Пролив Штормов

Пронизывающий ветер разносит горечь и страдания, печальной вестью несёт к земле и развеивается под пузом низкого вечернего неба. Тучи с громоздились кучкой в поисках объятий. Неминуемый дождь обязательно омоет одиноко скользящий корабль, а пока — лишь слегка притаптывает палубу, редкими крупными каплями шлепаясь об дерево. Серпы волн огибают борт судна и ведут к рдеющему закату, — глубоко на Запад. Зябко. Ева кутается в драный кусок ткани, который не согревает. Луна округлым пузом освящает наступающую ночь. Будет шторм. Стоит только надееться, что их пронесёт. Или, возможно, присутствие Морского Дьявола их спасёт? Неприятно и тревожно. Почти все разошлись по каютам, по своим норкам, и лежат себе в своих крохотных койках, совершенно ни о чем не переживая. А Тюльпан наверное вылизал свою миску, надулся воды и лежал по-царски на её койке, заигрывая хвостом с Английской Львицей. Ева же не могла. Её мысли жужжали в голове, словно в улье — полная сомнений, удивлений, противоречий. Ногам холодно. Они босые, бледные в ночи… Она бы с удовольствием выпила чего-то жгущего и явно не чая. Нос совершенно замёрз. Девушка упирается маленькими ладонями в борт судна, задирает голову — лунный свет касается лица нежнее солнца. Белые лучи, неоново-светящиеся, холодные, мрачные, блестящие! Она закрывает глаза, наслаждаясь этой секундной лаской. Как же тревожна, но в то же время спокойна была эта ночь. Не хотелось уходить, не хотелось ничего, только вот так стоять… Шаги. Без деревянного стуканья ноги, без тяжелого придыхания, легкие, осторожные, но не такие бодрые, как у близнецов. Она уже различала их. Хавьер ходил быстро, торопливо, словно всегда куда-то опаздывал, у Ивана же шаг был более размеренный, более спокойный, но твёрдый, уверенный. Шаги за её спиной были лёгкие, почти невесомые и явно не осмеливались подходить к ней ближе. Ева обернулась. Она ощущала едва ли не физический дискомфорт — глаза юноши, стоящего перед ней, светились в темноте, как светились глаза её кота. Радужка отдавала животным отсвечиванием при луне. Он несколько раз моргнул, не сводя с неё взгляда. Белая рубашка, тёмные бриджи, ноги без обуви. Все тут одевались одинаково. Они смотрят друг на друга, казалось бы, вечность. Ева — не в состоянии куда-либо двинуться, а он — слепо, словно зверь. Она не могла понять, о чём говорили его глаза или спокойное лицо. Всё, о чем она думала, — это то, как он вцепился зубами в её лодыжку, как бросался на неё, какие острые у него зубы и яростный вид… — Прохладно сегодня ночью? — говорит девушка, не выдерживая чугунной тишины между ними. Она надеется хоть на какой-то ответ, но юноша кивает и задирает подбородок, смотря на луну. Он высокий, жилистый, бледный и при этом какой-то эфемерный. Еве кажется, что он просто какой-то призрак, невесомый дух: взмахни рукой — и он исчезнет. Ненастоящий, нереальный — вот, каким он был. Делает к ней пару шагов, встает в её позу, упираясь руками в борт судна и глубоко дышит. Медленно поднимается его грудь. Равномерно, не спеша, словно он собирается с силами. Ева терпеливо ждет, но время идёт, и ничего не происходит. — Ещё увидимся, Ева. У него голос тихий, спокойный, нежный, как прибрежные волны. Юноша улыбается ей — как-то неловко, криво, смазано, словно в спешке нарисовано, и уходит. И вот она снова одна. И лишь ветер ей составляет компанию, обдувая судно и одинокую луну, укрывшуюся одеялом из звезд. Ева смотрит в след ему, а силуэт отдаляется, исчезая в игривых тенях корабля.

ТРЕВОЖНО.

