Жить, пока не сдохнешь, раз уж приходится жить.

Из бара они выходили изрядно пьяные и не в полном составе, Горшок, подцепив какую-то девчонку, унесся с ней еще полчаса назад, а Андрей в компании ребят и Маши остался запивать выходные. По законам небогатых времен, номера в отеле у всех, кроме Маши, были на двоих, раздельные узкие кровати с неудобными матрасами, скрипучие полы и шатающиеся тумбочки: все по классике. И свой классический ключ с бочонком и номером 23 Андрей крутил на пальце, идя по коридору до номера и насвистывая странное попурри из их концертных песен. Сегодня номер всю ночь будет в его распоряжении, пока Горшок не решит припереться к утру, а значит, можно было бы тоже поймать какую-нибудь девчонку, развлечься, отдохнуть и забыться, но Андрюхе было слишком лень – алкоголь отлично расслаблял и снимал напряжение, поэтому шатающееся тело требовало не секса, а сна, желательного долгого и без сновидений. Увидеть этот сон Князю, правда, было не суждено. Правило галстука, типичное для жителей общаги, ни Андрею ни Мише было не знакомо, первому в силу того, что в общаге жить не довелось, а второму потому что в сквотах панков никто особо не заморачивался закрытием дверей. Вот и Миша не заморачивался, потому что первое, что Андрей увидел, открыв дверь номера, это нависающую над растрепанной девчонкой фигуру Михи, без одежды и явно без стыда, потому что никакой реакции на звук провернувшегося в замке ключа не было ни у нее, ни у него, только Андрей стоял как вкопанный пару секунд и смотрел, пытаясь понять, что за эмоция вспыхивает в нем следом за стыдом. Так и не понял, сделал пару шагов назад, прикрыл за собой дверь и снова провернул в ней ключ с бочонком. — А я думал, что они ну, к ней пойдут, — оправдывался Князь перед Шурой и Балу, сидя на краю кровати одного из них, в их общем номере. — Да я тоже думал, — Балу неловко скривился. — Да ладно тебе, че, жопу его не видел что ли! — Да не, я ниче, просто… не ожидал. — Хуйня это все, ну притащил бабу, ну пехает ее. Миха же в своей постели ее не оставит, ща покайфуют вдвоем и разойдутся. А ты пока тут посиди, хочешь, придумаем че, кровати сдвинем, места побольше будет. — Да не, если вы спать не собираетесь, я посижу да еще раз пойду попробую. — Ага, чтобы в этот раз застать ее сверху, — ржет Щиголев. — Иди ты! — Да че иди, радоваться надо, бесплатную порнуху посмотрел. — Ну не с Михой же! — Отфыркивается Андрей. — Да какая разница с кем, девка-то симпатичная. И задница у Горшка вроде ничего. — Сань, — Андрей машет в его сторону рукой и делает глоток коньяка из бутылки. — Вас где таких всех берут? — Каких? — Балу откидывается на кровать и раскидывает руки в стороны, устремляя взгляд в желтеющий потолок дешевого номера. — Да таких, с комментариями про классные мужские задницы. — А че, кому еще задницы мужские нравятся? — Да Михе! — Ему все задницы покорны, — Щиголев забирает из рук Андрея бутылку и делает глоток следом. — Все да не все, — ржет следом Балу, а Князю остается только глаза закатывать. Неужели он один тут от гомосексуальных идей кривился? Да и кривился ли теперь или уже кривил душой? — Он мне телегу загонял про всю эту свободу, сексуальную и выбора, вся хуйня, — Андрюха решает, что если начал, то, может, стоит продолжать? Обсудить это с ребятами, понять, в чем же он так не прав и почему его эта тема так цепляет, тогда как Сашки, оба, сводят все к шуткам и улыбаются. — О-о! Миха на конька своего опять присел? — Опять? — Андрей даже разворачивается к Балунову, наклоняя голову от интереса. — Да ему периодами в голову что-нибудь взбредет, и он начинает эту телегу. Мол, с мужиками спать нормально, бабам с бабами тоже. Он со школы хуйню эту гоняет. А я че, против что ли? Спи с кем хочешь. — Ага, — Шура протягивает бутылку Балу и вставляет ее ему в ладонь, чтобы тот не садился, а мог продолжать лежать. — Я ему тоже как-то сказал, когда он втирал эту херню, что мне мозги можно не канифолить, я как не ебал, что там в чужих