Жить, пока не сдохнешь, раз уж приходится жить.

— Миш, — Балу редко мог подловить Мишу одного, но тут, на одной из репетиций, получилось: остальные гоняли за пивом и ещё не вернулись, а Миша сидел и наигрывал новую мелодию на гитаре. — Что за тема опять? — Что, ты о чем? — Растерянный, Миха поднял на Саню взгляд. — Да в туре с Андрюхой. — А че было? — То ли намеренно Горшенев тупит, то ли в дурачка играет. — С той бабой в номере, с ночью той и днём, когда мы тебя выловить не могли. — Устал просто, отвлечься надо было. — От чего? — От всего. — Мих? — Че Мих-то, блин? — Что у вас? — У кого у нас? — С Андреем. — Ничего? — А я слепой по твоему? — А я идиот что ли, блин, к другу клеиться? — Вопросом на вопрос отвечать ты мастак, конечно. Только смотри, сколько раз я тебя в говно видел? — И че? — Миша заржал, подмечая, что опять отвечает вопросом. — Ну много. — Угадай, что ты мне в уши заливал, пока Андрюха в армии был? — И, — собираясь снова задать вопрос, Миша окончательно рассмеялся и отложил гитару. — Слушай, это все хуйня. Я ж не дурак, чтобы яйца катить, да? Андрею это все до пизды, ему девчонку бы хорошую, — он обрисовал в воздухе фигуристый силуэт. — А не, ну, меня. — А ты когда последний раз у него бабу видел? — Ну… были же какие-то. — Были. Давно. Он больше с тобой носится, как с писанной торбой. — Я его спрашивал, не его это. — Ага, он рассказывал, да. А потом бегал за тобой по всем подворотням, искал и бледнел с каждой секундой все больше. Что он там тебе наговорил в тот день? — То же, что ты сейчас, — Миша мрачнел. — Что носится со мной, нянчится. А мне няньки не нужны! Мне хватило! — Да че ты. — Да ниче бля. — Мих, он же это не чтобы тебя ограничить, ну. Не как отец. Он это потому что боится. — Отец тоже боится, мать так говорит. — Да че ты заладил. Отец твой – мудак. А Андрюха просто сам ещё не понял нихуя. — Да все он понял, Сань. Что ему надо – все понял. — Не руби ты с плеча. — А я не рублю. Но че ты предлагаешь? Санек замер, сосредоточенно разглядывая пространство перед собой. — Не знаю. — Вот именно. Закрыли тему. — Что за тему закрываем? — Ребята, хохоча и гремя бутылками, ввалились в комнату. — Да так, ниче. — Открывать надо, и не тему, а вот, бутылочку, — Щиголев протянул Мише бутылку пива. — Давай, услышь божественный звук. И понеслась… *** — Прости, а? — Да я не обижаюсь. — Да знаю я, как ты не обижаешься. Думаешь об этом небось. — Ну думаю, и че? — Я хуйню сказал, Мих. — Да нет, все по-честному было. — Не по-честному, нет. Я не должен был. — Мало ли, че кому ты там должен. Сказал и сказал, забей. Стараясь не смотреть Андрею в глаза, Миша все разглядывал предметы вокруг, стаканы, бутылки, окурки и пепельницу. Все, лишь бы разговор этот как можно быстрее заглох. — Не забью. Ты почти на сутки пропал тогда. — Звиняй, опять из-за меня чуть не опоздали, да? — Да похуй на опоздание, Миш. Я же, — Андрей плюнул на все и пересел к Горшеневу на диван, устраивая руку на его локте, что обратить на себя хоть какое-то внимание. Миша отдергивать руку не стал. — Я извёлся весь. Испугался. — Да, типа сори, как там говорится, ну. — Да не для этого я тему завёл. Мих. Мне потерять тебя страшно. — Ты опять? — Не, не, я не так. Я не хочу тебе отца напоминать, честно. Но я… волнуюсь я, вот че. — Сворачивай, хватит. Остопиздела мне эта тема. — Миш… — Да че Миш! Че вы все как с ребёнком со мной? Баб с меня снимаешь, отчитываешь как подростка, Балу со мной воспитательные беседы проводит. Я вам кто, общий ребёнок что ли? — Нет, просто дорогой человек. — Ну да, дорогой. Охуеть сколько стою нервов, сил, времени. Иди ты, Андрюх… — Миш… — Сколько лет уже Миш, отъебись. У них было много конфликтов, но большинство заканчивались непроговоренным отпусканием проблемы. Не подошёл текст? Жаль, ну и ладно. Не хочешь брать эту песню? Сволочь, но что поделать. Обиды не держались долго, могли храниться в сердцах и вылезать по пьяни, но так, чтобы дружба дала трещину, так никогда не было, до того разговора. Вся разница была в том, что Миша, датый или вмазанный, относился к жизни чуть проще, чуть легче, а трезвым все било без щита под рёбра в самое сердце, и эти обиды, трезвые обиды, не лечились ни временем, ни извинениями. Андрей знал, что скопившаяся в чужой душе боль была основной причиной эскапизма, изменённые состояния помогали Мише справляться с наваливающимся на плечи миром, с тяжестью жизни прошлой и настоящей, и сколько бы он ни критиковал его, все равно понимал, что Миша пришёл к этому не от скуки, не от хорошей жизни. И именно поэтому так тяжело было переживать то напряжение, что искрило между ними теперь, после необдуманных пьяных слов, после всех попыток примирения. Пьяный, Миша даже шёл на контакт, улыбался, смеялся, но смотрел иначе, с грустью и с сомнениями, с вопросами, которые явно задавал сам себе, не в силах высказать Князю все, что болело в гниющей душе. А Андрюха лучше бы послушал, лучше бы подрался, в конце концов, чем терпел бы эту недосказанность и отстранённость. Но ничего не