И меридиан — их вечный спутник. У неё ладони холодеют. Девушка плотнее кутается в свою темно-коричневую накидку и покидает палубу следом за юношей. Она проходит громкие, шумные общие каюты и улыбается машущему книгой в проеме двери Библиотекарю. Мужчина опирается длинной спиной в деревянный косяк и перелистывает страницу… Нет, дальше. Девушка взлетает белыми ногами по лестнице, проходит почти половину судна и заходит в небольшое помещение без стука — небольшая капитанская комната. Но не та, где он спал. Следуя благородному кодексу пиратов, капитан спал там же, где и все, и ел то же, что и все. Тут он занимался исключительно какими-то своими делами, и тут Ева ему переводила разные документы, поджав ногу под табуретку. Густые волосы у массивного пирата собраны назад, лицо рыжее в бликах одинокой свечи. Он внимательно листает какие-то пергаменты, но прерывается, услышав лихой и бодрый женский шаг: — О, кабесароха, я как раз нашёл тебе работу. Когда приступишь? Ева прикрывает за собой дверь. — Могу хоть сейчас. Но Вы обещали мне ответить на мои вопросы, помните? После абордажа. Уже много времени прошло. А мы так и не поговорили, капитан. — Девушка подтаскивает к столу табуретку и неуклюже на неё плюхается. Пахнет ромом, потом и воском тоскливой свечи. Помещение слегка покачивается из стороны в сторону, и тени скачут по стенам… Ева упирается ладонями в край стола и смотрит в чёрные, бездонные глаза капитана: — Расскажите мне всё! Я почти стала частью судна, капитан. Я имею право знать, посвятите меня в эту тайну и, клянусь, я буду беречь её не хуже остальных, — с пылом говорит девушка на одном дыхании. У неё мурашки по коже. Капитан со скрипом откидывается на стуле, кладёт пергамент в стопку, приваленную куском камня. Она была права. Ева провела с ними больше месяца. Ничего не просила. Она работала, когда надо было. Драила палубы, помогала коку, стирала пальцы в кровь. Она переводила ему разные декларации голландских и французских кораблей и дотошно перечисляла всё, что находилось в их трюмах. Внимательно и требовательно относилась к своей работе и ни разу не жаловалась. Рьяно вырванная из аристократских будней девушка, чьи пальцы и работы никогда не знали. Упорная, как тысяча ослов. Он никогда не видел, чтобы она плакала — возможно, она это делала, когда никто не видел. Но лицо у неё было строгое, а взгляд всегда был ясный. Она попросила взять её на судно, и он ещё не пожалел. Она умела постоять за себя, училась хоть немного держать оружие. Ум её был острый, а речи — правильные, гибкие, хитрые. Торнапьерна не был удивлён, что её отец был дипломатом. А ещё он не был удивлен, что Хавьер на неё смотрел, словно видел последний раз. Он всё замечал — особенно то, как вспыльчивый белокурый юноша не мог перестать улыбаться, когда она с ним говорила. Он провёл руками по густой бороде и сказал: — Знаешь, кабесароха, — неспеша, подбирая каждое слово, — я не пожалел, что ты у нас на судне осталась. — Да и я не пожалела, — вдруг с горечью отвечает девушка, упирая лицо в ладони. Тяжело. Вот оно, это чувство — слезливой горечи и сожалений. Всё оставила позади, чтобы начать с чистого листа, всё сделала, чтобы выжить. А в груди всё равно тяжело, словно бы она по горло в воде… — Так в чем же правда? — В любви, — мужчина говорит медленно, пробуя это слово на вкус. — Отвергнутая женщина — страшнее любой бури. Ева задерживает дыхание, слушая каждое его слово. — Ведьма влюбилась в него, но сердце его принадлежало кому-то другому. Её горе и боль изверглись на него страшным проклятьем: она превратила юношу в Морского Дьявола, вынужденного быть покровителем морей и жить вечно. Только нет для бедолаги в вечной жизни и сверхъестественной силе счастья — ежедневно превращаясь в морского зверя, тот обречен на вечное одиночество. Его