Жизнь после любви

Думая об Асоке, Энакин всё больше жалел о том, что всё внимание уделял Падме. Не думал о том, что происходило в жизни бывшей ученицы. Он ругал себя за то, что не интересовался её жизнью, когда она покинула орден. «Как я мог? Она же была моим близким для меня существом, очень важной для меня. А я её бросил, не поддержал, не помог. Был слишком обеспокоен нашими с Падме отношениями. Как я мог быть таким подлецом и предателем? Она бы со мной так никогда не поступила. Асока не получила от меня поддержку. Моя ученица всегда была рядом со мной в самые тяжёлые моменты, а я даже не подумал о ней. В то время пока я сражался за пустые отношения с Падме, Асока страдала и мучилась по вине этого урода Лакса.» Теперь уже Энакин мучился не только от боли предательства любимой, а ещё и от собственного эгоизма по отношению к Асоке. Чем больше он думал о ней, тем сильнее ощущал себя подлецом и предателем. К этому чувству примешивалась ненависть к Лаксу. Как же он ненавидел этого придурка, который так ужасно обращался с такой замечательной девушкой. Энакин знал, что значит мучиться от несчастной любви и понимал, что испытывала Асока. При чём Лакс много раз бросал её и возвращал, держал на коротком поводке. Звал её, когда она была ему нужна и прогонял, когда надоедала. Девушке приходилось испытывать страшные мучения, каждый раз как любимый игнорировал её. Но надежда возвращалась к ней, когда он снова возвращал её. Это были настоящие эмоциональные качели. Отношения по кругу, без начала и конца. После каждого разрыва, она надеялась на очередное примирение. Это самые тяжёлый вид отношений. При полном разрыве, можно пережить это, а при таких отношениях, нет ощущения законченности, кажется, что каждый раз всё возобновится. Отношения, которые давно закончились, но они не могли отпустить друг друга. И несчастная девушка не выдержала это. Энакин её очень хорошо понимал. И сейчас мучился от чувства вины за то, что не смог ей помочь. Не думал о душевном состоянии Асоки, даже не интересовался, что с ней стало. По своей вине, он потерял того, кто мог бы его поддержать в такой сложный период. И он всё больше и больше вспоминал, как хорошо и весело им было вдвоём. Ему ни с кем не было так легко, как с этой девушкой. Он чувствовал с ней душевное родство, как ни с кем другим. Как же ему сейчас её не хватало. Энакин мечтал бы увидеть Асоку, услышать её голос, скучал по ней. Он начал осознавать, что ещё тогда, когда они проводили много времени вместе, его чувства к ней начали меняться, стали более глубокими, чем учителя к ученице. Чем-то большим, чем дружба. Но он был настолько поглощен любовью к Падме, что не дал шанса этим эмоциям. Сейчас страдая от несчастной любви, он мог сколько угодно убеждать себя, что чувства к Падме были иллюзией, но разум не мог переубедить сердце. Он продолжал думать об этом вопреки всему. Любящие люди слабы. Их унижают, втаптывают в грязь, а они всё не верят. Очень трудно поверить в такое. Внутри него всё ещё жила безумная надежда, что это страшный сон, а на самом деле Падме его любит, и у них всё хорошо. Сердце сжималось от страшной боли, когда он думал об этом. Хотя знал, что любимая нанесла ему смертельное ранение, причём ни сколько физическое, сколько душевное. Если рана могла зажить, то он был уверен, что душевная никогда не заживёт. Если бы с ним рядом была его лучшая подруга, бывшая ученица, которая всегда могла понять и поддержать, ему стало бы легче. Энакин был уверен, что Асока, единственная, смогла его выслушать и понять. Но её не было и никогда не будет. И от этого осознания, ему становилось ещё больнее. Энакин сжал зубы, чтобы не застонать вслух от боли. «Асока, Шпилька, как же без тебя плохо, как больно. Ты меня оставила, как же ты могла? Нет, я не должен думать о себе, я — эгоист. Мне тебя так жаль, как я мог не поддержать тебя? Сам отпустил самого важного, дорогого и верного мне человека. И остался один. Асока, ну почему так?». Энакин так и не смог никому рассказать о том, что