Вспоминая Иокогаму

Часть I. Я почти забыл тебя… 1

      Длинные руки, длинные ноги, белая кожа… Верхом, спиной к нему, раскинув стройные бёдра, она вбирала в себя его наслаждение и жажду, его боль. Длинные локоны скользили по спине. Вот только оттенок был русым, а не золотисто-медовым… И всё же было так легко отдаться сладостной иллюзии.       Взгляд блуждал по угловатым плечам и гибким мышцам, по сужающемуся к талии торсу, по ямочкам на пояснице. Безымянная девушка из Европы, она была так похожа!.. Эта светлая, почти прозрачная кожа… Такехико скользнул ладонью по изгибающейся гладкой спине, зарылся пальцами в локоны. Он и сам был довольно светлокожим для японца. Во всяком случае, так он думал, пока не встретил мистера Линта — человека с по-настоящему фарфоровой кожей.       Кожа Саманты тоже была светлого оттенка…       Такехико ускорил ритм, вбивая в незнакомку своё отчаяние и безысходность. Девушка на его бёдрах застонала, заходясь в оргазме.       Жадное засасывающее удовольствие. Короткий миг беспамятства. Видишь? Я забываю тебя, я почти забыл…       Лежа на кровати, незнакомка курила и наблюдала, как он приводит одежду в порядок. Как и прежде, Такехико не раздевался во время секса. Не всегда, но зачастую. И дело было даже не в украшавшем его спину драконе-невидимке. Просто так было лучше…       — Можешь поспать, если хочешь, — сказал он, застёгивая пиджак. — Ещё есть оплаченное время.       Оставь он на тумбочке деньги — пожалуй, только обидит её. Ведь эта иностранка была не женщиной для удовольствий и не хостес. Он увидел её ночью в одном из токийских клубов. Она увидела его. Кто кого снял? Чего она хотела? Экзотики? Секса с японцем?       Говорят, женщина умнее мужчины, потому что никогда не полюбит только за длинные ноги. Такехико этой ночью готов был бросить мир к её стопам за одну лишь линию плеч. Не сказать, что таков был его вкус. Но однажды всё изменилось. Он знал, в какой момент и почему. Ведь когда-то он был женат на высокой женщине с широкими угловатыми плечами и стройными ногами от ушей. Этот образ навсегда впечатался в его сердце. Поэтому, ещё толком не разглядев лицо незнакомки, он уже обожал её, он хотел её обнять. Понимая, что на самом деле хочет обнять совсем другого человека, обнять которого уже невозможно.       «Ты из Швеции?» — спросил в тот момент Такехико, заметив, как смотрят на него широко-распахнутые серые глаза.       «Из Дании».       Вот и всё, что он о ней узнал… Её высокого роста, длинных ног и угловатых плеч было достаточно. Достаточно, чтобы сойти с ума на одну ночь. Достаточно, чтобы вспомнить призрака.       Он оплатил комнату в любовном отеле, и больше ничего ей не был должен.       Он забывал её. Уже забыл. Как и всех прочих до неё. Короткие встречи без продолжения и обязательств, в них он топил воспоминания и неутихающую боль. Подобный стиль жизни Такехико вёл и прежде, ещё до знакомства с Сэм. Но девушки тогда были самыми разными, теперь же в его выборе прослеживался вполне конкретный типаж.       Пятнадцать минут до отеля. Десять минут на душ. Уличная еда и кофе за рулём. Полчаса до Иокогамы.       Такехико поднимал свой чёрный «Сэйрю» над автострадой, не снижая скорости на поворотах. Солнце ещё не взошло, но небо казалось неестественно светлым. В воздухе разливалось предчувствие очередного душного дня. Сезон дождей в этом году оказался на удивление сухим и жарким.       Такехико летел к морю. И, что бы это ни значило, он возвращался домой.       Знакомые виды Западного Синдзюку сменились серой гладью скоростного шоссе. Обгоняя другие аэромобили, Такехико краем глаза видел проносящуюся мимо голографическую разметку и столбики иероглифов, но как бы он ни поднимал машину, бетонный отбойник был достаточно высоким, чтобы скрывать от глаз чарующие виды.       