Пролив Штормов

Вот она, какова — физическая работа изо дня в день. Солёный пот течёт градом по лбу, застилает глаза и слепит, устаёшь рукавом вытирать лицо из раза в раз. Волосы у Евы собраны высоко на затылке оторванным от старого платья куском наподобие ленты. Мелкие рыжие волоски топорщатся, создавая ореол вокруг круглого лица. Даже в самом страшном сне она не могла представить, что падёт до уровня грязной слуги пиратского судна — впрочем, эта перспектива была ей ближе, чем быть брошенной за борт. Приходилось привыкать к новым мозолям на всех частях тела. Изо дня в день, терпеливо, Ева знала, что тихо и неспеша можно доехать до

ДАЛЬНИХ ЗЕМЕЛЬ.

Не высовываться, учиться, наблюдать. Она делала это всё исправно — копировала речь, походку, манеры. Училась иногда обращаться с кухонным ножом, когда ей не надо было готовить жрачку. Впрочем, она не то чтобы ощущала себя совершенно раздавленной. Она вдруг поняла, что ей не нужно делать что-то, боясь осуждения. На неё не смотрели накрашенные глаза высокопоставленной свиты в поисках неверного вдоха, и на неё не сыпалось немое осуждение или мерзкое хихиканье за спиной. Медленно дни текли, и не менее медленно Ева пыталась приспосабливаться, держа язык при себе. Впрочем, пираты перестали казаться незнакомыми людьми — вот так она, например, узнала о настоящем имени Английской Львицы. После многочасового стояния на корточках под палящим солнцем, занимаясь увлекательным промыванием палубы, Ева заметила — вот она, эта черноволосая женщина с мелкими косичками. Сначала она не поверила своим глазам, а потом резко подскочила на ноги: на руках у англичанки сидел Тюльпан! Какое облегчение — словно груз упал с её шеи. Ева не стала бросаться к пиратке, а просто молча села обратно на пол и закрыла глаза, подставляя лицо солнцу. Да, эта девушка была интересна — они пересекались с ней каждый день в одно и то же время, когда Ева в очередной раз что-то мыла (зачем вообще мыть что-то, постоянно омываемое водой?), а Дженнифер выходила из пищевого трюма. В отличие от военных моряков пираты обладали личной свободой! Проведя много недель с моряками её государства, Ева замечала строгую, щепетильную дисциплину, которой тут не было. Пираты могли сойти на берег, где хотели, могли перейти на другое судно, когда хотели. Никто никому ничего не был должен, никто никому официально не подчинялся. Пиратские команды являлись своего рода самоуправляемыми объединениями со своими понят­ны­ми законами, которые были весьма простыми. Наблюдая за этим маленьким камерным сообществом, Ева поняла, что капитан Торнапьерна не имел абсолютной власти, а все должности, включая капи­танскую, были выборными. Решения принимали на общей сходке голосо­ва­нием, как, например, незадолго после её попадания на судно и поступили. И каждый день во время обеда капитан сидел за общим столом и ел то же, что и все. В пиратской среде достаточно сильно было развито ощущение братства. Каждый относился к другому с уважением и чувством какой-то особенной любви. Ева была уверена, что узы их были крепки. Между капитаном и командой был заключен договор, в котором были детально оговорены условия раздела добычи и компенсации за увечья. Также пиратам назна­чались премии за храб­рость и выделялись доли добытого: каждый рядовой пират получал одну долю, командир — две с половиной доли, штурман — полторы доли, столько же — врач. Впрочем, много времени, чтобы освоиться, не понадобилось. Ева хорошо справлялась с обязанностями юнги, натирая мозоли на руках, а иногда капитан её даже что-то спрашивал — у них был уговор, что Ева будет показывать свою полезность независимо от просьбы. Так, например, она приобрела новую должность, название которой ещё не придумала. Сидя на крохотной и неудобной табуретке, привинченной к полу, на которой едва ли умещалась её задница, Ева держала в руках сухие и хрустящие пергаменты, когда напротив неё садились двое — капитан Торнапьерна и Английская Львица. Впрочем, стоит признать: спустя полтора месяца задница её на стуле стала помещаться без проблем, ведь на харчах, употребляемых на судне, вес улетал на глазах. Из изящной, гибкой и округлой дамы с пухлыми ручками Ева превратилась в более исхудавшую версию себя — старое платье, в котором её поймали, и которое она пыталась отчаянно сохранить, теперь на ней весело так же изящно, как и мешок, называемой пиратской рубахой. И, сидя на этой табуретке, Ева переводила разные документы — спрашивать, откуда они у капитана, она еще не рисковала. Это были голландские учеты содержимого в королевских казнах, дипломатические документы, заключенные каперские свидетельства, разрешения на нападения… Через несколько часов неумолкаемого перевода и косых взглядов Английской Львицы, не раз комментировавшей то, что Ева может сидеть и нагло врать, голова просто разрывалась на куски, словно по ней хорошо приложились наковальней. Ещё и неприятно сводило челюсть, и невыносимо хотелось пить — чаще всего ей приходилось довольствоваться