спальнях происходит, так и не хочу. — А что-то типа там… природы, ну, что вроде как, не нормально это? — Уверенность той линии, что еще пару месяцев назад гнул Князь Горшку, теперь померкла, а во фразах появилось все больше вопросительных интонаций. — Нормально? Андрюх, ты где нормальность в наших жизнях углядел? — Балу аж сел все-таки и залился коньяком. — Не знаю, странно это, мужики с мужиками… — Ага, а внезапная голова – нихуя не странно, да? — Ну это ж песня! — И че? — Ну а это жизнь. — Ой, Князь, не заливай. Тебе вот как трахаться нравиться? — Ну, по-разному. — Ну нравится девчонкам лизать? — Ну… нравится, что им нравится. — Во, видишь. А кто-то тебе бы за это предъявлять начал. Потому что не по-мужицки это, в пизду языком лезть. — Ну это ж в пизду… — Да хоть в жопу, Дюх, все, что за закрытой дверью – не наше дело. — Ну ты прав, наверное. Просто я с тех пор, как мы с Михой об этом поговорили, все думаю и думаю, и никак понять не могу, как вам так легко это дается. Ну, принятие все. Типа, неужели ты можешь представить, чтобы тебе мужик нравился? Или Михе? — Ну, Михе могу, себе нет, прецедентов не было. Но ты мне лучше другое скажи, вот ты, если бы узнал, что я там или Сашка с мужиками спим, ты бы нам в морду дал? Или из группы заставил уйти? — Да нет, ты че! — А дружить с Михой бы перестал, если бы тот вместо бабы в вашем номере мужика трахал? Андрей, к своему стыду, задумался, но не над тем, дружить или не дружить с Горшком после такого, а над тем, почему саднящее чувство, которое возникло в нем вместе со стыдом, сейчас разгорелось еще сильнее. — Не, не перестал бы. — Ну и чего ты тогда голову ломаешь над этой темой? Часа через два крайне сонных разговоров и спустя давно допитую бутылку коньяка, в номер тихо постучали. На пороге перед открывшим дверь Саньком возник Горшок, разморенный, растрёпанный и с тупой улыбкой. — Это, а Князь у вас? — Ага, — Андрюха сонно махнул ему с постели Балу, не поднимая головы. — Это, ну, — Миша смущённости почесал затылок и пожевал губу. — Ты спать, блин, пойдёшь? — А че, номер до утра нужен? Могу тут поспать, — Андрей все ещё не поднимался с постели. — Не-не, я за тобой пришёл. Она ну это, ушла. — Че, не понравилось? Ребята тихо засмеялись, а Миша обиженно надулся, продолжая жевать верхнюю губу. — Да причём тут! Ну… просто подумал, что надо тебе сказать, ну чтоб ты не спал тут это… не в своей кровати типа. — Андрюх, кончай над ним измываться, — Балу обнял Мишу за плечи и подтянул к себе, с долей иронии глядя на него и будто ведя с ним мысленный диалог. — Он ещё и трезвый, походу. Глянь! — А я че! — Князь нехотя закряхтел и поднялся с кровати. — Иду, лады. — Да я не подумал, ну, что она это, не к себе зовёт. А потом мы вышли, а она мне говорит, мол, мамка дома, брат, ну я охуел, и мы в Отель двинули. А как я тебе скажу, ну что она это, не к себе звала. А? — Да забей, — отмахнулся Андрей, потирая глаза. — Пошли, я спать хочу – пиздец. — Мужик, ты прости ещё раз, ну это я, — Миша издал тихий смешок, выворачиваясь из объятий Санька. — Не подумал. — Пошли уже, балбес, — и, хлопнув Мишу по плечу, Князев потопал из номера тяжелыми шагами. — Спасибо, ребят! — Да не за что, Дюх! — Отозвались оба и закрыли дверь. — Звиняй, — Горшенев не прекращал. — Харэ, Мих! Забили, забыли. До номера они шли в стыдливой тишине, Андрей, пьяный и сонный, говорить не хотел, потому что не о чем было. Миша в смущённости молчал, стыдливо потупив взгляд. Ему не было стыдно, на самом деле, но он играл в эту игру для Князя, потому что почувствовал, ещё осознав, что Андрей не возвращается в номер, что тот вряд ли был доволен увиденным. А Миша что, ему не впервой такое: ну застали его с девчонкой, а что такого-то? Что естественно, то не безобразно. Только вот перед Князем было стыдно не за то, что он их видел, а за то, что Андрюха спать хотел, ещё в баре ныл об этом, а Горшок как всегда проигнорировал, напрочь забыв обо всем, когда представилась возможность забыться. — Че, правда