Такехико не помнил, когда вдоль шоссе появились эти заградительные барьеры (возможно, ещё до его рождения), но он достаточно хорошо знал лиричный характер своих сородичей, чтобы отчётливо представлять, какие пробки образовывались вдоль побережья и на горных серпантинах, когда японцы массово останавливались на очередном повороте насладиться местной красотой.       Так что путь в Иокогаму этим утром был до безобразия уныл. Возьми он билет на синкансэн, увидел бы куда больше из окна вагона. Но чувство долга не давало отправиться сюда обычным туристом, пусть и решать ему предстояло сугубо личные дела.       На въезде в город высота отбойника уменьшилась, и с внезапно участившимся биением сердца Такехико увидел знакомые проблески набережной, пышные кроны деревьев, небоскрёбы, улицы и развилки. Ему не нужно было сверяться с картой — он знал, куда ехать, пусть покинул отцовский дом, казалось, целую вечность назад.       Не так давно жители спальных районов добились закрытия «высоких трасс» и запрета на полеты аэромобилей. Поэтому дорога от Минато-Мирай до маленького дома в районе Изуми, среди сотен других таких же небольших и аккуратных двухэтажных домишек, заняла больше времени, чем путь от Токио до Иокогамы.       Поднявшееся над горизонтом солнце освещало город. По мере продвижения по до боли знакомым, но таким чужим улицам, Такехико невольно вспоминал, как в детстве ездил на велосипеде в сторону набережной после школы. Это было давнее чувство. Оно растекалось внутри пронзительной ностальгией и любовью к этим местам, подспудным стремлением остаться и признаться наконец себе, кто он такой и откуда родом, но столь же сильным был протест и грусть, желание скорее разрешить все дела и уехать.       — Здравствуйте, — встретила его неожиданным поклоном неспящая в столь ранний час, как все старики, соседская бабушка Мэй. Такехико мгновенно узнал её — и не смог сдержать улыбку. Видимо, услышала его машину и вышла посмотреть.       — Господин, вы из жилищной инспекции? — спрашивала она дрожащим от преклонных лет голосом.       — Доброе утро, Фудзита-сан, — почтительно поклонился он, выйдя из машины. — Как ваше здоровье?       — А?.. — старушка Мэй обескураженно всматривалась в него, щуря глаза.       — Это я — Такехико Кобаяси.       — Такехико-кун?! — после долгой паузы наконец выдохнула она. — Как ты возмужал! Такой солидный, надо же…       Соседка выглядела изумлённой. Такехико подумал, что ничего в нём особо не изменилось. Но потом вспомнил, что с момента его отъезда из отчего дома прошло больше пятнадцати лет, и вежливо улыбнулся.       — Ты совсем вернулся или уедешь опять?       — Нужно решить вопрос с домом. Думаю, скоро у вас появятся новые соседи.       Старушка Мэй понимающе закивала и молча уставилась на дом его отца. Молчал и Такехико.       — Всё так же пил?.. — спросил он долгую минуту спустя. Фудзита-сан вздрогнула, словно что-то вспомнив, и поспешила к себе.       Такехико со вздохом посмотрел вверх. Солнечные лучи по-прежнему освещали улицу, но атмосфера изменилась. На небе, вопреки обещаниям душного утра, собирались тучи. Уже падали первые капли дождя.       Жилище его отца пребывало в запустении, это Такехико увидел сразу, ещё когда вышел из машины. Он давно здесь не был… Но, если память не обманывала, дом был таким и до его отъезда в Токио. Кажется, таким он был всегда. С классической черепичной крышей и покрытым мхом камнем, небольшой домишко выглядел интересно только снаружи. Внутри же, насколько Такехико помнил, в неотапливаемых помещениях царила сырость и дикий холод зимой, полчища насекомых и духота — летом.       — Вот, возьми, — бабушка Мэй вернулась и вручила ему ключи. Она покосилась на него как-то странно, будто с опаской, но скоро омрачённое раздумьями лицо озарилось прежней добротой. — Такехико-кун, когда управишься, заходи в гости!       Такехико поблагодарил и поклонился.       Прошёл год, как отца не стало. Почему-то его уход не произвёл на Такехико никакого впечатления. Приехав тогда на кремацию, он не задержался в городе. Смотреть на дом, в котором вырос — тоже не стал. Он был отчаянно спокоен. Возможно, после смерти Сэм он всё же испытывал некую форму депрессии. Накануне, вступив в права владения, Такехико раздумывал, стоит ли лично осматривать дом, прежде чем выставить его на продажу. И всё же решил приехать.       Дом оказался меньше, чем в воспоминаниях. Даже меньше его нью-йоркской квартиры в Даунтауне. На первом этаже: крохотная кухня, совмещённая прилавком с общей гостиной, традиционная японская комната-васицу, санузел. Две скромные спальни — на втором. Такехико видел всё новыми глазами.       В этом доме он родился. Здесь же долго болела его мать. Не в силах справиться с её смертью, отец, прежде уважаемый член общества, запил и был в итоге разжалован. Такехико ещё помнил кобан, в котором он работал.       Открыв лёгкую раздвижную дверь с бумажными окошками, Такехико шагнул в крохотную васицу. Она была пуста – ничего кроме татами на полу и затянутых бумагой окон. Рисовую бумагу дублировали стёкла, но от холода зимой это не спасало. Сев на циновку, Такехико безучастно уставился в стену. Когда-то здесь была токонома — небольшая ниша, где на возвышении стояли прадедушкины мечи. Но, покидая отчий дом, Такехико забрал их с собой. После смерти жены и увольнения отец много времени проводил в этой комнате. Такехико пытался представить, что он чувствовал, когда сидел здесь с неизменной бутылкой пива в руке.       Акайо Кобаяси пристрастился к алкоголю, ещё когда служил в кобане — полицейской будке с небольшой стойкой для посетителей. Он не был детективом, скорее работал с населением, следил за порядком на отведённом ему участке. И поскольку японцы в подавляющем большинстве законопослушны, особых дел у него не было. Помогать заблудившимся иностранцам, снимать кошек с деревьев, иногда выслушивать жалобы на ворующего бельё извращенца – от такого поневоле заскучаешь, особенно если мечтал о другом и совсем не так представлял себе службу в полиции.       Такехико же отец пророчил работу детективом и с малых лет строго следил за его успехами не только в школе, но и в многочисленных секциях: кэндо, карате, кюдо… Такехико был целеустремлённым и старательным и не разочаровывал отца, хотя уже тогда решил для себя, что ни за что не станет полицейским.       В кобане многие пили. Да что там — все! Но если другие стражи правопорядка могли на своих двоих уйти домой, а утром выйти на службу трезвыми, у отца с этим были серьёзные проблемы. Такехико помнил, как всё усугубилось, когда заболела мама. Он тогда учился в начальной школе. Какой-то новый вирус вызвал обширное воспаление лёгких. Её как будто подлечили, но осложнения ещё долго вылезали то здесь, то там. Здоровье становилось всё слабее, и после повторного заражения и месяца тяжёлой борьбы его мать, Наоки, скончалась в реанимации от острой лёгочной недостаточности.       Такехико помнил, как безутешно рыдал в своей комнате целую вечность. Но потом смирился… Иногда он ловил себя на мысли, что забывает её. Он забывал её… В череде сменяющих друг друга дней он почти забыл.       