительно пугающий.       Феликс наклоняется, и все следуют его примеру, образуя подобие какого-то странного молитвенного круга. Возможно, это какой-то клановый прикол, решает Джисон.       — Итак, мы нашли череп Минхо-хёна, а это значит, что у нас есть большая часть его тела и все нужные части.       — У него нет ноги, — щебечет Джисон, уточняя. Его любимый сосед по комнате. Образ преследует его.       — Это правда, но честно говоря, думаю, что мы вряд ли когда-нибудь найдем её. Это тётушка как-то умела находить его кости…       — И воровать из морга, — добавляет Хёнджин.       — И воровать из морга, — продолжает Феликс, — я думаю, что это самое близкое к полному скелету, что мы только можем получить. Так что если мы вообще собираемся это делать, то можно начать в ближайшее время. Нет особого смысла откладывать и ждать ноги, которая с большей долей вероятности никогда не появится.       Сынмин закрывает свои банановые чипсы. Он каким-то малопонятным для Джисона способом заворачивает края, загибая уголки — и пакет, по сути, снова запечатывается. Удивительно.       — Разве тебе не нужно полное тело, чтобы это сработало?       — Это не имеет значения, — говорит Хёнджин. — Чан никогда бы этого не позволил. Он не мог сказать «нет», когда Чанбин захлебывался собственной кровью у нашей входной двери — но это совсем другое, это не спонтанная отчаянная попытка спасти чью-то жизнь.       — Ну, мы не спасли жизнь Чанбина.       Чанбин бросает за это подушку в Феликса.       — Перестань, — ворчит он. — Если Минхо хочет воскреснуть, то вы действительно думаете, что Чан сможет возразить? Если бы он попытался, то Минхо отправил бы его ночевать в будку Кками.       Здесь Джисон размышляет над услышанным. Конечно, если у них есть способ вернуть Минхо обратно в тело, то почему бы и нет? Если это возможно, Джисон в конце концов не знает всех тонкостей воскрешения. Но перед этим…       — Что будем делать с копами? Я имею в виду, они же хотят нас достать, верно? Разве это сейчас не должно быть priority numero uno?       — Я не знаю французский, что он говорит? — Чонин обращается за помощью к Феликсу, который только смеётся.       — Он говорит, что нам нужно сначала убрать этих двоих из города.       — Или убить их…       — Чанбин, нет, — ругается Сынмин. Чанбин пожимает плечами, выхватывает из его рук пакет с банановыми чипсами и начинает есть.       Джисон глубоко задумывается.       — Разве мы не можем их выгнать? Запугать их?       — Если мы их напугаем, то они воспользуются этим в своих интересах. Что бы мы ни делали, это должно быть незаметно, без каких-либо клыков или драки, — говорит Сынмин.       Требуется огромное количество размышлений, и идеи сыпятся одна за другой. Некоторые более реалистичны, чем другие: Чанбин ни за что не съест этих ребят — у него случится несварение. Это сложно, потому что эй, кто ожидал оказаться в такой ситуации? Ни у кого нет действительно хорошего плана. Кто-то предлагает черную магию, но Чанбин тут же её отвергает.       — Феликсу месяцами снились кошмары! Мы не занимаемся черной магией.       Если основным действующим лицом предполагают не Феликса, то Хёнджина, который сидит и нервно грызёт ногти.       — Ты хочешь, чтобы я воспользовался своим соблазнением? Не знаю, не думаю, что это хорошая идея.       — Хёнджин никогда не мог полностью контролировать свои силы, — мягко, без намека на осуждение, напоминает Сынмин, и кратко пересказывает историю Хвана.       Вот почему они с Джисоном не могут смотреть ему в глаза — это сила, которую он не может отключить большую часть времени. Когда он вступил в клан, всё стало еще хуже, и ему даже удалось случайно очаровать Феликса, заставив того заползти в его кровать посреди ночи, что привело к драке, когда Хёнджин проснулся от того, что Феликс слюнявит его шею. На этом моменте Хёнджин ехидно улыбается, глядя на покрасневшего, как варёный рак, Феликса. Со временем он стал контролировать силу чуть лучше, но это по-прежнему опасная затея.       — Что, если я сделаю что-то неправильно? Обычно люди просто пытаются меня поцеловать.       — Это потому, что ты всегда думаешь о том, как люди тебя целуют, больной извращенец. — Шутливо парирует Чанбин.       — Незачем ревновать… — С ворчанием ухмыляется Хёнджин.       Чанбин тянется и зажимает его голову, и паре ведьм требуется слишком много времени, чтобы перестать смеяться и помочь.       — Если мы сможем заставить Хёнджина мысленно соблазнить этих ребят и заставить их бегать за ним хвостом, то всё будет хорошо. Мы сможем пойти к ним домой и уничтожить содержимое кабинета, так что даже если они вернутся, у них ничего не будет. Или, что еще лучше, мы передадим в прессу некоторые документы, и все узнают, что они убили молодого человека и запихнули его расчленённый труп в морозильник, а затем незаконно таскали на допросы восьмилетнего ребёнка, который случайно нашёл тело, и распустили слухи, что он жертва сексуального насилия, из-за чего в школе начался буллинг и ему пришлось перейти на домашнее обучение.       — Если ты забыл, то я вообще-то здесь, — прямо говорит Сынмин. — Но да, на самом деле это кажется хорошим планом.       — Если мы будем манипулировать прессой, то мы ничем не лучше них, — отмечает Чанбин. Затем он пару секунд размышляет об этом. — На самом деле, мне плевать. Давайте сожжём их дом дотла, мне всё равно.       — Разве мы не можем арестовать их за убийство? Если это просочится в прессу… — начинает Чонин, но Сынмин вмешивается с плохими новостями.       — Их не арестуют за убийство без более веских доказательств. Даже если мы предоставим череп и докажем, что он принадлежит хёну. Судебная система в этом городе беззаконна — они встанут на их сторону. Если нам повезет, они предложат нам беспрепятственное переселение — и всё. Кроме того, мы даже не имеем веских доказательств, что они убили его. Я имею в виду, очевидно, что да, но череп? Они могли найти его в лесу. Вот что скажет любой адвокат, если до этого дойдет.       Все сдуваются. У Джисона не так много знаний о городской власти, но клан знает лучше, чем он. Если всё это не вариант — какая альтернатива? Есть ли что-нибудь, что они могут сделать — или им просто придётся сидеть здесь с этой информацией и надеяться, что они смогут научиться жить с убийцами Минхо, безнаказанно гуляющими по улицам?       Точный метод работы Хёнджина так и не был определён, потому что их заговор прерывается тем, что Чан мягко стучит в дверь и заглядывает внутрь. Его глаза покраснели, и у него явно был тяжёлый разговор с Минхо.       Минхо, у которого есть привычка подслушивать разговоры, продолжает, не моргнув глазом — по крайней мере, Чан с его супер-слухом хотя бы имеет совесть сделать вид, что не грел уши.       — Я почувствовал связь с этим местом, — говорит Минхо слишком серьёзно, чтобы намеренно не звучать загадочно. — Больше, чем просто из-за моего черепа. Я связан с их домом так же сильно, как с этим, но гораздо более пугающим образом. Как будто энергия там душила меня.       — Думаешь, ты умер там? — спрашивает Чанбин. Чан вздрагивает, когда Минхо кивает.       — Я думаю, было бы нелепо не рассматривать это за основную версию. — Он поворачивается к Чану. — Мне жаль, что мы пошли против твоей воли. Я знаю, что должен быть образцом для подражания…       Чан моргает, агрессивно сбитый с толку.       — Но… но ты же уже извинился наверху.       Минхо слегка улыбается.       — Я пытаюсь подать пример. — Он пристально смотрит на Сынмина, Чонина и Джисона — достаточно пугающе, чтобы Хан гулко сглотнул.       Все трое в унисон искренне пищат.       — Прости.       Чан трёт складку между бровями.       — Я… я даже не могу… — Его слова подводят его, и он вынужден устало опуститься на корточки, приваливаясь спиной к стене. Феликс и Хёнджин тут же набрасываются на него с объятиями, на что Чан с готовностью отвечает взаимностью.              — Мы сожалеем. Но мы отчаянно хотим, чтобы всё стало лучше. Мы не можем продолжать прятаться в страхе, а ты не должен продолжать нести это бремя на своих плечах, — говорит Сынмин.       Чан оттаскивает от себя Феликса и берёт Сынмина за руку — и какая-то часть разума Джисона начинает лаять, как бешеная собака. Серьёзно. Возможно, родители Джисона должны были родить еще одного ребёнка, чтобы Джисон узнал больше о том, что «делиться — значит заботиться».       — Сынмин, если бы ты пострадал — если бы Чонин или Джисон пострадали — мне было бы всё равно, какова была причина. Мне было бы всё равно, если бы это дало нам возможность ходить на людях, мне было бы всё равно, если бы это вернуло Минхо в мир живых. Оно того не стоит, понимаешь? Ваша безопасность была, есть и будет моим приоритетом. — Чан говорит это с такой искренностью, что даже Феликсу, который обычно сам является неиссякаемым источником проявлений привязанности, приходится отвести взгляд.       Сынмин тяжело сглатывает, и хотя в этих словах нет ничего нового, всё это болезненное отчаяние в голосе Чана заставляет его сжаться. Он смахивает влагу, когда она появляется в его глазах, даже не позволяя ей накапливаться на своих ресницах.       Чан любит Сынмина. Это очевидно. Чан почти отчаянно вступил в столь необходимую роль старшего брата в то время, когда Сынмину практически некому было помочь или поддержать его, и он сделал это с гордостью, независимо от того, какие бы обвинения не сыпались в его сторону — даже если это нанесло ущерб его имени. Он видит, что это относится и к остальным членам клана. Он не сказал бы, что Сынмин фаворит, их всех любят, они все дети Чана — неважно, что отношения одного к другому немного отличаются.       Однако сейчас Сынмин догоняет Чана по человеческому возрасту — и, возможно, это пугает. Видеть, как ребенок, за которым ты ухаживаешь с начальной школы, растет и меняется, становясь твоим ровесником? Должно быть, это ужасающая мысль, над которой Джисон не хочет слишком долго размышлять.       Чонин своей зубастой ухмылкой прерывает момент.       — Минхо-хён не допустит, чтобы с нами что-то случилось, верно?       Минхо только фыркает. Затем пакет с чипсами, который держит Чонин, таинственным образом опрокидывается, рассыпая содержимое ему на колени. Чонин вскрикивает и покрывает руки жирными крошками, пытаясь собрать их все обратно в упаковку.       Хёнджин тянет руку и начинает класть чипсы в стакан с водой Чанбина. Чанбин не замечает этого, пока в его стакане не появляется полдюжины чипсов, и он вскакивает и снова берёт Хёнджина в захват. Феликс только смеётся и начинает тыкать фейри в живот, заставляя старшего отчаянно визжать в поисках помощи.       Не обращая внимания на всё это, Джисон угрюмо думает о том, что такой тип отношений между кланом сохраняется только за закрытыми дверями — как будто это что-то позорное, и вести себя так публично им просто опасно. Половина ребят даже не может покинуть дом в одиночку. Это угнетает. Если бы только судебная система в этом отвратительном городке не была такой предвзятой, возможно, это можно было бы очистить быстрее.       Это осознание поражает его так сильно, что он теряет равновесие и случайно толкает Сынмина, и тот тоже падает на бок.       — Какого черта?       — Сынмин! — Джисон радуется. В разгар своего внезапного озарения он хватает лицо Сынмина и трясёт его. — Я понял! Я понял! — Ким явно понятия не имеет, о чём говорит Джисон, но он тут же улыбается своей солнечной щенячьей улыбкой.       — Что? Что? — Он взволнованно спрашивает.       Чан осторожно убирает напитки подальше, когда подпрыгивания Джисона становятся более энергичными. И если бы Джисон оглянулся, он бы увидел, как Чан рассматривает его с такой же заботой и любовью, как и других.       — Мой дядя работает в полиции! Если у нас есть список существенных доказательств, подтверждающих не только дело Минхо, но и то, что местная полиция ненадёжна и не беспристрастна, тогда у нас есть основания требовать проведения внешнего расследования этого дела. Поскольку подозреваемые — бывшие полицейские, вполне вероятно, что апелляция будет принята, и к нам, вероятно, отправят какую-нибудь внешнюю следственную группу для ее изучения!       Это привлекает его внимание. Сынмин убирает руки Джисона со своего лица и сжимает его запястья. Джисон слишком взволнован, чтобы беспокоиться о том, что его лицо вспыхивает.       — Какие доказательства? Что-то из найденного в их доме?       — Что-нибудь, да! Но… о, подождите. — Джисон сдувается. — Это будет сочтено за незаконно полученные улики, которые обычно, за исключением очень редких случаев, не учитываются. Блять.       Сынмин не позволяет этому сдерживать его, он тянет Джисона за руки, теперь сам подпрыгивая от волнения.       — Какие улики нужны, Джисон?       — Что угодно. Записи, материалы дела, фотографии, что угодно, что может стать доказательством. — Лицо Сынмина сияет от улыбки, как будто Джисон только что сказал ему, что Рождество наступит раньше. Она не стирается, даже когда мрачный Минхо появляется рядом с ними.       — Разве они не спросят, куда, чёрт возьми, подевалось моё тело? Оно исчезло из морга, помнишь? Оно «пропало» благодаря тётушке.       Сынмин облизывает губы. Джисон может поклясться, что тот намеренно играет с ним. Это даже несправедливо. Его глаза снова загораются.       — А потом тётушка просто взяла и сбежала из страны…       Глаза Чонина тоже загораются:       — И она была ужасно эксцентричной дамой.       Минхо удивлён и впечатлён, но это всё, что ему требуется, чтобы пожать плечами и уплыть прочь, но Джисону нужна дополнительная минута или две, чтобы осознать это.       — Подождите, ребята, вы серьёзно собираетесь просто взять и спихнуть вину на мою тётю?       — Это то, чего она хотела бы, — говорит Чан без намёка на иронию в голосе. — Поверьте мне.       И Джисон верит. Даже если это немного странно, но его тётя тоже немного странная. Черт, вся его жизнь немного странная, так что неважно.       Всё ещё плывя на случайной волне возбуждения, Сынмин вскакивает с места, что-то бормоча и продолжая пугающе улыбаться. Вот так, без слов и объяснений, он перепрыгивает через журнальный столик и исчезает где-то наверху.       Минхо качает головой.       — Этот ребёнок всегда был со странностями, — говорит он.       Сынмин возвращается, его шаги вниз по лестнице звучат заметно медленнее и тяжелее, и, когда он борется с закрытой дверью, он тихо произносит:       — Помогите мне, пожалуйста.       Когда дверь распахивается, Минхо, который сидит в углу, делает вид, что та сама каким-то загадочным образом распахнулась от сквозняка. Сынмин несёт пару огромных офисных коробок. Одна из крышек украшена наклейками, на другой — каракули маркером. Он осторожно ставит их на пол и с гордостью смотрит на Джисона.       Джисон понятия не имеет, что за херня в этих коробках, но когда Сынмин смотрит на него так, он, вероятно, сделает что угодно.       Поэтому он подползает на четвереньках и терпеливо ждёт, пока Сынмин откроет крышки, смотря на него так, будто тот собирается показать ему что-то вроде Святого Грааля. Джисону даже не нужно присматриваться к журналам, папкам и всему остальному содержимому — он сразу понимает, что это такое.       — Ты шутишь.       