солёной водой или алкогольными напитками. О том, что произошло с её свитой, Ева узнала совершенно случайно: она сидела не небольшом выступе, всё ещё ощущая себя изгоем и важно пытаясь прикурить трубку, когда к ней подошел Иван — она сразу же отличила его от брата, и дело даже было не в отсутствии шрама на губе. Он словно был… легче. Легче в мыслях, проще взглядом. Он не был мягким, но был менее вспыльчивым, и это отражалось на его спокойном и сосредоточенном лице. И если у Хавьера пробивались морщины от частого раздраженного и яростного выражения, то у Ивана такого не было. Он легкой и тихой походкой подошёл к ней и положил руку на плечо — это был какой-то странный и непривычный жест. Она ощутила запах пота и рыбы. Тогда Ева подумала — давно же её не касались просто так. Кубинец улыбнулся как-то осторожно, трепетно, ей вдруг показалось, что он имеет опыт общения с аристократическими дамами. В нем всё ещё скользила усмешка, но у неё было ощущение, что она была более… дружелюбная. — Тебе несказанно повезло. Не знаю, из ума ли или с дурости, но ты не заперлась в каюте, когда начался шторм. Ты знаешь, что случилось с другими женщинами? Неприятное ощущение появилось в груди. Его рука вдруг показалась невероятно тяжелой, словно вот-вот сломает ей плечо. Ева опустила взгляд на рею, стараясь убежать от ответа, но он её настиг: — Они захлебнулись. Замок заклинило из-за качки. Вода прибывала и убывала, в конце концов заполнив каюты до потолка. Как только ты удержалась? Ева вдруг представила эту картину, и лицо её побелело от ужаса. Она вживую услышала эти крики, эти вопли, эти истошные мольбы и попытки сделать хоть один вдох. Она представила, как бьется в конвульсиях мадам Риккети под мутной водой, когда её легкие открываются, и она впускает в себя океан. Она вдруг чётко увидела, как в воде колыхались полы её юбок, как распустились чёрные волосы, стоило ей захлебнуться в нежном свете, пробивающем сквозь дверные доски каюты… Она пытается моргнуть несколько раз, чтобы прогнать наваждение. Становится нехорошо. — Не знаю… просто вцепилась в косяк двери, пока меня мотыляло из стороны в сторону. А ты… — она вдруг пытается задержать его диалогом, но знает, что, если спросить прямо, ответов всё равно не добьётся, а может только разозлить его, — …впрочем, не важно. Иван в руке держал маленькую скляночку, и Ева увидела плещущуюся янтарную жидкость. Попросить у неё тоже не хватило смелости. Он поднёс сосуд к губам и сделал пару глотков. Так они и стояли, обдуваемые ветрами, — он, разбитый и до дна опустошенный, и она — не наполненнее его. На губах — солёный бриз. Ева вдруг ясно понимает, что не испытывает к Ивану или его брату какой-то неприязни или какого-то дискомфорта. Ей хочется узнать хоть кого-то из них хоть немного, чтобы, наверное, обрести друга или просто человека, с которым можно было бы поговорить. Впрочем, перспектива быть одинокой и молчаливой пираткой её пугает куда меньше, чем старый муж в постели. — Кстати, — вдруг говорит Иван, пряча свою стеклянную флягу, — мы тут с командой посоветовались. Многим ты понравилась, и мы решили, что нечестно тебе быть без оружия. Девушка в предвкушении сжимает пальцы на руках и смотрит на то, как пират расстегивает на поясе кожаную кобуру, в которой болтается тесак размером с её предплечье. Тревожная, холодная тошнота подкатывает к горлу, когда Ева представляет, как будет им пользоваться. Брызги крови и чавкающее мясо того несчастного, что на неё напал. — Вот так, — Иван наклоняется, приближается, пропуская кожаный ремень позади Евы и медленно застегивает пряжку на бедре. — Думаю, ты привыкнешь. Ева определенно не хочет привыкать. Онемевшими губами она благодарит его, осознавая, что причина для получения оружия — прямая опасность извне. Значит, они планируют абордаж или готовятся к тому, что нападут на них самих. Её словно выбрасывает из сказки, наружу куда-то, в холодные волны реальности — и внутри у неё простилается мороз. Несколько дней они занимаются чем-то, что Ева называла бы «попытками выживания». Дженнифер пытается научить её обращаться с тесаком, но это страшно и, каждый раз ударяя в стенку, Ева отбегает в ужасе. Впрочем, это очень жалкое зрелище. Позже Дженнифер, немного посмеиваясь, учит её засыпать порох в револьвер и стрелять. Получается лучше, но: — Не радуйся слишком. Всё равно тебе револьвер никто не даст, если, конечно, сама в бою не добудешь. Ей вдруг хочется научиться всему, что может предложить эта сильная, неуязвимая, как ей казалось, воительница. Смелая, жестокая, ни капли растерянности в глазах. Они занимаются каждый день на закате, иногда приходит Хавьер и сидит в углу с трубкой и молча наблюдает. Спина ноет — Ева пьёт с кувшина после Английской Львицы и вытирает подолом юбки пот со лба. Изнурительно. Хавьер вдруг встаёт в один из дней напротив неё. Она как раз закончила уборку палубы, переоделась и вышла подышать свежим вечерним воздухом. Из одежды на юноше только бриджи и кожаные ремни с ножами, на