Отца же её смерть совершенно подкосила. Склонный к алкоголизму, он запил и пил беспробудно. В итоге был подвергнут дисциплинарному взысканию, а потом уволен. Это навсегда наложило на него отпечаток. И всё же от своей мечты — сделать из сына идеального служителя закона, каким не смог стать сам, — отец не отказался. Такехико не перечил ему открыто, но себе поклялся, что никогда не станет полицейским.       С протестным бунтарством юности он знал, что ни за что не повторит судьбу отца. Возможно, из-за желания что-то ему доказать или из-за страха быть хоть в чём-то на него похожим, Такехико с малолетства увлекался романтикой преступных синдикатов. Ему казалось, что отрицательным персонажам доступна неслыханная для японцев роскошь — свобода. Поэтому он мечтал стать якудзой. Хотя, в отличие от Джиро-раздолбая — соседского мальчишки, который уже тогда успешно пропускал занятия и таскался с сомнительными личностями где ни попадя, — Такехико так никогда и не смог избавиться от некой «правильности». Возможно, дело было в воспитании. Возможно, корни уходили куда глубже — в само его происхождение. Его прадед по материнской линии был самураем. К тому же в Японии даже криминальные элементы вынуждены подчиняться правилам…       Из размышлений его вывел стук в дверь. Это была старушка Мэй. «Такехико-кун, я принесла тебе перекусить. Ты ведь голодный. Наверное, совсем не завтракал…» и всё в этом духе. Отказывать было невежливо, и ещё час Такехико слушал жалобы на здоровье, соседей и чиновников, рассказы о том, что раньше было лучше, и как именно.       Сославшись на встречу с риелтором, Такехико уехал. Напоследок он оставил престарелой соседке коробку конфет и бутылку дорогого европейского вина, прикупленного совсем для других целей.       Уже в дороге он дал риелтору нужные распоряжения по телефону и, ведомый воспоминаниями детства, направился в Минато-Мирай.       Посещение отцовского дома разбередило воспоминания. Назойливой занозой в голове крутились мысли, что в Иокогаму он, вообще-то, приехал по делам. Но намеченные встречи ограничились телефонными звонками. И, хотя главная задача — визит к Симидзу-сан — ждала впереди, точное время ещё не было согласовано и вернуться в Токио он успеет. А значит, у него была возможность пройтись по памятным местам и немного поностальгировать. Тем более что накрапывавший дождь так толком и не начался…       Сформировавшись как портовый город, Иокогама всегда была наиболее космополитичной и толерантной к чужим культурам по сравнению с остальной Японией. Здесь можно было найти целые районы с традиционно китайскими или европейскими постройками. Этот космополитизм и широту взглядов Такехико чувствовал и в себе.       Миновав парк с аккуратно подстриженными деревьями, пройдя мимо скамеек с бесчисленными туристами и студентами, он вышел на набережную. Зазвонил телефон. Такехико с удивлением увидел на дисплее имя Джиро Кавагути. Его давний знакомый — соперник и друг — сыграл немалую роль в его судьбе и даже в судьбе его босса. Не вмешайся он тогда в разборки с Асадзи Кидо, неизвестно, чем бы это всё закончилось. Как и хотел мистер Линт, Кавагути стал его деловым партнёром, заняв место погибшего Кидо. Партнёром он был вполне подконтрольным: скорее уж вассалом, чем ровней. Получив больше, чем когда-либо мечтал, Джиро был доволен прибылью и преференциями и, в отличие от Кидо, лишних вопросов не задавал, глубоко не копал, дорожил своим новым положением и новым партнёром. Так что теперь Такехико и Джиро часто контактировали по разным вопросам, но сегодня его имени точно не было в списке встреч.       — Слушаю.       — Йо, братан! — шутливо начал Джиро, насмешив Такехико. — Слышал, ты приехал в Японию?       — Вижу, информканалы работают исправно...       Джиро засмеялся. Заступив на место кумичо, он стал куда расслабленней и будто даже счастливее. Дела шли хорошо, бизнес приносил прибыль. Его кичливый характер теперь казался вполне терпимым.       «Верно, — подумал Такехико. — Некоторых людей деньги и власть портят, но отдельных личностей — успокаивают».       — Остановился всё в том же отеле?       — Я сейчас в Иокогаме… по делам, — зачем-то добавил Такехико.       — Ну надо же! Я тоже, — сострил Джиро. — А где именно?       Такехико усмехнулся, но всё же ответил: — В Минато-Мирай, гуляю по набережной. Только не говори, что ты тоже.       — Чёрт, такую шутку испортил…       Такехико улыбнулся. — Что-то случилось? Или ты просто по мне соскучился?       — Точно… Как ты по Иокогаме.       Такехико не мог понять, почему от этих слов кровь ударила в голову. Возможно потому, что это была правда. Что ответить, он тоже не нашёлся.       —Ты уже обозревал окрестности с Лендмарк-тауэр? — продолжал Джиро, не обратив внимания на его молчание.       Такехико не сдержал смешок. Джиро явно намекал на их общее детство и приключения, которые оба они искали тогда в центре города.       — Нет.       — Как же так?! — продолжал шутить Джиро. Настроение у него сегодня было на удивление игривое. — А я как раз собирался… Слушай, братан… Мы тут по случаю сегодня вечером встречаемся в нашей сауне. Я тебя официально приглашаю.       — Вечером? — задумался Такехико. — Мне кое с кем надо встретиться по важному вопросу, но это можно и завтра. А что за повод такой?       — О чём ты?       — Ты сказал, что собираетесь по случаю.       — А… да, — Джиро неожиданно рассмеялся. — Это я тебе при встрече объясню. Куда мне за тобой заехать? Где ты остановился?       — В Иокогаме? Нигде, — честно ответил Такехико. — Лучше созвонимся ближе к вечеру и там решим.       — Ладно. Куда ты теперь?       — Поторчу ещё в порту. А потом… хочу заглянуть в Санкэйэн. Давно там не был.       Распрощавшись, он остановился у парапета. На противоположной стороне гавани в лёгкой дымке возвышались величественные небоскрёбы. Ночью вид был восхитительным, но днём тоже было на что посмотреть.       Именно сюда Такехико ездил по вечерам, седлая велосипед, когда дневная рутина была закончена, а отец валялся дома пьяный, — в центр города, к горящей всеми огнями набережной. Он, как сейчас, помнил свою непонятно на чём основанную амбициозность, решимость добиться своего.       Разглядывая отражения небоскрёбов в воде, маленький Такехико знал, что станет большим боссом, когда вырастет, и будет с затаённой жгучей гордостью прятать ирэдзуми под белой рубашкой и стильным костюмом… Не каким-то рядовым бандитом, а настоящим криминальным гением! Он знал, что бизнес, даже теневой и противозаконный, требует образования и знаний. Поэтому, в отличие от Джиро, который уже в четырнадцать лет вошёл в организацию мелкой шестёркой, Такехико продолжал учиться в школе и получать высшие оценки. В семнадцать лет, терзаемый пугающим предчувствием, что мечте не суждено сбыться, он заплатил мастеру ирэдзуми целое состояние из материнского наследства и полгода терпел боль… Он укреплял свою решимость, но в то же время не отрезал себе пути назад: татуировка была невидимой и при желании позже он мог легко нанести поверх обычную краску или остаться с чистой спиной. Впрочем, и здесь был свой подвох: при повышении температуры, будь тому причиной сауна, алкоголь или сильные эмоции, тату проявлялось. С тех пор Такехико приходилось ещё лучше контролировать себя.       