его мучило, это было невозможным. Он всё держал в себе, тяжёлые воспоминания сжигали его изнутри, от этих эмоций ему становилось трудно дышать. «Могло ли это быть любовью?», — спрашивал себя Энакин, — «ведь мне с ней было так спокойно, хорошо и весело, как ни с кем. Не нужно было притворяться другим человеком, можно было оставаться собой. Она принимала меня таким, в отличии от Падме, под которую всегда надо было подстраиваться. Может быть это и есть любовь, когда тебе спокойно с человеком? Конечно, мне тогда казалось, что я не испытывал к ней такого влечения, как к Падме, но всё потому что никогда не позволял себе даже думать о ней в таком плане. Я же был женатый человек, верный муж. Поэтому к Асоке относился, как к подруге, даже к сестре, не позволяя себе никаких лишних мыслей. Даже не давал им шанса, если они и появлялись где-то на границе сознания. Как тогда, когда я обнял её на Мортисе. Ведь если быть честным с собой, для меня это были вовсе не дружеские объятия. Я тогда почувствовал то, что в норме не должен чувствовать женатый и влюблённый парень. Это было настолько прекрасно, необычно, непохоже на то, что я испытывал раньше. Мне хотелось большего. Поцеловать её. Прижать к себе. Узнать какого это быть с ней. Ощущать её тепло. Этот момент был невероятно чудесным. Но я отогнал от себя эти мысли. Я же любил Падме, я не имел права даже думать о чём-то подобном. Тогда я решил, что всё дело в нервах и волнении за Асоку. Но как же мне хочется сейчас вернуться в тот день. Я бы поступил совсем по-другому, я бы её никогда не выпускал их объятий». Воспоминание миссии на Ондероне было особенно тяжелым. Энакин всё время спрашивал себя тогда, как так получилось, что он это допустил. Не смог уберечь ученицу, позволил ей выполнять задания одной, без него. А она получила ранение и мучилась от чувства вины. Хотя Энакин знал, что на самом деле, в этом был виноват он сам. Как ему хотелось тогда подойти к ней, обнять и больше никогда не отпускать. Но такое поведение же недопустимо для джедая, поэтому пришлось сдержаться, и как всегда изображать равнодушие и держать нейтральное выражение лица. Поэтому, единственное, что он смог сделать, это положить руку на её здоровое плечо и спросить с волнением: — Шпилька, ты как? С тобой всё в порядке? Расскажи мне, что произошло. Но Асока не могла ответить. Её эмоциональная боль была так сильна, что она даже не могла говорить. Энакин понимал, что она многое хотела бы ему сказать, ощущал все её чувства, эмоции. Она считала себя виновной в то, что не смогла спасти Стилу. Он прекрасно понимал её эмоции, это настолько тяжело, не просто стать свидетелем убийства человека, но ещё и считать себя виновным в его гибели. Для юной девушки это могло стать очень серьёзной психологической травмой. И бесполезно было убеждать себя, что джедай должен быть готов ко всему и иметь выдержку всё преодолеть. Но все доводы разума были отвергнуты сердцем. Она же живое существо, а не робот. И Энакин очень тревожился за Асоку. Он уловил её ощущения в Силе, взял на руки и отнёс на корабль, понимая, что теперь больше не оставит её. Когда они остались одни, Асока разрыдалась. — Учитель, почему это произошло со мной? Отчего именно я оказалась там? Почему я убийца? — спросила Асока со слезами в голосе. Эти слова заставили его сердце сжаться от боли. Он не хотел, чтобы она себя так чувствовала. — Шпилька, не говори так, — ответил Энакин — Ты не должна обвинять себя. Да, я понимаю то, что ты тогда чувствовала и что происходит с тобой сейчас, но пойми, главное не то, как всё выглядело в чужих глазах, а то, с каким умыслом ты сама совершила это. — Но я ненавидела её, порой даже желая смерти, — откровенно призналась Тано, видимо, понимая, что уже нечего терять — И вот вышло так, что именно я стала последним человеком в её жизни. — Человеком, что до последнего, рискуя своей жизнью, пытался спасти её, — горячо убеждал её Энакин — Не твоя вина, что ты этого не сделала, главное то, что ты хотела тогда именно спасти, а