Сынмин, надувшись от гордости, качает головой. — Неа! Когда я был ребёнком, у меня не было особого интереса к играм или чему-то ещё — и я думаю, что мой способ справиться со всем эти стрессом от бесконечных допросов, расследований, обысков и прочего заключался в том, чтобы раскрыть и узнать каждую деталь происходящего. У меня есть дневники… — Он вытащил охапку маленьких блокнотов с до неприличия милыми обложками. — И я делал записи каждый раз, когда они обыскивали наш дом, а также вёл расшифровку всех их разговоров… — Он протягивает Джисону пару тяжёлых папок. — Затем мне удалось заполучить копии всех официальных документов, потому что эти идиоты оставили ребёнка одного в комнате с очень конфиденциальными файлами и принтером. — Еще одна охапка тяжелых файлов. — Затем я начал записывать все интервью на диктофон… — Он бросает тот в растущую кучу файлов в руках Джисона, и ему приходится умолять его остановиться.       Он кладет всё на пол с такой осторожностью, словно это не бумаги, а его собственный новорожденный ребёнок, и его глаза блестят, когда он снова поворачивается к Сынмину.       — Сынмин…       — Этого достаточно? Хватит ли тут доказательств?       — Сынмин, это… Это отлично. Всё, что нам может понадобиться. Эти доказательства подходят, даже копии секретных файлов, потому что они были получены по халатности полиции. Чёрт возьми… — Джисон проводит рукой по волосам, затем поворачивается к Чану. — Вы знали об этом?       Чан тупо качает головой.       — Я всегда думал, что ты пишешь непристойные истории в этих дневниках, — говорит Минхо, отчего уши Сынмина розовеют.       — Так ты хочешь сказать… — вмешивается Чонин, пролистывая файлы один за другим и не вчитываясь. — Нас спасло то, что Сынмин ботаник?       — Нет, Чонин, — говорит Джисон. — Нас спасло то, что Сынмин просто фантастический ботаник, — искренне говорит он. Сынмин смеётся, и Чан тоже смеётся, то ли от радости, то ли от облегчения. Этот звук кажется скованным, будто Чан отвык смеяться — Джисон думает, что это наверняка так и есть.       По мере того, как он просматривает файлы, смех так постепенно превращается в рыдания, и остальным требуется время, чтобы заметить, что лидер клана рыдает над блокнотом с Хеллоу Китти. Они были слишком заняты просмотром содержимого коробок и совместной работой над тем, что заслуживает быть отправленным на внешнее расследование, распределяя файлы по стопкам «Да», «Нет», «Может быть». Они работают вместе, чтобы разобраться в этом, передавая Джисону те документы, в которых присутствует профессиональный жаргон или терминология, которую они не понимают.       Джисон первым замечает это, когда оборачивается, чтобы спросить Чана, не хочет ли он выйти из комнаты, пока они будут прокручивать записи — все остальные участники, кроме Минхо и Сынмина, встали, из уважения не желая слышать мерзкие и кровавые подробности.       — Хён? — Джисон тихо спрашивает: — Почему ты плачешь?       Каким бы тихим он ни был, это настораживает всех, и ребята замирают, обеспокоенно глядя на лидера.       Смеясь сквозь слёзы, Чан судорожно извиняется за рыдания.       — Я просто… спасибо. Я… я не знаю что сказать. Я не знаю, чем я заслужил такой хороший клан — я не думаю, что вообще заслужил вас…       Джисон, внезапно обнаруживая, что его переполняет нехарактерная волна возмущения от этих слов, вырывает розовый дневник с Хеллоу Китти из рук вампира и лупит его им по голове.       — Конечно, ты заслужил это, глупый. Ты тот, кто создал клан! Ты тот, кто дал всем этим разношёрстным чудикам безопасное место для жизни по доброте душевной! Серьезно, клетки твоего мозга тоже ведут ночной образ жизни и спят днём? Или почему ты такой дурак?       Чан может только смеяться, даже когда члены его клана набрасываются один за другим, пока он не оказывается в самом низу этой кучи тел. Джисон отступает назад, позволяя Чонину запрыгнуть Сынмину на спину. В разгар драки Чанбин кричит:       — Эй! Джисон, здесь ещё есть место — давай сюда! Я обещаю, что даже не укушу! — Это не утешение, но Джисон все равно присоединяется и обнаруживает, что его переполняет чувство умиротворения, что он находится именно там, где и должен быть, вместе с кланом.