Старшая школа, Токийский университет и факультет экономики. А параллельно — кэндо, дзюдо и карате… В какой-то момент казалось, что глупым устремлениям не суждено сбыться. Впереди маячило приглашение в крупную компанию и престижная должность. Казалось, детская мечта осталась далеко позади. Но судьба вновь пересекла его с Джиро. Школьный раздолбай уже мало чем напоминал подстреленного подростка в драных джинсах и в слепящей кислотными цветами куртке. Перед ним сидел самоуверенный пижон в дорогом костюме и со стильной причёской. В тот день Такехико узнал, что один непростой якудза набирает специалистов в свою компанию. Законный бизнес отвлекал внимание. Так высокие боссы могли управлять тайными делами из тени, поручая грязную работу другим членам клана и не пачкая при этом рук. Законная часть бизнеса требовала специалистов, и Такехико не раздумывая согласился.       Высокопоставленным босом оказался Асадзи Кидо, и это было только началом пути Такехико в полулегальном мире…       Тогда он даже представить не мог, что закончит свой карьерный путь помощником и телохранителем Эверарда Линта. Да, он понимал, что, будучи секретарём главы корпорации, никогда не взлетит выше, не станет первым, потому что был слишком предан боссу, чтобы метить на его место, и потому что по-своему любил его, а значит, об основании своей отдельной фирмы, где он мог бы стать главой, не шло и речи. Так, одномоментно достигнув невероятно высокого места в иерархии, он в то же время навсегда был обречён оставаться идеальным вторым. Но если это означало быть правой рукой мистера Линта, Такехико был согласен.       Ему снова вспоминалась Сэм... Это было неотвратимо. Размышляя о компании, о боссе, о своей жизни, он неизбежно вспоминал и её. Как будто не было ничего: не было драмы потери, не было боли. Как будто она была жива… Такехико представлял, как они стоят бок о бок на этой набережной и созерцают здания на противоположном берегу залива. Грудь сдавливала болезненная тоска. Сам того не замечая, Такехико теребил безымянный палец на левой руке. Снова и снова пережимал место, где однажды побывало обручальное кольцо. Приезжая в Японию в разное время, они с Самантой так и не побывали здесь вместе. И сейчас Такехико жалел об этом. Жалел, что не смог показать ей Иокогаму, привезти в отчий дом, познакомить с отцом…       Чувство невосполнимой утраты было сокрушающим. Такехико опустил голову. Но потом отошёл от парапета и направился к своей машине.       В груди болело, в висках стучала кровь. Ему не хотелось возвращаться в Токио, не хотелось есть, не хотелось пить. Его душили внезапные слёзы, и, как нередко бывало с ним в подобные моменты, он не знал, куда себя деть. Миг слабости будет краток — такое с ним уже случалось, — но боль от этого не становилась меньше.       Через пятнадцать минут Такехико приземлился у парка Санкэйэн. Прекрасное место… От гармонии японского сада, от разобранных некогда и бережно перенесенных сюда из Киото и Камакуры старых деревянных пагод и резиденций даймё, от горделивых ирисов и голубых гортензий на фоне заводей и прудов, от мостиков и тропинок, небольших рощиц и холмов на душе делалось легче и в груди словно отворялось новое пространство.       Становилось почти всё равно, хотел ли он показать уникальный сад Саманте или пытался найти здесь недолгое пристанище от собственных мыслей… Солнце то и дело пряталось за тучи, в предчувствии дождя запах гортензий становился особенно сильным. Но зонта не было. И когда дождь действительно пошёл, Такехико ничего не оставалось, как спрятаться под крышу ближайшей деревянной постройки.       Отпустить любовь подчас требовало не меньшей отваги, чем пожертвовать жизнью ради другого. Громкий взрыв — и глухота. Искры на асфальте, искры на его коже. Этого было мало: пламени было мало, чтобы сжечь его лицо дотла; боли было мало, чтобы потерять себя в ней и стать навсегда нечувствительным. Давление вжимающего в землю силового поля от парящего над ним аэромобиля. Повторный взрыв, который он уже не слышал. В тот последний миг, когда он отключился, Сэм была уже мертва. Должна была быть…       Выставив ладонь под дождь, Такехико снова слышал взрыв, видел падающий вниз автомобиль, чувствовал искры на коже и невыносимое давление в черепе.       