груди странные шрамы, словно бы от пороха… Он вынимает кинжал и протягивает его Еве рукояткой вперед. — Напади на меня, — говорит в полной уверенности, и его узкие губы разрезает осторожная улыбка. Ева теряется на мгновение, беря холодное оружие: — А ты чем биться будешь? Пират поднимает на уровень груди свою старую рубашку серого цвета, вдруг слегка сгибая колени и натягивая ткань на оба кулака, сформировав между руками упругий жгут хлопковой ткани. Девушка пытается напасть — впрочем, её расстреливают неудачами. Она делает несколько выпадов, но Хавьер, гибкий, словно змея, уворачивается из раза в раз и, когда аристократка злится от его беготни по кругу, то бросается вперед, выставив клинок острием ему прямо в грудь. Хлопковый жгут сжимается вокруг лезвия, и пират дергает руками в разные стороны. Нож выскальзывает из её рук, вращается вокруг своей оси, словно ускоренная балерина, тяжёло взлетает вверх со звуком хлопанья голубиных крыльев и громко падает на палубу куда-то позади блондина. Еве вдруг кажется, что никто из пиратов этого борта не был прост. Каждый из них, казалось ей, был селен в бою и умен, словно гиена. — На… научишь? — завороженно спрашивает Ева, поднимая кинжал. У него в глазах — синие звезды, полные блеска. Он улыбается как-то осторожно, шрам на его губе из линии превращается в дугу, а в уголках глаз — тонкая россыпь гусиных лапок осторожно складывается полосками. — Понравилось? — она видит небольшие квадратные зубы в прорези его улыбки и клыки. Хавьер ей подмигивает. Поэтому когда-то с реи кто-то кричит, что судно по левому борту, а пираты хватаются за револьверы с кинжалами, Ева искренне надеется, что училась она хорошо и правильно, хоть и всего несколько дней. Впрочем, на рожон она не лезет и даже не собирается — ей просто хочется надеется, что всё обойдётся малыми жертвами. Она видит его — вражеское судно! Впрочем, правильнее будет сказать, что вражеское судно — это то, на котором она стоит ногами. Там мачты выкрашены в красный и на носу фигура дельфина. Прорези окон для пушек с красивой лиственной резью белого цвета. Еву бросает в жар от возбуждения — с ней такого ещё ни разу не было. Как же ей хочется посмотреть, что было с её кораблем тогда, казалось бы, совсем недавно! Мимо топает Английская Львица в широкой шляпе, выхватив шпагу. Она двигается быстро, размашисто. На её лице — какое-то болезненное торжество и предвкушение. Они пересекаются взглядом, и Ева чувствует нарастающую тревогу. Словно кто-то натягивает струну на гитаре… Хавьер быстро спускается следом по лестнице — на юноше полное обмундирование, кожаные ремни крест-накрест рассекают грудь, спрятав в кобуре подмышками револьверы, на талии в разъемах ножи, а на руках перчатки. Чёрная рубашка слишком необычна для него, Ева не видела, чтобы он носил чёрный цвет. Юноша проходит, улыбаясь в каком-то пугающем оскале, в прорези улыбки она видит клыки, торчащие немного вперед. Всё начинает вертеться, крутиться, словно в кукольном театре! Пахнет солью, пахнет морем. Ева проверяет тесак на поясе и берёт веревку, оторванную с вант, в руки. Тревога накрывает, словно волны морские рифы. — Нервничаешь, cabeza roja? — Девушка оборачивается на появления капитана — всё это время она слышала его неуклюжее топанье и кряхтение. Она, впрочем, уже привыкла к его манере разговора. Кабесароха. Cabeza roja — красная голова. Он так называл её, когда бывал в пречудесном настроении, как сейчас. Шёл, слегка виляя ногой, положив руку на тяжёлую саблю. Он устремил взгляд туда, куда смотрела Ева, — на раскинувшийся корабль, быстро скользящий по волнам. — Расскажите, — вдруг говорит Ева, — что мне делать? Как мне выжить? Как мне помочь команде? Торнапьерна смотрит на неё сверху вниз, но как-то по-доброму, снисходительно: — Держись рядом со мной или ближе к каютам. Не думаю, что они зайдут на наше судно. Хавьер поведёт абордаж вместе с Караваем и Львицей, а ты просто сиди тут и не высовывайся. Когда они покончат с капитаном, ты понадобишься. Да, конечно. Корабль, на который они идут, — французский. Неудивительно, что Дженнифер помчится в бой первая, — Ева уже была наслышана о том, что эта пылкая леди ненавидела французов и кромсала их на куски без капли сомнений. Иван спрыгивает с реи — на нём тоже полная экипировка, этот белокурый ублюдок вооружён до зубов. Следом за ним трусцой бежит Филлип Булье — бывший бельгийский моряк, попавший на судно немногим раньше Евы. Он был человеком крайне выдающимся — частенько с абордажей приносил книги, а не камни. Этот высокий, худой и бледный человек в светлых одеждах отличался какой-то неземной одухотворенностью, хотя вряд ли она останавливала его от убийств. Филиппа называли Библиотекарем, он был страстным любителем почитать и подумать о чем-то куда более возвышенном, чем еда или удовольствия. Он был старше Евы, но многим моложе капитана. Его история началась в Бельгии, а в океан привела жажда денег. Библиотекарь всю жизнь был матросом, родился в Брюгге, научился