недорожденный.

Radiohead — We Suck Young Blood.

      И вот он опять здесь один. Молча уставившись в стену, Чонгук сидел на краю кровати. Под его пальцами почти трещала простыня — он вцепился в неё мертвой хваткой, словно она могла чем-то ему помочь. Тишина в комнате прекратила быть отсутствием звука. Она давила на барабанные перепонки изнутри, создавая иллюзию звона — высокого и режущего. В костях, зубах, основании черепа. Да, его выгнали, чтобы он не слышал их разговор. Конечно, Чонгук здесь лишний. Лишняя проблема, лишние уши и рот, который нужно кормить. Только загвоздка: он никогда не хотел этого, и уж тем более, не выбирал оказаться здесь. Ладони сжали ткань еще крепче. Несправедливо. Почему он просто не может уйти, раз лишь создает проблемы для всех здесь? Обычная тоска, похожая на тяжёлое, влажное одеяло, внезапно сменилась: кристаллизовалась во что-то острое и колючее, наполняя внутренности ледяным жжением. Он попытался отогнать это чувство, встал, прошёлся от двери к окну и обратно — пять шагов туда, пять обратно. Его пальцы сами собой потянулись к карману джинсов, чтобы нащупать гладкий пластик телефона, но карман был пуст. Ещё одно резкое, физическое напоминание. Они забрали его телефон. Отключили сим-карту. Объяснили это заботой, безопасностью, предотвращением слежки. В тот момент под гипнозом спокойного размеренного голоса Тэхёна это даже звучало логично. А теперь эта логика рассыпалась в прах, обнажив голый, неприкрытый факт: он был отрезан от всего.

***

      — В тот вечер, когда вы, — «напали на меня». Он проглотил эту фразу. — Со мной был друг, что вы с ним сделали?       Чонгуку было страшно услышать ответ.       — Ах, да, тот парень. Югом, он... — Тэхён замялся лишь на долю секунды, расправляя плечи.       — Юнги, — резко перебивает Чонгук. — Его зовут Мин Юнги, и он был со мной в этот вечер, он…Он жив? — голос надломился.       — Да, Юнги. Мы его не трогали, можешь не переживать.       — Он не ищет меня? — в нетерпении дёргает себя за край футболки. — Могу я как-то связаться с ним? — спросил он, чувствуя, как где-то в груди зарождается огонёк надежды.       — Не можешь. Мы…воздействовали на его память. Он не помнит тебя, — Тэхён приподнимает брови и глубоко вздыхает, явно стараясь подобрать нужные слова, — для него тебя никогда не существовало. Мы стёрли тебя из его воспоминаний. Он не будет страдать и переживать. Твой мобильный пришлось изъять, извини. Нужно исключить любую возможность слежки. Это ради твоей же безопасности.       Тихое, произнесённое шёпотом «Мне жаль» осталось неуслышанным. Чонгук уже хлопнул дверью. Огонек погас, не успев разгореться.