протрезвел уже? — Спросил Андрей, когда они вошли в номер. — А че, не видно? Трезвым Миша и правда был совсем другим, светлым, улыбчивым, разговорчивым и вечно каким-то сбитым с толку: ссутуленные плечи, виноватый взгляд огромных глаз и очарование улыбки. В нем таком, не сценическом, жизненном, было что-то от невинности ребенка, и Андрея, что пьяного, что трезвого это очень цепляло, особенно оттого, наверное, что Князь редко теперь видел Мишу таким. — Ви-идно, — протянул Князь и прошлепал уже босыми ногами до окна и открыл его настежь, чтобы проветрить пахнущую потом комнату. — Че, не поставился даже? — Андрюх… — Че? — Давай не, а? — Да че ты, давай да. — Ты ж знаешь, это все для башки, для творчества, свободы. — Ты заебал со своей свободой, Мих. Знаешь, где у меня сидишь? — Андрей развернулся и коснулся ладонью горла. — Вот тут, понимаешь? Меня твоя свобода заебала! Свобода вмазываться? Свобода трахать кого попало без толку? Сдохнуть твоя свобода? От СПИДа? Или от передоза? — Андрюх, — в глазах Миши мелькнула старая, плесневелая тоска. — Че Андрюха-то? Ты мне голову морочишь свободой своей! У меня в башке только и есть, что твоя болтовня. Сидит во мне, понимаешь, как вирус какой. Мужики, бабы, наркотики. Свобода – это заебись, Мих, но у любой свободы границы есть. Делай что хочешь со своей жизнью, жизнью, слышишь ты, блядь, жизнью, Миш! А не всей хуйней этой. — Я же ничего… — Ничего что? Сейчас не принял ничего? Праздник какой, охуеть. Смотрите, Горшок чист. Сколько часов продержишься? — Ты пьяный. — Какое разнообразие! Я бухой, ага, в говно, а ты трезвый. А то у нас как обычно? Я твои слюни с кожанки вытираю, а ты только лыбишься или орешь на меня, что я опять не то пою, пишу, говорю. — Да когда я… — Да всегда, блядь. Свобода у него. Свобода! Охуеть. А моя свобода где? — Андрюх, да че ты начал-то. — Да устал я, — Андрей расстегнул брюки и стянул из с себя, подпрыгивая на одной ноге и пошатываясь. — От всего этого устал. Переживать за тебя устал, думать устал про тебя, ты своей свободой наслаждаешься, а я нянькой подрабатываю. — А тебя просил кто? — Миша больше не похож на виноватого, да и на ребёнка больше не похож, злость в нем в ответ на высказанные претензии медленно закипает, отражаясь на лице тонкой ниточкой губ. Но хуже злости боль, которую он испытывает, слыша каждое из произнесённых Князем слов. Так значит он его воспринимает? Не лучше отца. — Да никто не просил! Только я как представлю, что приду в один день к тебе и найду не тебя, а твой труп, меня трясти начинает. Как тебе такая картина? — И че, а если труп? Я же… — А че, если труп?! Ты сам слышишь, что говоришь? Если труп, то мой представь, Мих. — Ты, — Миша отшатнулся и замолчал, присаживаясь на край кровати. — Не твоя судьба, Андрюх. Сдохнуть – это моя судьба. А твоя – продолжать. — И че, ты мне продолжать одному позволишь? Песни самому выбирать, музыку писать? — Не будет меня, чтобы не позволить. — Да завали ты свой ебальник! — Да когда ты уже поймёшь меня. Андрей, мать твою, я жить не хочу, ептыть, не хочу, понимаешь! Я живу этим вот, блин, — Миша показал на пространство между ними. — Музыкой, группой нашей. Но такие как я не стареют, не живут они до пятидесяти, до сорока не живут! Уходить надо рано. — Да кому надо? — Мне надо, — вместо крика Миша склоняет голову и рассматривает свои ноги в дырявых носках. — Не могу я тут. — Ну и заебись, — Андрей стягивает с себя футболку, забирается под одеяло и отворачивается в другую сторону, оставляя Мишу наедине со своими мыслями. Мысли Мише на пользу не шли, явно, потому что под свет желтых ламп пьяный Князев уснул почти сразу, а Миша так и сидел, придавленный разговором как могильной плитой, и думал, не выдерживая собственного сознания. Метод справиться был только один, и сопротивляться ему он не стал, доказывая свои собственные слова и подтверждая все обвинения и подозрения Князя. Уходя из номера прочь, Миша только свет выключил, чтобы Андрею крепче спалось.