читать очень поздно, а еще пережил предательство жены, за что хладнокровно её зарезал — и кровь лилась, лилась по полу… Ева завороженно оборачивается ему в след — он владеет обеими шпагами, которые вынимает и прокручивает пару раз в руках. — Скажите, капитан, — говорит Ева, — какими силами Вы качаете вражеское судно? Торнапьерна усмехается — расчесывает пальцами бороду, смотря вперед. Судно французов становится ближе, всё ярче, цвета становятся отчетливее на его боках. Первая волна поднимается и остервенело бьёт наотмашь, словно рука — грязную любовницу… Девушка расставляет ноги шире, упираясь в пол, готовая к тому, что придётся бежать и за что-то хвататься, но их палуба лишь нежно раскачивается, так же, как и раньше. — Давай так — будешь полезной во время абордажа, расскажу тебе. Ева хитро улыбается: — Тогда я буду всенепременно ждать. Звуки с французского судна становятся всё громче и громче, шум льющейся с палубы воды нагоняет страх и тревогу. Поднявшаяся от морской соли дымка медленно рассеивается… Хавьер хватает рукой канат и, громко топая по палубе, разгоняется. Он бежит, пригнувшись, а потом отталкивается ногами от борта Аквилона. Скрип мачты, взмах его длинного тела и топот ног. Театр начинается. Выстрел и лязг металла. Следом за Хавьером — Английская Львица, Каравай, Библиотекарь! Все пираты с криком бросаются на абордаж, выхватив оружие. За бортом Ева слышит крики о помощи — те, кто упал в океан, всё ещё были живы. Её бросает в пот. Она ведь может помочь людям. Пока ещё живым, пока ещё там, внизу, тем, кто дышит и просит о помощи! Губы дрожат. Ева закрывает уши руками, надеясь, что больше такого не услышит. И медленно делает пару шагов в сторону кают. Всё шатается, движется, крики, вопли, выстрелы! Снова и снова. Они сливаются в какой-то ужасающий оркестр, от которого потеют ладони. Страшно и жутко.

МОРОЗНО.

Время летит, словно сумасшедшее. Торнапьерна выхватывает револьвер, вытягивает руку и стреляет в воздух — солдат слетает с разогнавшегося каната с криком в морскую бездну. Аквилон трётся бортом о французский корабль — Ла Конкорд. Пробеги чуть-чуть вперёд — и Ева смогла бы увидеть лица тех, на кого они напали. Всё быстро выходит из-под контроля. Сначала Торнапьерна взмахивает шпагой, отрезая чью-то руку, и яркая кровь хлещет, хлюпая, на палубу — крики, стон, лязганье оружия! Потом топот ног, французская речь — солдаты запрыгивают на их корабль, все как на подбор в голубой форме. Ева вынимает тесак, готовая защищаться. Резкий толчок! Она валится с ног, теряет равновесие, оставляя отпечаток своего носа на палубе и ощущает неприятный вкус дерева на языке. Её хватает по руки француз и что-то кричит своим, но Ева слишком прыткая, она уже привыкла отбиваться не на жизнь, а на смерть. — Пошёл к дьяволу! — Вскрикивает аристократка по-французски и взмахивает тесаком. Она целится куда-то в плечо или руку, от ужаса у неё в груди всё трепещет. Промахивается. Француз вынимает шпагу, встаёт в методичную стойку. Его глаза молодые, блестят охотой и яростью. Курчавые волосы, острый нос и нехороший взгляд — удар! Ева отскакивает в сторону, и шпага рассекает воздух. Ещё раз! Это похоже на гонку, на соревнования по ловкости. Француз приближаться не рискует, впечатлённый её оружием. — Я не хочу с тобой драться, — говорит девушка, не опуская тесак. Француз отвечает, не колеблясь: — Зато я хочу. Вонючая пиратка, от тебя смердит за километр! Ева бросается на утёк. Да, было бы глупо надеяться, что он распознает в ней аристократскую кровь. Кожа её не была нежной от масел и кремов, волосы не блестели от должного ухода, а руки обросли мозолями и натёртостями. Она потеряла много веса, загорела, взгляд её обрел опасный блеск. Она бежит, не выпуская из рук тексак, хотя смелости им воспользоваться не хватает. Вот, чему она научилась, — тут ей никто не поможет. Это не сказка, которую она читала в детстве, — тут принцесс не спасают. Они тут спасаются сами, только своими силами. Хотят того или нет. Девушка бежит в сторону тёмного трюма. Перед ней — лестница вниз! Первый шаг за ступеньку, — она хочет заманить ублюдка в недры их личного приюта для морских животных. Девушка бежит вниз, когда француз хватает её за длинную косу и тянет на себя. Ева теряет равновесие. Удар по спине прямо об ступеньки, и воздух пропадает из легких. Сердце грохочет в ушах. Лестница под крутым углом — и Ева проходится по ней задницей и хребтом, скользя вниз, пока не бьётся коленями в дверь, не закрытую на ключ. Она оставила все кости, если выживет, то точно обрастёт синяками. Коленные чашечки с трудом подчиняются, она слышит, как за ней громко топают ноги… Времени думать нет совершенно! Стонет дверь, когда она её толкает обеими ногами и заваливается внутрь в темноту. Отталкивается руками от пола и поднимается в полный рост — ужасно болят колени. Ничего не видно! После яркого дневного света Ева ощущает себя слепой, ориентируясь лишь на слух и тактильные ощущения. У неё только один шанс — девушка