Некоторые события в жизни набирают столь крутой оборот и интенсивность, что рефлексия отключается и чувства исчезают. В такие моменты становишься бессловесным свидетелем, наиболее приближённым к идеалу просветлённого буддиста. Исчезают рычаги влияния на происходящее; жизнь случается — и остаётся только наблюдать, безмолвно и безучастно. Наблюдать за скоростью, за необратимостью, наблюдать за подхватившим тебя ураганом, не делая ни малейших попыток угадать, куда он в итоге забросит.       Подобное не оставляет ни единого шанса остаться прежним. Невозможно вернуться к себе былому. Ты отпускаешь всё и плывёшь по течению, зная теперь, насколько неуправляема и непредсказуема жизнь, — зная, что будет ещё множество перемен, головокружительных взлётов и чудовищных падений, счастливых приобретений и горестных потерь… зная, что всегда что-то происходит.       Кто-то назовёт это смирением, кто-то мудростью, а кто-то — выгоранием. Но он не ощущал себя выгоревшим. Хотя определённо не был до конца в контакте с собственными чувствами. Часть из них навсегда останется похороненной под толстым слоем пепла. Пепла от взорвавшейся машины. Пепла кремированного тела… Её тела.       Иногда он думал: как хорошо, что прах Саманты развеяли. Потому что иначе он нашёл бы способ пробраться в колумбарий и выкрасть урну. Но нет, с момента гибели Сэм Такехико ни разу не был в Стокгольме.       Он не видел тела, он не присутствовал на похоронах — и Саманта всё ещё была жива. Она по-прежнему была живой для него.       Он забывался… Порой он забывался в сексе, в безымянных женских телах, в чужих бесстыдных ласках. Как хорошо, что он не знал их имён, не запоминал их лиц. И было достаточно очертаний угловатых плеч и длинных ног, чтобы на миг сойти с ума, чтобы забыть о своей боли и забыться. Он забывал себя… Забывал. И пытался забыть её. Боялся забыть её, не мог.       Он так и не сумел её отпустить… Он пытался.       Чувствовал, как каждый прожитый день понемногу стирает из памяти любимые черты, стирает оголённые чувства и пронзительную боль. Боль потери… Станет ли она когда-нибудь меньше?       Вспомнит ли он её — свою любимую, свою супругу — ещё когда-нибудь так же ярко, как сегодня? Вспомнит ли прежнего себя? Будут ли они в его памяти снова вместе, как раньше? Будут ли они прежними?..       Удары сердца становились всё сильнее. Порывшись во внутреннем кармане, Такехико достал своё обручальное кольцо, но вместо левой руки надел его на безымянный палец правой. Он хотел бы, чтобы на этом пальце рядом с его кольцом заняло своё место и кольцо Саманты. Хотел бы, чтобы его ему отдали… Но оно, скорее всего, ушло вместе с Сэм.       Никогда ещё красота не была такой хрупкой, жестокость такой тотальной, а отчаяние — таким безысходным. Он надеялся забыть, но помнил всё обжигающе чётко. Он почти забыл… Но знал, что будет помнить её вечно.       — Вот так картина! — послышался знакомый голос. Через бегущие по тропинке ручьи, прикрывая голову зонтом, шагал Джиро Кавагути. Рядом семенил работник парка, что-то ему говоря и услужливо кивая в сторону Такехико.       — Вот, пожалуйста, — всучив Джиро второй зонт, работник откланялся. — Благодарю. Приходите ещё раз.       — Это должно быть что-то срочное, — заметил Такехико, когда они остались одни.       Джиро выглядел необычно: смущённым, что было на него совсем не похоже, и одновременно воодушевлённым.       — Может быть, пообедаем? — протянул он зонт Такехико. — Погода всё равно испортилась.