***

      Оставаться в спальне не хотелось. Отчаяние сменилось раздражением, и Чонгук решил выйти в коридор, чтобы успокоиться. Чёткого маршрута у него не было — он не знал, как был устроен особняк. Он шёл вперёд в полной тишине, нарушаемой только скрипом половиц. Стены особняка давили. В развилке коридора его внимание привлекла полоска света, пробивавшаяся из-под двери одной из комнат. Там горел свет. Из-за щели в двери прорвался обрывок разговора. Слов он не разобрал, но голоса... эти голоса он знал.       —…ты сам себя слышишь, Сокджин?! Он нестабилен. Он опасен! — его голос уже не звучал так размеренно, как тогда, в гостиной. Он сорвался на яростный шёпот. — Вы пригрели змею у себя на груди. Никто не знает, на что способно такое…существо. Ещё страшнее, когда оно само не знает свою природу. Я чувствую его запах за версту. Он не вампир. Что, если Клан прав?       — Ты в своем уме?! Джун, тебе там мозги промыли? Как ты можешь... — голос сквозил обидой. Намджун не слышал его. Опять. — Значит, ты предлагаешь выкинуть его за дверь и сказать «спасайся как знаешь»?!       — Я предлагаю быть реалистом! Что, если он не жертва, а ошибка, которая потянет всех нас на дно?! Совет уже узнал, что вы с Тэхёном живы. О Чимине и Чонгуке тоже. Чем вы вообще думали, когда обращали этих двоих? Ладно Чимин, там просто несанкционированное обращение. Но, то, что вы сделали…Недорожденный. Узнать ваше местоположение будет несложно. Они найдут его, выследят, как собаки! И уж поверь, когда они явятся, они сожгут дотла не только его, но и это место, и вас всех вместе взятых!       — Тогда мы спрячем его лучше! — в его голосе впервые зазвенели стальные нотки. — Мы не отдадим его! Мы найдём способ. В этом вся и разница между нами и Кланом, Намджун. Невиновные не должны страдать.       — Пусть он и невиновный, но он всё еще чужак. Вы готовы отдать свою вечность ради него? — перебивает.       — Он живой, и он страдает. Он наш. Мы рискуем, потому что это правильно. А не потому, что это безопасно или выгодно. Иначе за что мы боремся? За право быть такими же монстрами, как они? — с презрением выплюнул. — Ничья вечность не должна стоить справедливости. Или ты, просидев столько лет среди них, как пёс, уже научился их повадкам?       Последняя фраза Сокджина повисла в воздухе обвинением. Раздался резкий, глухой звук — тяжёлый удар, будто что-то массивное и не очень твёрдое швырнули об стену или пол.       Чонгук отпрянул от полоски света, будто она обожгла его. Он развернулся и пошёл прочь, но его ноги вдруг стали тяжёлыми и ватными, будто он шёл не по полу, а по густой, вязкой грязи. Хотелось закричать, но его горло сжалось в судороге. Он забрёл в ближайшую комнату, наощупь нашел выключатель.       Щелчок.       Большое, высокое пространство озарилось мягким, пыльным светом старинных люстр, висящих на цепях. Должно быть, это библиотека. Высокие стеллажи из тёмного дуба уходили вглубь комнаты, их полки гнулись под тяжестью томов в кожаных и тканевых переплётах. В центре комнаты, под самой большой люстрой, стоял массивный письменный стол. Рядом с ним — два кожаных кресла с потёртой обивкой. На столе лежала раскрытая книга, несколько листов бумаги, исписанных плотным, аккуратным почерком, и простой чёрный карандаш.       Чонгук подошёл к столу, его взгляд упал на раскрытую страницу. Книга была старинная, на корейском, но с китайскими иероглифами на полях. Он небрежно перевернул ее. Название на обложке, потускневшее от времени, гласило — «Собрание записей о духах и чудесах». Книга была открыта на истории о «Квисин» — голодных духах, существах, застрявших между миром живых и мёртвых. Они не могли ни умереть окончательно, ни вернуться к жизни, вечно терзаемые неутолимым голодом, который гнал их и делал опасными для всех. Текст описывал их не как злых, а как глубоко несчастных, проклятых собственной природой тварей.       Слова с книги словно сошли со страниц и дали ему пощечину. В глазах блеснула ярость. Он хотел было уже швырнуть эту книгу куда подальше или вырвать ненавистные страницы, но вместо этого этого он приземлился в кресло и взял в руку карандаш. Он водил острым грифелем по полям вдоль строчек.       Чонгук непроизвольно дёрнулся — где-то у входа в библиотеку скрипнула половица. Он обернулся на звук, инстинктивно прикрывая ладонью набросок на странице.       