бросается в глубину, снова ощущая тухлый запах воды, мочи, водорослей и рыбы. Дышать нечем. Скользкий пол. Шебуршение в углу. Она старается не дышать. Француз вбегает следом за ней со шпагой наперевес, и его рот открывается в какой-то фразе, которую ему начать не получается. Доля секунды — дневной свет со спины обнимает его, черня силуэт, когда огромное тело морского зверя набрасывается на несчастного. Громко на пол падает шпага. Ева слышит только вскрик, хруст, чавканье и грохот падающего следом за шпагой тела. Истошный крик пронзает помещение, и громко льётся кровь прямо на старые доски. Пахнет чьими-то испражнениями. Соблазн обернуться всего на чуть-чуть и посмотреть, что происходит, так велик, но Ева не готова видеть что-то… настолько отвратительное. С трудом сдерживая слёзы и рвоту, она хватает французскую шпагу и взлетает вверх по лестнице, щурясь от слепящего солнца. Делает глубокий вдох свежего воздуха, упираясь руками в колени и чувствуя, как сильно у неё болит позвоночник. Ева дышит жадно ртом, пот течёт по лбу. Что-то она пропустила — борт французского судна был расцарапан, а на палубе Аквилона лежали мешки и сундуки. Размазанные следы кровавых ног, чей-то палец с кольцом… Ева пытается рассмотреть соседнее судно, но оно больше не привязано к пиратам и с пустой палубой одиноко качается на волнах, удаляясь. Она сглатывает. Смотрит вниз, подставляет шпагу на солнечный свет — богатый золотой эфес и острое лезвие. Иван сидит на мачте, свесив вниз ноги, и распутывает узлы, чтобы спустить паруса. Девушка наблюдает за тем, как ткань с шелестом опускается, закрывая палубу тенью… Корабль резко набирает ход, ведомый ветром. После боя пираты должны сдать в общий котёл всю добычу. Перед тем как при­сту­пить к дележу, вся команда — от капитана до юнги — раздевалась до гола и показывала одежду: нет ли чего-то припрятанного. Сначала узнав об этом, Ева ужасно смутилась, но теперь для неё раздеться было наименьшим из зол. В приоткрытый сундук она бросает добытую в нечестном бою шпагу. Над головой шелестят

ПАРУСА.

Когда ветер становится холодным, а воздух тёмным, они делят добычу. Капитану достаются две трети, а рядовым пиратам в десятки раз меньше. В огромных сундуках оружие, ткани и украшения. Первые разделяются поровну, ткань остаётся в сером сундуке, спущенном в хранилище для продажи, туда же отправляются украшения. Ночь наступает внезапно, а сон нападёт со спины, ударом по голове. Ева спит, даже не слыша того, как храпит Английская Львица. Ей ничего не снится — поразительная глубокая чернота. Утром она быстро ест какие-то орехи, зная, что ей придется ещё мыть палубу после вчерашнего разбоя и выкинуть, наверное, валяющийся палец. Хавьер что-то говорит ей, о чем-то шутит, но девушка не может сосредоточиться на его словах. Натирая в обед палубу, она думает о том, что жизнь в замке действительно в каком-то смысле была проще. Ей не надо было мыть полы, терпеть ужасные запахи, делить комнату ещё с несколькими людьми. У неё не было свиты, мало с кем удавалось поговорить, никто не заплетал ей волосы и не мылил спинку. Но жизнь в замке была ограничена. А ещё жизнь в замке пахла старческим телом, лежавшим с ней в одной кровати. Ева оборачивается — ей некомфортно. Сердце заходится в не театральном ужасе, а глаза не могут оторваться, хоть она и была обучена невероятно высоким манерам. Сидит, сжав руками половую тряпку, сидит тут совершенно одна, но окруженная людьми, замершими так же, как и она сама, — восхищенно, испуганно, с трепещущими сердцами и широко раскрытыми глазами. Ева чувствует странный запах рыбьей крови, вкус чешуи почти что на своих собственных красных губах, она чувствует тревогу, пот на своей спине и сжавшийся, треснувший кусок чего-то между своих грудей. Холодный ужас мокрыми каплями по коже, обжигающее чувство неизведанного чего-то. Она встает в полный рост и пытается сглотнуть вставший в горле ком, но не получается — губы её приоткрыты в немом вопросе, застывшие, сухие и розовые, навстречу неизвестности. Она делает судорожный, прерывающийся вдох, но выдохнуть у неё не получается. Набравшие воздуха легкие так и замирают, словно они полны воды… Холод проходится по обнаженным рукам, торсу и ногам — всем в крови и склизкой, липкой жиже… Он ходит, влажно хлюпая по деревянным доскам палубы тяжёлыми ногами. Ходит, щурясь от солнца, жмурясь от его беспощадных лучей. Прячет лицо рукой. Шаг за шагом, неловкий, неуклюжий, словно ребенок, едва ли вставший на ноги. Шаг за шагом, опираясь на поданную кем-то деревянную палку, и колени его дрожат, странно и не вовремя сгибаясь. Он словно ходил когда-то давно и разучился или учится в первый раз? Или сидел так много дней, что забыл, какого это — передвигаться? Когда он вытягивает ногу для шага и ставит её, держит прямой, а потом — немного сгибает и теряет равновесие, словно перепутав порядок. Его бледная кожа покрыта разводами крови и слизи, она застыла и засохла, поставив колом лохматые и грязные волосы. Он