не убить, ты не думала об этом в тот момент, за то сама запросто могла бы погибнуть, выстрели враг с другого края или расстояния. Представь, что было бы, погибни вы обе, никто бы и не узнал как было на самом деле. — Вы правда не станете меня обвинять? — спросила Асока с робкой, едва зародившейся надеждой, слегка повозившись на его плече. — Никогда, я хорошо знаю какая ты и твои намерения никогда не были для меня секретом, иначе я никогда не смог бы доверять тебе, поэтому, даже не думай себя казнить, — произнёс он как можно более ласково и с пониманием — Сейчас тебе лучше подумать о том, как бы скорее выздороветь, я помогу тебе, чем сумею. — Спасибо вам, я знала, что вы не оставите меня в беде, — ответила Асока уже почти спокойно. Потом Энакин понял, что она и вовсе задремала, свесив голову с плеча на грудь наставника. Энакин не возражал, и когда корабль приземлился, осторожно вынес оттуда Асоку и принёс в их комнату, где немедля устроил на кровати и закрыв одеялом. Он помнил, какую тревогу испытывал тогда за неё. Не мог отойти не на минуту, остался рядом с ней, сидя в кресле. Асока плохо спала, во сне, она ворочалась, стонала, вскрикивала. Энакину было очень больно за неё. Он, как будто сам испытывал все её эмоции. Кроме того, он испытывал бесконечную нежность по отношению к ней. Он не знал тогда, чем было продиктовано это чувство. Решил, что от тревоги за ученицу. Он не стал анализировать своё состояние, было не до того. Вместо этого, Энакин, чтобы успокоить её, подвинул тогруту к стене, и сам устроился рядом, обняв её одной рукой со спины. Он давал ей понять, что всегда будет рядом, и не даст её в обиду. В тот момент ему казалось, что сделал так именно поэтому, чтобы защитить и успокоить. Сейчас, он осознал, что дело было не только в этом. Тогда, лёжа рядом с ней, он чувствовал её тепло, аромат карамели, и был нелогично, нереально счастлив. Ему захотелось прижаться губами к её коже, и он не смог удержаться от этого порыва. Осторожно, чтобы не разбудить поцеловал в шею, чувствуя нахлынувшую волну тепла, покоя, нежности, и чего-то ещё, о чём не хотел думать. Аккуратно опускаясь губами ниже, к плечу, он таял от ощущения щемящего сердце, робкого, сладкого счастья, какого никогда ещё не испытывал. Ему было легко и спокойно. Однако он не дал волю разгоравшемуся внутри огню. Заставил себя подавить жар, что бежал по его венам. Убедил себя, что в этом нет никакой угрозы для его брака, и всё, что испытал было лишь тревогой за ученицу. Как раз на следующий день после этого он менял ей повязку, наслаждаясь прикосновениями к её нежной коже. Вначале он много думал об этом, пытался анализировать свои чувства, но потом решил сосредоточиться на их с Падме отношениях. Они в то время часто ссорились, и ему казалось, что брак трещит по швам. А развода Энакин бы не вынес. Он всегда был уверен, что не сможет жить без неё. «Возможно ли, что я поэтому не озаботился судьбой Асоки, когда она ушла из Ордена? Может быть я подсознательно боялся, что возникшее чувство может стать угрозой моему браку с Падме? И не хотел допустить этого. Каким же тогда был идиотом. Отпустил самое дорогое, что было у меня в жизни». «Я предал её и бросил, так же как и все остальные. Интересно, она тогда возненавидела меня? Мы с ней даже не смогли нормально попрощаться. Она, наверное, очень обижалась, что я повёл себя, как подлец, и не виделся с ней. А я всё оправдывал себя большим количеством работы и Падме. В то время, как Асока чувствовала себя преданной всеми, кого любила. А я же, как учитель, пусть и бывший должен был думать о ней. Какой же я — идиот». Мысли об Асоке, о своей подлости по отношению к ней, и о любви которая могла бы у них быть, Энакину стало ещё хуже. Он отчаянно скучал по тому чего не было, и никогда больше не будет. «Прости меня, родная, прости за то, что я был таким невнимательным, не смог распознать, кто любил меня на самом деле. Увлёкся этой надменной аристократкой, и потерял тебя. Милая, любящая, такая добрая и искренняя».