еда — молодые девушки и юноши… ведь он отверг любовь одной, так пусть отвергает и всех остальных. Ева дышит тихо и прерывисто, а капитан смотрит на неё с какой-то грустной усмешкой. Правда оказалась так банальна и проста — одно разбитое сердце взамен на одну сломанную жизнь. Равноценно ли? Тонкими пальцами Ева перебирает янтарные пряди, думая, как коварна может быть судьба. — Но, — девушка запинается, услышав, как дрожит её голос. — Можно же вернуть всё обратно? — Чтобы снять проклятие нужно убить ведьму, — мужчина наблюдает, как лицо его собеседницы напрягается, как поднимаются густые брови, покрывая складками лоб, как поджимаются в тугую линию губы. — Только никто не знает, где эта сука. Разыскать её не выходит — Морской Дьявол не может уходить далеко от воды… Ева давит на глаза подушечками пальцев. Какой-то бред. Так не бывает. — То есть, Морской Дьявол — проклятый ведьмой человек? Эта правда кажется полнейшим абсурдом. В начале привычный для Евы мир — вполне реалистичный и поддающийся законам академических наук — разрушился с появлением Морского Дьявола. Теперь же она слушает о могущественной ведьме, что породила столь страшное существо. Капитан молча возвращается к аккуратно разложенным пергаментам, но по замыленному взгляду видно — его мысли далеко отсюда. — Человек… — эхом вторит ей Торнапьерна, — человек ли? Мужчина молчит, и чугунная тишина весит между ними. — Бог морей, океанов, рек и озер… А на деле? Вода наполняет его до краев, не отпускает его, забирая с собой, а он сопротивляется — снова и снова, убивая людей, лишь бы встать на две ноги и не видеть свой хвост. Значит, плата за ноги — убитые люди? Сожранные, разорванные на куски? Ценные монеты для него — кровь и рваное мясо… — Вы давно с ним плаваете? — осторожно спрашивает девушка, не желая потерять тонкую нить разговора. Торнапьерна отмахивается: — С твоего возраста. Хватит на сегодня сказок на ночь. Иди работай. Ева больше ничего не спрашивает — разворачивается на пятках и уходит прочь. Последующие дни девушка не ощущает. Работает, помогает коку, кивает на чьи-то речи, смысл которых так до неё и не доходит. И со взглядом, полным тоски, следит за Морским Дьяволом. Они обходят шторм, и ей кажется, что не без его помощи. Он ходит по палубе в одной белой сорочке на голое тело по колено. Рассматривая, как влажная ткань липнет к торсу, как подчеркивает естественные изгибы мышц. Ева смотрит пристально, ощущая давно забытое жжение в грудной клетке, а после — покрывается стыдливым румянцем, ловя на себе усмешливый взгляд Морского Дьявола. Он возвращается с плаванья после многочасовых прогулок перед закатом, практически в одно и то же время, когда небо рдеет, а солнце лениво стекает за горизонт. Иногда подкидывая Еве какие-то безделушки в виде узорчатых ракушек или обломков кораллов. Молча вкладывает в руку или бросает рядом на стол, а она лишь растерянно кивает. Наблюдает, как тот спокойно беседует с капитаном, как уважительно Торнапьерна кивает проклятому юноше на прощание. Ева не поняла весь смысл разговора, но капитан безоговорочно согласился, что курс стоит поменять из-за опасности насадить корабль на рифы. Вот так вот просто… с другой стороны, странно не доверять тому, с кем он проплавал очень много лет. Но кто же он? Бог? Повелитель океанов? Просто потерянная душа? Она садится задницей на пятки и рассматривает пышущее кровавое солнце, ныряющее в океан. Тычок в плечо: — От жары не маешься? — рядом присаживается Хавьер, и она видит, как закатное солнце золотит его белые волосы на лице. Он напряжен, словно струна, на открытых участках кожи крупные капли пота. Они часто проводили время вместе — иногда ей казалось, что с ним оно текло не так медленно. Полоска шрама на губе, блеск светлых глаз и кривая, едва ли не акулья усмешка — поразительно, как этот мальчишка буквально завораживал своей опасной энергией. — Бывает, — отвечает Ева и кладет руку на бандану, прячущую голову. Щурится, напрягая мышцы лица. Да, порой жара доводила её до лихорадки. Частенько без сил и без дыхания Ева падала в тень своей койки и старалась даже не обращать внимания на звуки. Едва ли не падала навзничь от палящего солнца, но жаловаться было неправильно. Хавьер как-то неловко улыбается — черные, рыжие и красные тени скачут по его худому, узкому лицу. Юноша вынимает из-за пазухи треуголку из тяжелой, чёрной ткани и протягивает: — Нашли в трюме. Раньше её Львица носила, но у неё уже давно другая шляпа. Держи, полезная вещь! — Спасибо! — Ева скромно улыбается и берёт в руки старую и потрепанную шляпу. Она вся пропахла морем, солью, морскими продуктами и чьим-то потом, но девушка совершенно не ощущает брезгливости, важно водружая её на голову. Хавьер подмигивает: — Ну прямо сам Дейви Джонс. Ева посмеивается, ощущая, как тень от треуголки закрывает её лицо. Между ними вдруг внезапно — тишина, но не та, которую бы хотелось нарушить. Сидят так вдвоем на покачивающейся и скрипящей палубе, ритмично наклоняясь то влево, то вправо и смотрят на горизонт. Ева осторожна — вообще во всём, что с ней случается. Наученная горьким опытом она всегда плетёт свои связи крайне искусно и старается допускать как можно меньше ошибок. Но был ли он — ошибкой? Девушка украдкой смотрит на Хавьера и вдруг с толикой восторга понимает: всё это время, пока она смотрела на закат, он смотрел на неё. Он мог выбрать великолепное явление природы, а выбрал ее. Между ними — пугающие и бушующие океаны. Ева сглатывает, вдруг понимая, что не хочет от него и взгляда отводить. Да, Хавьер был ужасным — жестокий, бестолковый пират, и не было в ним и капли того, что искала Ева издавна в том, с кем хотела бы быть. Он был неграмотен, нетактичен, необразован и, ну и что, что он не знал разницы между Декартом и Бэконом? Он был прост, легок, он защищал своё, и его не волновало, что будет завтра. Ей хочется представить, какова на вкус его кожа, и как крепко он будет сжимать её тело. Он касается её руки. Его ладони сухие и очень легкие — она чувствует длинные пальцы, чувствует царапающие кожу мозоли. Такой невесомый момент, и густой закат плавится между ними… Ева даже думает о том, чтобы наклониться и проверить, острая ли на его лице беловатая щетина, но где-то близко с лестницы громко топает Дженнифер. Ева помнит, как близнецы шпыняли её, как жестоко расправились с командой её корабля, как Хавьер унижал её, пытаясь зарезать, а сейчас… — Не расскажешь про эту чашу, что вы так упорно ищете? — осторожно говорит она, понимая, что момент уже сорван. Юноша ложится полностью на палубу и молчит какое-то время, прежде чем: — Капитан ищет её, чтобы обменять на неё свою дочь. — Обменять? — удивляется Ева, осторожно ступая по тонкому льду. — Её забрали? — Мы сами многого не знаем. Ищем то, что ему нужно, и получаем оплату. Чего ещё желать? Правда. Чего ещё желать? Окруженная вопросами, сомнениями и загадками Ева даже перестает злиться. Всему свое время, конечно. У них ещё много дней в океане, и они будут плыть, пока не увидят чаек. А она — будет работать, пока не появится возможность лучшей жизни. Ей вдруг становится тревожно: вдруг порт, куда они прибудут, будет полон стражей, ищущей её и ждущей оплаты, чтобы отвезти домой? Нет, такого не может быть. Ещё мало времени прошло, её не могли хватиться. Они должны добраться до земли через несколько дней, и Ева ощущала покалывающее пальцы нетерпение и возбуждение от того, что у неё будет возможность встать ногами на твёрдую землю. Так скоро, но так долго! Они ещё немного сидят вместе с Хавьером, наблюдая за тем, как Тюльпан гоняет по палубе толстую, жирную крысу. Дни