не стесняется своей наготы, горбясь и медленно шагая. Кажется, даже судно замерло, перестав качаться из стороны в сторону, подчиняясь ему честно и преданно. Ева облизывает губы, не смея отвести взгляда. Его высокий, худой силуэт, сгорбленный и упертый на палку, остановился рядом с Дженнифер и — Ева не верит своим глазам! Его лицо, человеческое, орлиное, острое, сложилось в подобие болезненной улыбки, оголяя окровавленные зубы. Ей вдруг кажется — Хавьер усмехнулся и: — Добро пожаловать на судно, салага, — он посмеивается, неся в руках по полному ведру воды и громко топает по палубе, размашисто шагая. — Давно не виделись! Обнаженный мужчина улыбается снисходительно и расслабленно — его глаза умиротворенно прикрыты. Засохшие от крови ресницы отбрасывают на грязное лицо острые тени. Хавьер под общий радостный крик команды поднимает одно из ведер над головой, и вода выливается прозрачным, соленым водопадом прямо на подставленное лицо, смывая кровавые пятна и слизь. Они текут по его телу вниз, впитываясь в деревянные доски, расплескиваясь в разные стороны, отскакивая крохотными каплями от человеческой кожи. Руками мужчина трёт лицо под щедрым потоком воды, смывая следы своего пира, убирая пальцами назад намокшие волосы и набирая воду в рот, чтобы прополоскать и выплюнуть её под ноги. — Удивлена? — на ухо тихо говорит ей Иван, появляясь из каюты с тряпками в руках. Еве наконец-то удается сглотнуть удивление, вставшее поперек её горла, и она оборачивается на белобрысого пирата с округлыми глазами: — Я не… Неужели он — человек? — шепчет удивленно, украдкой поглядывая на поднятое вверх второе ведро воды. — Это… как это? Вопросы её так и зависают в воздухе. Команда что-то радостно друг другу говорит, уже менее заинтересованная в происходящем, — Дженнифер подает мужчине старое полотенце чёрного цвета, которым он вытирается и лохматит волосы, а Иван протягивает белую рубашку и свободные пиратские бриджи. Ева вдруг с абсурдом понимает — это вовсе не мужчина. Он едва ли старшее её, если старше вообще. Это юноша. Лишенное морщин лицо, а серебра волосы, юная и лёгкая улыбка, совершенно не соответствующая настоящему его лику, его истинной искаженной гримасе разъяренного зверя. Она не может поверить, усиленно думая, что, вероятно, ей просто пережарило голову, и она на самом деле лежит без духа навзничь, видя этот бред исключительно в коробке своего воображения. Худые, но крепкие руки сжимают полотенце, промокая волосы, пока она внимательно смотрит, как шевелятся его губы — он что-то говорит стоящей рядом с ним черноволосой Львице. Ева пытается разглядеть, что же он говорит, но юноша поворачивает голову, и она видит только его уши, затылок и спину. — Ты же знаешь, кто будет драить палубу после него? — говорит подошедший слева Хавьер, гремя пустыми ведрами. Его загорелое дочерна плечо так сильно контрастирует с её собственным! Раздраженно девушка косит на него взгляд, борясь с желанием плюнуть в лицо. — Не имею понятия, — ворчит себе под нос. Они встретились глазами, и Ева нахмурилась. Он был слишком саркастичный, слишком забавный, слишком несерьезный, опасный, пылкий и безрассудный. Хавьер смотрел на неё, и она видела в голубых глазах своё собственное отражение — рыжая копна волос, собранная сзади, исхудавшие черты загорелого лица с веснушками. Раздражение, хмурость и скептицизм — ей вдруг становится неловко от того, что они стоят так близко и вдруг слишком долго смотрят друг другу в глаза. Она опустила взгляд на хаотичную россыпь родинок на его шее и подбородке. Кажется, под солнцем его волосы выгорали до бела — вот, какой сильный контраст был с его кожей. Хавьер был первым, кто объяснил ей, что тут есть только гальюн. Уборных тут нет. Несмотря на то, что тогда он сделал это нехотя и лишь бы от неё избавиться, Ева была рада иметь хоть одно слово в своём жаргоне. Теперь по нужде она удалялась в мерзостно пахнущее место, где даже глаза слезились, а дышать она старалась, только прислонив к лицу рукав. Сейчас, почему-то, она подумала о том, что Хавьер какой-то странный, как будто персонаж, нарисованный на картине. Губы пересохли. У него брови совсем белые, ресницы прозрачные. Пират улыбается ей слишком развязно. И уходит — неспеша, посвистывая, под звук гремящих ведер. Ева быстро складывает карты в своей голове. Да, определенно, уже без капли сомнений — обнаженный мужчина и есть животное из каюты. Она на судне уже больше месяца, но никогда не видела, чтобы он вот так вот выходил, как раньше. Катализатором послужила еда, которую она привела к нему. Неужели всё это время он голодал? И поэтому не выходил? Его предыдущий пир состоял из Евы, что не пришлась ему по вкусу, — и причину этого они так и не узнали. И всё это время он сидел там в темноте? Невероятный голод сжигал его, сводил с ума! И неужели, лишь съев человека, он смог скинуть шкуру зверя, словно змея? А если он съест животное? Тогда что? Девушка упирается локтями в борт корабля, смотря на

ЛАЗУРНЫЕ, БУРЛЯЩИЕ ВОЛНЫ.