менялось, шли дни и недели, репетиции и концерты, а все было одинаково. Миша в своей вселенной, то спокойный, то шугающийся теней в углах комнаты, нервно отбрыкивался от помощи, советов и вопросов, Андрей сдавался, не в силах больше пробиваться через панцирь. И все больше осознавал: если и дальше так будет, то его собственная жизнь начнёт все больше терять краски и смысл, особые краски, те, что привносил в неё Миша. Не прекращалось и его постоянное осмысление свободы, той самой, с которой все началось, запустилась цепочка философских размышлений третьего сорта. Уже не было так противно думать о чужих поцелуях, о мужиках с мужиками, противно было думать только об одном: о Мише с кем-то ещё. Хоть в чем-то Князь был стабилен. Стабильность эта, правда, разрушилась подсознанием, когда в период бессонницы Андрей, крутивший в голове все эти вопросы, впервые представил себя целующим Мишу, и подступавшая к горлу тошнота не проявила себя никак, напротив, живот скрутило тугим, больным чувством, желанием попытки, ощущением, будто не так уж это и страшно, целовать Горшенёва. Медленные шаги в сторону осознания мелкими трещинами испещрили проржавевшее решето той самой системы, и с тихим шелестом она рухнула, когда кроме столкновения губ Андре представил, как зарывается в мягкие спутанные волосы пальцами и как проводит рукой по чужой спине. И то, что должно было быть шагом назад – Андрей представил себя с любым другим знакомым мужиком – стало шагом вперёд, потому что Миха был прав, как всегда. Важен был не пол, а влечение, которое Андрей испытывал, и очевидно, к Мише он испытывал его куда сильнее, чем к полуголым фанаткам в их гримерках. И все же встать перед зеркалом и признать, при свете дня, что он испытывает, Андрей не мог. Поэтому следующим шагом было по пьяни попробовать, не с Мишей конечно, с кем угодно другим. Шанс, конечно же, как в сказке, нарисовался почти сразу. Очередной пьяный концерт, очередное пьяное зависание в баре после и парень, присевший поболтать. Свобода витала в воздухе, Андрей болтал с ним про родной район, про любимых писателей и старые песни Пугачевой, улыбался, смотрел на улыбку напротив и проверял себя: хотел бы он, мог бы? На практике получилось глупо, потому что Андрюха так и не договорился с собой, а поцелуй, влажный, с привкусом сигареты и шершаво-колючий обоюдной щетиной, , получился смазанным и мерзким, и все, что Князеву оставалось после, это улыбнуться, вернуться в бар с улицы и продолжить пить свой виски, постепенно сливаясь обратно к компании своих друзей. — Понравилось? — Миха возник за спиной, шепеляво шепча на ухо неуместный вопрос. — Что? — Андрей недоуменно уставился на него – такой близости между ними давно не было, та ссора так и не отпустила Горшка. — Ну мужик этот, поцелуй, вся хуйня, — задев друга плечом, Миша втиснулся между Андреем и Шурой. — Как ты?… — А ты типа скрытный до пизды, думаешь? — Не понравилось. — М-м, — Миша даже не смог замаскировать разочарования, поджал губы и закивал, будто Князев доказывал его, Миши, собственное предположение. — Ты прав, я думаю. Ну, насчёт влечения. — К кому именно? — Насчёт того, что это должно быть к человеку, не к тому, мужик он или баба. — А ты умнеешь! Все бы ты так слушал, как эту хуйню. — А я дураком и не был, Мих. Просто… — Не твое это? — Да не, просто опыта такого не было. — Ну есть теперь, смотри. Набирайся, как говорится, опыта. — Да ну нахуй, мне и этого хватило, чтобы понять. Так и помирились: свобода развела их пьяной ночью, когда недовольный Андрей решил высказать все, что скопилось в его больной душе, свобода же свела их обратно, когда пьяный уже Миша не вовремя вышел покурить, и ударившая его обухом по голове ревность стерла все обиды, оставив от них только мусор на листе бумаги и грусть от невзаимности. — Почему, мужик, вот почему, а? - Пьяный Миша спустя две недели в объятиях того же кресла, что и в первый раз, смотрел на Андрея расфокусированным взглядом и жестикулировал с сигаретой между пальцами. — Почему ты решил, что со мной нет, а с каким-то педиком из бара – да? А? — Мих, ну его-то я не увижу больше никогда, а с тобой мне ещё играть. — И как бы это помешало? — Да много как! Ты прикинь, сегодня мы с тобой сосемся по пьяни, а завтра идем концерты играть. — А че изменится, Дюх? Вот скажи мне по-серьезке, че изменится? Ты захочешь меня завтра на репетиции засосать или в штаны мне залезть при парнях? — Миха-а, — Андрей закачал головой, картинно кривясь от якобы неприятной фантазии, у которой был отдаленно сладкий привкус. — А че Миха? — Тебе что ли принципиально так, чтобы я тебя поцеловал, я че-т не понял, — Андрей задумался на секунду и подозрительно покосился на Мишу. — Ты чего добиваешься этого который месяц? — Да я не!.. Похуй, сосись с кем хочешь, я тебе просто по-дружески предлагал. — Еще один такой разговор, и я решу, что нихуя не по-дружески, — Андрей встал со своего места и двинулся к двери. — Я отлить. — А что если и не по-дружески, — шепнул в сторону уже пустого дверного проема Миша.