летят с пугающей скоростью. Ева работает до изнурения. Иногда вечерами сидит на палубе, наблюдая за тем, как Морской Дьявол — все называют его Аквилоном, как сам корабль, — спускается за борт плавать. Ева снова возвращается к столь любимому занятию. Забирает у капитана ненужные пергаменты, натачивает кусочек угля и в свободное время рисует, сидя в свете закатного солнца. Ей даже удается пережить ещё один абордаж — буквально за два дня до того, как они входят в порт. В сувениры ей достаются три томика из комнаты какой-то аристократки, целая и даже не барахлящая пушка и одно платье. Юбку последнего она кровожадно обрезает до уровня колен, расслабляет корсет и срезает рукава к чертовой матери — теперь она в красивом синем платье, но всё ещё нашпигованная оружием. Ева стоит со стороны порта — задней части судна, находящейся на возвышенности, и умиротворённо прикрывает глаза, обдуваемая попутным ветром. У неё всего одна дорога — закончить начатое. И чего она хочет, закончив это необъяснимое начатое? В двор вернуться ей бы хотелось меньше всего, но скитание по голубой поверхности уже было невыносимым. Да, почувствовав вкус свободы и настоящей самостоятельности, меньше всего она хотела вернуться туда, где за неё всё решали и с поражающей регулярностью подкладывали под пожилых господ. Рядовой пираткой, которая умрёт через пару месяцев от шальной пули или гнилой инфекции, ей тоже быть не хотелось. Ева проводит языком по воспалённым деснам. Они немного кровят. На коже свежие синяки, которые появились едва ли из ниоткуда — Еве хватало ума понять, что она чем-то больна, как и добрая половина судна. Стоило скорее добраться до порта. И что потом? Девушка смотрит в голубую бездну за бортом. Потом — ничего. Нет, очень даже чего. Она не будет просто пираткой. О, нет. Она вылезет из кожи вон, но прославит своё имя и, если понадобится, — возможно, вернётся, чтобы оставить вместо зáмка отца руины. Она разнесет всё к чертям, но не будет пустым местом. Достаточно! Она была пустым местом всю свою жизнь, местом, которым помыкали, управляли и пользовались, как вещью. Хватит. С неё достаточно! Она будет не хуже Английской Львицы, не хуже белокурых близнецов! Она проведёт свою историю нитями по поверхности океана… Аристократы были не лучше и не хуже бедняков. Впрочем, положа руку на сердце, аристократам всегда лучше жилось, и если бы Еву спросили выбрать сейчас — она бы всё равно предпочла быть дворянкой. Всяко лучше, чем месить грязь в бедняцких районах. С другой стороны, это так несправедливо. Она плашмя ляжет, но достанет эту чашу чертову капитану. А потом что? Ей вдруг кажется, что все её идеи бессмысленные и не имеют конкретной цели. Ну достанет она ему эту чашу, и дальше что? Что она будет делать дальше? Она ведь совсем одна! Одна и превращается в жестокого зверя — хотя бы потому что крики в трюме её не беспокоят уже от слова совсем. Сначала, прямо после абордажа и захвата Еву одолела бесконечная эмпатия — так ярко она увидела в отражении женских глаз свои собственные, что замерла каменным изваянием на палубе. Молодая фрейлейн, худенькая, словно тростинка, и длинноволосая, кричала и плакала, и Еву едва ли не вырвало от чувства жалости, тревоги и бесконечной скорби. Она стояла, упершись задом в рею, и смотрела на то, как жгучие слезы текли по бледному лицу, смотрела на то, как девушка кричала, вырывалась и просила пощады, как это делала когда-то она сама. Её крик — высокий, истошный, жалостливый, всегда будет снится ей по ночам. И напоминать Еве — она ведь ничего не сделала и стала соучастницей. Дорога пирата проложена немыслимыми жертвами, а она верила, что без этого обойдётся. У неё сердце колотится, и руки мокрые — страх и безумное чувство стыда накрывают с головой. Скрип ступенек. Тревожно море омывает

КОРАБЛЬ.