В одном она была уверена точно: Морской Дьявол реален. Он осязаем, как её собственное тело. Он здесь, на судне, прямо перед её носом! Ева вспыхивает, словно тонкая, высушенная ветка, она разгорается страшным любопытством. Ни голод её не трогает, ни нужда — она так и стоит замершая, выискивая глазами высокую молодую фигуру, но его долго нет. В конце концов девушка берёт в руки швабру, щётку, набирает пару ведер воды и, громко грохнув ими о палубу, принимается оттирать влажные доски в розовой слизи. Спина не болит. Немного колени, но она приучилась складывать под них тряпку в несколько слоев, прежде чем вставать. От знойной жары у неё по шее ручьём течёт пот, течёт по лбу, по глазам, по спине — рукой она вытирает лицо, когда её вдруг резко заслоняет чья-то тень. Морщинистое лицо, щербатый рот, сухая и худая фигура. Этот человек на удивление молчалив и раздет — Ева всегда его видела лишь в бриджах да с саблей. Странное у него было прозвище — Каравай. Да и днём на палубе он был редко, в основном ходил по ночам, а ещё был ужасно жесток в бою! Ева садится задницей на пятки и поднимает голову. Каравай как-то неприятно на неё смотрит, облизывает губы, взгляд его куда-то ниже ключиц и он говорит: — Пошли в мою каюту, — он немного шепелявит. Впрочем, Еву это не сильно отвлекает от смысла сказанного. Она сжимает щетку в руке покрепче и отрицательно качает головой, словно он спросил её, не хочет ли она воды. Будто бы невзначай. Пират не уходит, и девушка демонстративно возвращается к работе, оттирая кровавые разводы. Она искренне надеётся, что он постоит и уйдёт, но тень никуда не девается. Чувство холодного дискомфорта посреди жаркого дня накрывает её с головой. Чего он ждёт? А чего ждёт она? Собственно говоря, Ева ответа на этот вопрос не знала. Пиратская жизнь не то чтобы была ей по вкусу. Но и в аристократию она возвращаться не спешила. Вероятнее всего, её уже ищут по всем берегам, а ни на один они ещё не сходили… — Я подожду, пока ты закончишь, — шепеляво говорит он. — Женщине всегда нужно заканчивать начатую работу. Ева нервно сглатывает. Каравай присаживается рядом с ней прямо на палубу и не сводит взгляда. Чёрт. Она ожидала, что такое рано или поздно случится, не жила ведь в розовых мечтах. Живёшь на корабле, значит, умей платить. Она искренне хотела верить, что письменной работы у капитана хватало на те крошки, что она ест, и ту крохотную койку, что занимает. Вдруг захотелось, чтоб как в сказке. Прискакал принц, сразил смердящего пирата и спас прекрасную принцессу! Только вот Ева Вон Фрай принцессой не была, принцев на таких кораблях априори не водилось, а сразить пирата ей вообще казалось возможностью крайне сомнительной. Поэтому Ева понимала: тут ей кроме себя вообще никто не поможет. И, судя по всему, что правила на судне были дикие, и вести себя придётся по дикому. Никто во дворе бы и не подумал так поступать! Но Ева не во дворе и никогда уже, она надеется, там не окажется. Ей нужно учиться. Адаптироваться. Засунуть все свои высокие моральные принципы куда-нибудь подальше, чтобы не беспокоили её ни разу. Она трёт пол и говорит: — Уходи, — не поднимая головы. — Я с тобой не пойду. Пират как-то вяло реагирует на её строгий голос и резкий отказ. Он озадаченно чешет редкую макушку рукой с грязными разводами и никуда не уходит, будто бы Ева однозначно сморозила какую-то пургу, присущую только ей. Она была в сомнениях. Что же ей делать? Если она будет защищаться и ранит пирата, откуда она знает, что команда не бросит её за борт? Он — один из них куда дольше, чем Ева. Девушка попала случайно и ещё не успела прижиться и обрасти привязанностями. Руки болят от монотонных движений, и она вдруг чётко решает, что будет мыть пол бесконечно, если понадобится. Он собирался ждать? Пусть хоть уждётся! У неё кровавые мозоли лопаются, но Ева только небрежно вытирает ладони о юбку и продолжает свою игру в собственное упорство. Пираты многие проходят мимо, кто-то что-то спрашивает, но Ева работает, стиснув зубы. Голод подбивает её на злость, на раздражение, на усталость, но останавливаться она не хочет. Прошло несколько часов, а упёртый ублюдок так и сидел рядом с ней, терпеливо ожидая. Он, что, будет ждать до темноты? Смеркалось нежно и аккуратно, прямо над головой — Ева смотрит наверх и ощущает первые прохладные порывы ветра. Чёрт возьми! Она выбивается из сил, плечи болят, спина ноет. С хрустом она потягивается и: — Ты закончила? Тщательный труд облагораживает, пойдём, — кажется, у него терпение подходит к концу. Каравай встает в полный рост, а Ева так и остается сидеть. — Никуда я не пойду. — Говорит жёстко и задирает голову. Поразительно, что, сидя на полу и смотря на него снизу вверх, ей всё равно удавалось смотреть с превосходством и аристократическим презрением. Ева