Увидя Чимина, он облегчённо выдохнул. Парень стоял прямо на пороге, молчаливо дожидаясь разрешения войти. Его лицо в мягком свете люстр казалось ещё моложе, а глаза смотрели с нескрываемым беспокойством.       — Чонгук? — тихо позвал он. — Ты что…Что делаешь?       Чонгук опустил глаза на своё творение: он нарисовал клетку. Каждый прут был выведен с таким нажимом, что бумага под карандашом вот-вот должна была порваться. Внутри клетки, в самом её центре, он изобразил себя — сгусток штрихов, клубок сплошной чёрной штриховки, из которого торчали лишь два белых пятна-глаза. Стыд, жгучий и острый, накатил волной. Он не мог это показать.       — Ничего, — буркнул он, отводя взгляд. — Просто… сижу.       Чимин всё же переступил порог, сделал несколько неуверенных шагов в его сторону. Взгляд скользнул по потрёпанной книге мифов, по карандашу в белой от напряжения руке Чонгука.       — Мне жаль, что так произошло.       — Как «так»? — прошипел с явной издёвкой. — Так, что ты укусил меня, и теперь Тэхён запер меня здесь, как бешеную шавку? Из-за этого тебе жаль?, — слова сочились ядом и грязью.       Чимин в ответ на это лишь виновато улыбнулся, присев рядом. Его поза отличалась от позы Чонгука — он залез на кресло с ногами, обхватив худые колени руками.       — Тэхён-хён не такой, как ты говоришь. Он лишь пытается защитить. Тебя, меня. Всех в этом особняке. Он очень старается, — он положил подбородок на тыльную сторону ладони. — Даже если потом сажает…в клетку, — неловко кивает на рисунок Чонгука, с которого он случайно убрал руку. — Потому что клетка это всё, что у него есть чтобы предложить.       Чонгук раздражённо фыркает, закатив глаза.       — Эй, не перебивай. Я тебе тут душу изливаю, вообще-то, — шутливо хмурится, делая ему замечание, и тут же продолжает. — Он обратил меня. Я был сильно болен, умирал в больнице. Я увидел его, когда гулял по коридору после отбоя. Сказал: «Вы можете мне рассказать свой главный секрет? Всё равно я умру и всё забуду». Тогда он только рассмеялся и ушёл, но потом я увидел его на следующую ночь, и ещё раз. Он стал приходить каждый день. Слушал мой бред, мои воспоминания о родителях, о том, как пахнет хлеб по утрам из пекарни возле нашего дома.       — И ему было не скучно слушать эту болтовню? — голос Чонгука смягчился, он крутил карандаш в руках.       — Веришь — каждый раз сидел до рассвета! — он рассмеялся, спрятав улыбку в коленях. — Ни разу не показал, что ему скучно. И от этого…становилось чуть легче дышать. Он тоже рассказывал мне дурацкие вещи. Как в семнадцатом веке какой-то монах варил ужасное вино из хурмы. Как пахнет морской воздух в три часа ночи в Пусане. И когда боль накатывала, я цеплялся за его голос, как за спасательный круг.       — А что было потом? Как он обратил тебя?       — Ох, — голос Чимина уже не звучал так весело, как в начале его рассказа. Он выдержал паузу, перед тем как продолжить, — в последний день…я уже почти ничего не видел, только пятна. И он спросил так тихо, что мне едва удалось расслышать: «Ты хочешь, чтобы это закончилось? Я могу помочь». И я согласился.       Чонгук перестал вертеть карандаш в пальцах. Он просто слушал.       — Я не благодарен ему за вечную жизнь. Он не рыцарь в сияющих доспехах, он… перевозчик. С того берега — на этот. А дальше сам. Я скучаю по родителям каждый день. Знаешь, я начинаю забывать мамин голос, — что-то внутри него даёт трещину, — но я благодарен ему за то, что он тогда сидел у меня в палате. Он не добрый, Чонгук. Но и не злой. Мне за тебя тоже очень обидно. Он просто знает, что снаружи — лес, полный…— Чимин избегает упоминания Клана, — полный волков. И он строит для нас забор. Самый крепкий, какой может.       Чимин замешкался. Встал, отряхнулся.       — Я пойду уже. Постарайся не думать о нём, как о монстре. Он просто уставший человек, который слишком долго живёт, и поэтому знает цену смерти.       Он вышел из библиотеки так же бесшумно, как и вошёл. Взгляд Чонгука снова вернулся к рисунку. Теперь он видел уже не просто клетку. Он видел забор. Грубый, неровный, но прочный. И где-то за этим забором — двух родителей, которые несут цветы к пустому месту в земле. И мальчика по ту сторону, который помнит запах этих цветов, но больше не может его вдохнуть.       Он дорисовал на листе ещё одну деталь. Возле склонённых у могилы фигур он тонкой линией вывел два простых цветка. Две белые лилии для Чимина.