Легко, быстро и почти не издавая звука в портовую часть поднимается Аквилон — она старается про себя называть его именно так, пытаясь хоть как-то его очеловечить. Странные одежды — брюки до щиколотки, кожаный ремень, белая рубаха с свободными рукавами. Еве вдруг кажется, что он полон аристократической изящности с какой-то мимолетной усмешкой. Кажется, такими манерами обладали юноши её двора. Он подходит слишком близко — она видит, как глаза его сливаются с оттенком океана. Русые волосы всё время в движении от ветра, падают ему на глаза и брови. Лицо усыпано игривыми веснушками, а губы — тонкие, словно мазок искусного минималиста, — изгибаются в осторожной улыбке. Ей от него некомфортно. Он словно самый сложный ребус, который никто не сможет разгадать. А если и разгадает — ничего не найдет внутри. Ева упорно делает вид, что его не замечает. — Мне жаль. Вдруг раздается из его уст, и девушка смотрит на него неверующе. — Но не настолько, чтобы передумать. — Заканчивает свою фразу юноша, и Ева понимает, что этого она и ожидала. — Что будет, если ты не будешь есть? — задает вопрос смело. Аквилон упирается руками в борт корабля и смотрит на её лицо неотрывно, пытаясь что-то увидеть — для Евы это игра, и она ведет себя так, словно происходит ровным счетом ничего. — Я стану кем-то не умнее акулы, плавающей за бортом, — наконец размыкает губы Аквилон. — Человеческая плоть позволяет мне быть собой всего несколько недель. Потом я вынужден снова стать… тем, что люди называют Морским Дьяволом. И чем дольше я нахожусь в этом теле, тем глупее, примитивнее и приземлённее я становлюсь. Действую, как животное. Забываю о том, кто я и что я. — Значит, ты помнишь, кто такой? — Лишь за последние пару десятков лет. Не раньше этого. Ева вдруг понимает, как много у неё вопросов! Она бы задавала ему их круглые сутки и внимательно слушала каждый ответ. У него приятный, размеренный голос… Аквилон думает, прежде чем выдать слово или два — он мог бы читать стихи или рассказы, она уверена, многие были бы заворожены равномерностью и глубиной его произношения. Он напоминает ей Итана. Ах, милый, нежный Итан… — Это поразительно, — отвечает Ева, завороженная. — Сколько же тебе лет? — Я не старею с того момента, как меня прокляли. Возможно, мне лет сорок. Но я не уверен. Время течет немного иначе, когда у тебя в руках силы океана. — Он смотрит на свои руки, словно вот-вот на них вырастут цветы. Мужчина, превращающийся в жестокого хищника? Человек, изуродовавший легенды о русалках? Или просто жертва? Нет, последней он не был. Возможно, был когда-то, но он выжил и приспособился быть хищником. И, как бы прискорбно это ни было, Ева его понимала. Но не значит, что сочувствовала или оправдывала. — Почему ты отказался от меня? — казалось бы, вопрос, что волновал её больше всего. Юноша тяжело вздыхает. — С твоей кожей было что-то не так… она словно отравила меня. Аристократки пользуются разными маслами и ароматами для кожи, которых нет у бедных девушек. Думаю, в этом причина. Знаешь, это тяжело… — говорит он, но она прерывает: — Перестань. Это твой выбор. — Жестко обрывает она. — Убивать юношей и девушек — твой выбор, на худой конец. Ты мог выбрать быть жертвой до конца, стать животным окончательно, жить в морях и губить неудачливых моряков и уж точно не мучиться страданиями своей совести. Но нет. Аквилон смотрит неотрывно. Кажется, он сейчас набросится и загрызет её. Ева уверена, что в этот раз он не подавится — недели минули со дня, когда она втирала в кожу травы и ароматные масла. Он двигает челюстью вперед, вдруг понимая — все его манипуляции, игры в жертвы, они рухнули ещё на самом подходе. Ева — не дура. Она разрубила его на куски. И даже в лице не изменилась, продолжая: — Ты — наижесточайший мужчина, хуже всех, кто есть на этом судне. Они убивают в битве за свою жизнь, а ты убиваешь, только чтобы удовлетворить свою прихоть — встать на ноги, трахнуть пару шлюх, нажраться рома и сделать вид, что это жертва во имя чего-то великого? От нее пар исходит, пламя, ярость — она вскрывает его, словно врач труп с загадочной смертью. — Ты жалок! А самое ужасное из этого — что ты манипулируешь буквально всеми, кто ходит по этой палубе. Даже не так. Ты торгуешься с ними. Бедная человеческая душа в обмен на твои силы, дарованные проклятием. Не могу поверить, что кто-то настолько низкий может ещё и оправдывать свои поступки. Она идет в наступление, а Аквилон чувствует как у него начинает ломать тело: — Не прикрывайся добродетелью. Она рубит по нему едва ли не ножом из слов. Они сыпятся из неё с невероятной для аристократии щедростью. — Зверю оно ни к лицу. Море шумит за бортом. Они стоят, смотрят друг на друга — у Евы развиваются полы платья, а у него колышутся русые волосы. У него взгляд — как на угрозу. Верно. Ведь теперь она стала для него опасна.