успевает поплатиться за своё поведение много раньше, чем даже думает об этом — Каравай хватает её за плечо, резко дёргая вверх, а потом берёт её под мышку, толкая в сторону кают. Нет! Это похоже на неуклюжие потуги сопротивления — она вытягивает ноги вперёд, упираясь в палубу и дёргается назад. — Я сказала, нет! А, ну, отпусти, вонючий, грязный огрызок! — Она верещит от ярости, вдруг вспыхивая, словно сухая ветка в огне. — Я сказала, убери свои вонючие руки! Он сильнее, тяжелее, злее — Ева кусает его за руку, получает в ответ по лицу наотмашь, падает, и всё вертится калейдоскопом. Ей остаётся только верещать — тогда на неё обратят внимание. Лишь бы хоть кто-то! Тяжелая рука задирает её юбку, и Ева бьёт наотмашь ногой с уродливым розовым шрамом на лодыжке прямо в нос. Хруст и влага! Крик боли! У неё есть фора! Каравай хватается за брызнувший краской нос, скрючиваясь, словно старый изюм и кричит ей, булькая кровью на губах: — Ах ты, мерзкая шлюха! — Ева понимает, что нажила себе врага и спать теперь в общей каюте будет куда страшнее и тревожнее. Возможно, сегодня ночью она не сомкнёт и глаз. Словно молния, она бросается в столовую, влетая едва ли не с ноги, и на неё обрушивается водопадом грохот стаканов, звонкий смех, влажный запах пота и еды. Жёлтый свет от свечей окрашивает помещение в рыжие лучи, резво скача длинными лентами по стенам. Как же бьётся её сердце — она ощущает его у себя в горле, часто топая, сбегая вниз по лестнице босыми ногами прямо в центр столовой, ловя на себя смеющиеся взгляды. Дженнифер грохает стаканом об стол: — Надо же! Наша рыжая пташка так проголодалась, что совершила целый пробег по судну в поисках еды! — Продутой глоткой Английская Львица смеётся под дружный гогот всего состава. Ева утирает рукой пот над губой, когда следом за ней влетает Каравай с красными разводами на лице. И на столовую опускается подозрительная тишина, прерываемая только грохотом волн наружи. Три шага спиной назад. Ева жалеет, что у пиратов нет столовых приборов, ведь она обязательно бы схватила даже ложку для обороны. Страх — вообще странное ощущение. Сначала сердце бьётся до тошноты, потом холодно, жарко, и ты готов сделать что угодно, лишь бы не чувствовать грядущую боль! Всё, что угодно. Ева почти уверена, что в это «всё, что угодно» входило и использование тесака, оставленного под её койкой. Напряжение ощущаешь физически в воздухе, казалось бы — взмахни ножом, и он плотно застрянет по рукоятку. Ева раздувает широко ноздри, глубокий вдох. Что же ей делать? Каравай рядом с ней — и она оборачивается, смотря ему прямо в глаза. Сейчас или никогда. Господи, дай мне сил! Ведь если есть Морской Дьявол, значит, есть и ты. Для неё это превращается в мантру. Кобура на столе кубинцев! Рядом с тарелкой. В ней кинжал. — Если ты ещё раз прикоснёшься ко мне без моего желания!.. — Ева делает несколько шагов назад, упираясь задницей в стол близнецов, и осторожно заводит руку за спину в поисках лезвия. Она трогает пальцем влажную еду. На секунду теряет самообладание — чья-та рука вкладывает оружие рукояткой в её ладонь! — Я тебя зарежу, сука! — Вскрикивает, полная ярости, перехватывая нож лезвием вперёд, и уже смело подходит к Караваю. — Жди до порта, там тебя обслужат шлюхи! Но меня к их числу не причисляй, или, клянусь, я зарежу тебя! Того, кажется, её действия никак не впечатляют. Он разочарованно отворачивается и… просто уходит к своему столу. У Евы грудь ходуном ходит от частого дыхания и ужаса, а этот беззубый ублюдок просто ушёл к своему столу? Он вдруг резко теряет к ней интерес. Садится, берёт тарелку и просто ест. Разговоры возобновляются, словно ничего и не было. А у аристократки дрожат колени. Она трясется, словно осиновый лист, и залпом выпивает содержимое железного стакана на столе. Очень горячо! Алкоголь разжигает в ней пожар. — Э-э, красавица, не жадничай! — Вскрикивает Иван, пытаясь у неё этот стакан отобрать. — Лучше еду забери, но не ром! Девушка садится к двум юношам за стол и вдруг явно понимает — нож ей всунул Хави. На его губах слишком нежная улыбка, у него пугающе-манящий взгляд. Он пьян? Пират трогает пальцами шрам на лице, но взгляд не сводит, а спрашивает: — Что произошло? — Ничего, — резко, с придыханием отвечает девушка, беря со стола кусок хлеба. — Посвящение в оскверненных девиц. Хавьер хмурится, ему неприятно — во рту становится сухо, и он обхватывает пальцами стакан. Неприятно. Какое ужасное определение! Холод пробивает его суставы, а в груди становится тяжело, словно кто-то всем весом наступил. Он отводит взгляд. Смешанные чувства одолевают его, но он рад, что Ева показала Караваю, где его место. Английская Львица с грохотом ставит перед носом Евы стакан: — Выпей. И лучше постарайся всегда быть при оружии. Она кивает. Да. Придётся.